Антагонистка. Акт II

             Илья многозначительно и шумно втянул носом, выпрямляясь в спине. А вот я, наоборот, все никак не могла проглотить хоть немного воздуха.       – Так. Все ясно, – заключил парень, отвернувшись от тойоты «камри», а затем чуть встряхнул меня, чтобы я подняла на него глаза. – Послушай меня, малыш. Сейчас я тебя отпущу, а ты поднимешься к себе домой и будешь ждать маму там. Судя по ее выражению лица, она даже из машины не выйдет, пока я тут. Так что иди, выпей успокоительного и дождись ее. Поговорите вы или нет – неважно. Главное, не нервничай и звони мне в случае чего, ясно? Пиши, шли голосовухи – что угодно, но держи меня в курсе. Я… через подобное проходил и знаю, насколько это дерьмово, поэтому не брошу тебя. Поняла?       – Да, – рассеянно обронила я, вообще ничего на самом деле не понимая – только слушая громко пульсирующую в голове кровь.       – Вот и умница. – Он еще раз крепко прижал меня к себе и покровительственно поцеловал в лоб. – Я рядом, слышишь? Нефизически, конечно, но я на связи, Настен. И я тебя не брошу. Хорошо?       – Да.       – Все. А теперь иди. – И, разжав свои уютные, жизненно необходимые мне сейчас объятия, подтолкнул меня в сторону подъездной двери.       Шла я на автомате, потому что перед глазами по-прежнему стояла сцена маминого поцелуя с этим гребаным врачом. Поднимаясь в лифте, я промаргивалась, трясла головой и шлепала себя по щекам, но картинка приклеилась к сетчатке намертво. А гул в голове только нарастал.       Где-то в глубине души я всегда знала, что отца она не любит. Что с ним она только из-за денег. Или из-за меня. Ну, или из-за того, что у нее нет ни профессии, ни стажа, ни желания работать и жить независимо. Но все эти годы я даже в мыслях старательно избегала так и просящегося на язык слова «содержанка». Почему-то казалась чудовищно оскорбительной одна только мысль: да, моя мать – содержанка, а отец – ее престарелый папик. Ну что за дурацкая крамола, правда? Это же истории откуда-то из другого мира. Про Инстаграм, селебрити и ток-шоу по телику, но точно не про меня. И хотя я часто становилась свидетелем того, как мама флиртует с другими мужчинами, с каким интересом смотрит на молодых и красивых, для меня это все равно было как будто бы не взаправду. Понарошку. Не серьезнее, чем сама я любовалась актерами сериала или строила глазки какому-нибудь пацану ради смеха. Наивное детское сердце мое ничего не смущало, потому что оно точно знало, как в мире заведено: мама должна любить папу, а папа должен любить маму, пусть неодинаково, но сам факт даже не обсуждается.       Ну и что, что мои родители не жили, как Лизкины, а отец никогда не оказывал маме иных знаков внимания, кроме подарков и финансирования? Подумаешь? И хотя я даже припомнить не могла, видела ли их хоть раз обнимающимися – это тоже воспринималось как норма. И хорошо, что не обнимаются – зато не нужно соревноваться с отцом за мамино внимание. Да и вообще вдруг вся эта демонстрация чувств заставила бы меня испытывать стыд и неловкость? Как неловко, например, становилось тем же Лизке и Артему, когда дядя Женя целовал тетю Ларису в губы или шею. Кому такое надо? Никому.       Мир так устроен. Он на этом стоит: мама любит папу, папа любит маму, оба они любят меня, а я люблю их. Пусть с оговорками, пусть с проблемами – в жизни вообще нет ничего идеального, – вот и наш семейный треугольник был весьма своеобразным, неравносторонним, но все равно замкнутым в самом себе. Потому что папа есть папа, он у меня один и важен в той же степени, что и я – намного, намного важнее какого-то там проходимца.       Но вот теперь у мамы появился любовник. Четвертая сторона, которая полностью меняла все, потому что треугольник и квадрат – это разные, сука, фигуры! Разные, разные, блядь, разные!!!       Мама вернулась домой еще через два часа, когда я уже успела переодеться, умыться, прореветься, созвониться с Ильей и даже, чтоб хоть чем-то занять не находящие себе места руки, сготовить и поесть. И вот теперь сидела на кухне, механически переключая с пульта каналы туда-сюда, и смотрела исключительно вглубь себя – на то, как чернеет и отмирает одна половина моего сердца.       – Поговорим? – предложила мама, вставая в дверном проеме.       Я неопределенно повела плечом:       – А есть о чем?       Она замолчала. Помялась какое-то время на пороге, словно решаясь остаться или уйти, но потом все же тихо заговорила:       – Я знаю, что ты сейчас меня не поймешь… – голос ее немного вибрировал, перебирая мои нервы, как тонкие пальцы арфистки трогают струны, – но, Настен. Мне ведь всего тридцать пять. Я еще ужасно молода. Ты, может быть, так не считаешь, но однажды поймешь. Посмотри на меня, – попросила она, но я не пошевелилась. – Мне просто тоже хочется тепла, заботы и внимания. Чувствовать себя красивой и желанной. Женщиной, в конце концов. Ты не представляешь, как я истосковалась по этому чувству… Твой папа, он… ты знаешь, какой. С ним очень сложно. Я… я с ним несчастна, Настен. Ужасно несчастна. И мне бы не хотелось, чтобы ты неправильно меня поняла. Я… очень хочу быть услышанной и понятой тобой. Хотя бы по-женски. Это очень важно.       Я выключила телевизор и прикрыла глаза, слушая, как слова матери ложатся на меня тихо и неспеша, точно снег покрывает землю в безветренную ночь. Ложатся – и тут же тают, становясь просто водой. Ничего не значащей.       Мама выждала два часа, чтобы дать мне остыть, но и этого оказалось мало: внутри меня еще тлела обида, капризная, детская и оттого совершенно глухая.       Мне не было ее жаль. Я не чувствовала ни сострадания, ни солидарности – только ощущение страшной несправедливости. Только обжигающий холод ножа, который мать вонзила между лопаток мне и папе, а теперь стояла и оправдывала это недолюбленностью.       Ладно отец, но неужели я любила ее недостаточно? Мы же были подругами и соратницами – больше, чем просто мать и дочь! Одна семья, вместе, вдвоем против всего мира. А теперь она будет любить кого-то еще? Поэтому она за последний месяц даже ни разу толком не спросила, как у меня дела? Потому что теперь у нее была своя жизнь и ей незачем было жить моей?       Было так больно, что я не могла заставить себя даже посмотреть на нее.       – Ты предала нас, – сказала я севшим голосом, чувствуя, как сухой и землистый на вкус комок распирает горло. – Предала меня.       – Тебя? – удивилась она как будто искренне. – Нет, конечно. При чем здесь ты?       От шока я аж глаза открыла и посмотрела на нее внимательно:       – А разве ни при чем?       Она тяжело вздохнула, покачав головой, и заговорила чуть тверже:       – Я поняла, в чем дело. Настен, твоя детская ревность сейчас совершенно неуместна. Это отношения совсем другого уровня.       – Какого еще уровня? – возмутилась я. – Нет никакого уровня, есть семья! И ты ее рушишь!       – Неправда, – напряглась она явственней. – Я не сделала ничего такого, за что лично ты могла бы меня упрекнуть.       – Ты обманывала меня! Обманываешь отца! Причем делаешь это на глазах у соседей! Что скажут люди, а? Ты… шляешься не пойми с кем и плюешь с высокой колокольни на наши чувства! На мои чувства. Где ты была два часа? Почему не пришла сразу? Потому что сама знаешь, что виновата! И не надо теперь рассказывать, что меня это не касается.       – С каких пор ты так печешься об отце? – возмутилась та. – И какие твои чувства, скажи-ка на милость, я затронула? Не перегибай палку и не бери на себя слишком много.       Ее слова ранили и царапали мне грудь, а ниточка духовной связи между нами натягивалась струной: одно неосторожное касание – и либо зазвенит, либо лопнет. И это вселяло в меня ужас сродни витальному. Потому что мама не понимала – не хотела понимать, – что общего между мной и тем обстоятельством, что она завела интрижку на стороне. А я не могла ей этого объяснить, так как и сама не до конца осознавала. Но зато остро чувствовала ее и боялась, что теперь все будет иначе. Что она вот-вот окончательно перестанет быть моей мамой, а станет любовницей чужого человека. И одна эта мысль застилала весь белый свет.       – То, что произошло, касается только меня и Петра, – продолжала она меж тем гнуть свое, упрямо исключая меня из уравнения. – Наших с ним отношений. Я же объяснила тебе, как обстоят дела, разве нет? Я достаточно времени посвятила тебе и твоему отцу, достаточно хранила верность, но с меня хватит. Наша с ним разница в возрасте просто чудовищна. Невозможно быть счастливой с кем-то, кто старше тебя на двадцать пять лет! Нам буквально не о чем поговорить, он не слушает меня, не воспринимает всерьез, относится как… к малолетке. Его характер портится год от года, он старый, Насть, он… мерзкий и… плохо пахнет. Ты не представляешь, что значит… – она осеклась внезапно, сглатывая ту мысль, о сути которой я догадывалась и так. – А я молодая и красивая. Я этого не заслуживаю. Просто… тоже хочу кусочек счастья, как любой человек – как любая женщина. Я любви хочу, крепкого мужского плеча и…       – …такого же крепкого члена, – плюнула я в нее тем ядом, который в промышленных масштабах продуцировался в моем теле из-за ее жалких оправданий.       – Не дерзи мне, дрянь, – тут же зашипела мать, а я подскочила со стула, готовая к любому развитию событий.       Я не жалела о своих словах. Мне вообще никого больше не было жалко, кроме себя. И единственное, чего мне хотелось, это сделать ей больно – так же больно, как было мне. С той же долей беспощадности, с которой она отгородилась от моих чувств и настаивала на своем, чуть ли не прямым текстом заявляя, что больше не намерена ставить меня во главу угла своей жизни, что ее любовь больше не безусловна. Что я больше не ее маленькая девочка, а отдельная половозрелая особь, которая должна эпилировать промежность, пить противозачаточные и понимать ее «по-женски».       – Хочешь сказать, что я не права? – навострилась я, наблюдая за тем, как стремительно мать чернеет и напрягается пружиной, подобно свирепой кошке, готовой в любую секунду наброситься на противницу и разодрать ее в клочья. – Хочешь сказать, что у тебя там неземная любовь? Этой бачатой ты занимаешься по нескольку раз в неделю? А я все думала, хрен ли у тебя какое расписание странное? То в среду тебя нет, то в четверг. А тут вон что выясняется, у нас ебарь – врач. И работает на графике, да? Неудобно.       – Ты не имеешь права…       – Да неужели?! – вспыхнула я, перебивая ее и окончательно теряя самообладание. – А на что я вообще тут право имею? Молчать в тряпочку и ходить по струнке?! Да слушать твой невнятный лепет про то, как ты страдаешь? Ты сама вышла замуж за человека, который старше тебя на целое поколение! О чем ты думала? Что он, блядь, сраный Эдвард Каллен и никогда не постареет?! Вечно останется статным дядькой в полицейской форме?! Ты сама загнала себя в эти условия, мама, и не смей мне сейчас говорить, что отец чем-то нехорош! Это ты его выбрала, ты легла с ним в постель, ты от него забеременела! Ты… вообще его когда-нибудь любила, скажи честно?       Но на это мать лишь набычилась, крепко сжала кулаки, но не обронила ни слова. Даже не кивнула.       Руки мои опали в бессилии, а на глаза навернулись слезы.       Мир рушился. Самые грязные сплетни, самые оскорбительные предположения – худшие мои кошмары становились явью. И я больше не могла обманывать себя, говоря, что та бесформенная куча в темноте – это просто неудачно сваленные на стул вещи. Нет, там и правда сидело чудовище, и теперь, при включенном свете, оно смотрело на меня с нахальным оскалом.       Ни секунды, ни одного крохотного мгновения в своей прагматичной жизни мать не чувствовала к отцу ничего, кроме отвращения. И легла под него потому, что хотела денег, а не ребенка. Меня не зачали в любви, без меня вообще можно было обойтись, найди мать более простой способ достижения своей мечты о красивой жизни в большом городе. Самый первый миг моего существования был заляпан циничным расчетом, эгоизмом и нравственным упадком, грязный след от которых растянулся на целых семнадцать лет, марая все вокруг и делая все больше людей несчастными.        Новая реальность армейским ножом воткнулась мне в живот и провернулась рукоятью, наматывая внутренности на зубцы. Голова заболела, а прогорклая вязь в горле сменилось тошнотой. На ватных ногах я обогнула стол и поспешила удалиться с кухни, чтобы закончить этот похабный разговор и хотя бы попробовать отдышаться, разложить все по полочкам и пересобрать себя заново. Но мамина реплика прилетела мне в спину на полпути по коридору:       – Ты ничего ему не скажешь, – холодно потребовала она, и я обернулась. – Ты ничего не скажешь отцу ни о том, что увидела сегодня, ни о том, что можешь увидеть впредь. Иначе все разрушишь. Петр вернется к своей первой жене и оставит нас без денег.       – Да? – хмыкнула я, глядя на нее тяжело и хмуро. – А любовник твой ради нас свой «камрик» не продаст?       – Не продаст, – отрезала она жестче, видимо, из-за моего очередного непочтительного упоминания о ее драгоценном врачевателе. – У него своя жизнь и свои проблемы.       – Ну что ж, – картинно хлопнула я себя по бедрам, – наверное, тебе все-таки придется выйти на работу. Очень жаль.       Удивительно, но это хамство мама проглотила. Видимо, гораздо важнее для нее сейчас было другое:       – Ты ничего ему не расскажешь, Настя.       – Рано или поздно отец все равно узнает сам.       – Ничего он не узнает! Ему плевать! Он не проверяет меня, не заглядывает в телефон или ноутбук, не следит за моим расписанием, вообще не интересуется, где я была и чем занималась весь день. Он приходит домой в одно и то же время, и единственное, что его интересует – это готовый ужин, чистый дом и выглаженные рубашки. Все! – она показательно рассекла воздух ладонью. – Так что если ты поведешь себя разумно и хорошенько обдумаешь, как много потеряешь, если выдашь меня…       – А может, ты лучше бросишь своего хахаля? И заживем, как прежде: финансово крепкой, но недружной семьей, полной лжи и ненависти друг к другу. Как тебе такой вариант?       Вообще-то я и не собиралась ничего рассказывать отцу, потому что и сама прекрасно понимала, что этому честолюбивому моралисту только повод дай, чтобы свинтить от нас к пирожкам и котлеткам первой жены и наслаждаться обществом любимой доченьки Иришки. Дерзить матери я продолжала по совершенно другому поводу: она сказала «впредь» – «не скажешь о том, что увидишь впредь». То есть интрижку свою обрывать не планировала.       На самом деле она пришла поговорить со мной не потому, что ее интересовало мое самочувствие, нет. Сходу она завела речь вообще о другом: попыталась выставить себя самой несчастной, самой обиженной, самой нелюбимой – мученицей, которая слишком долго жертвовала и теперь заслужила. Но черта с два я поверю в эту гнилую тему!       – Я не брошу его, – заявила она так упрямо, будто клятый докторишка был лучшим, что случалось с ней за последние много лет. Будто он правда был лучше меня, и моя безусловная дочерняя любовь даже рядом не стояла с тем, что давал ей он.       Я позорно всхлипнула.       – Я не расстанусь с ним, Настя.       – Даже если я попрошу? Даже ради меня? – голос мой звучал до омерзения жалко.       – Даже если попросишь, – подтвердила та, ничуть не сжалившись, и тем самым будто с корнем вырывала из моей груди ту связующую ниточку, что скрепляла меня с мамой всю мою жизнь.       От боли по щекам моим, наконец, побежали горячие слезы, а нос моментально заложило:       – Пожалуйста, мам… Брось его, – взмолилась я. – Останься со мной. С нами… Ну, что мне сделать?       – Что тебе сделать? – деланно удивилась она, а потом грозно свела брови. – Перестать истерить, как капризное дитя, и быть настолько непробиваемой эгоисткой! Тебе сколько лет, шолга ты великовозрастная? Я в твои годы уже из родительского дома уехала и самостоятельную жизнь начала! А потом посвятила тебе и этому браку семнадцать лет своей жизни! Так что хватит, Настя, ты уже взрослая и должна понимать, что я тоже человек и имею право на личную жизнь!       Я замотала головой, вцепляясь себе в волосы и сжимая их у корней так крепко, что, если бы в каждом кулаке потом осталось по темному клоку, я бы даже не удивилась. Под кожей ползали кусачие насекомые, вызывая острое желание дергаться и кричать, упасть на землю и валяться, а еще стучать ногами. И орать, орать, орать. Реветь изо всех сил, громко и жалобно, ровно до тех пор, пока мама наконец не опомнится, не подбежит ко мне и не возьмет на ручки, погладит, поцелует и скажет, что все это неправда и она просто очень неудачно пошутила.       – Я не хочу тебя понимать… – стонала я словно от боли, наворачивая неровные круги по коридору. – Не хочу… Не хочу понимать, почему ты делаешь это с нами. Почему ты делаешь это со мной… Я не взрослая. Я еще не взрослая. Я не готова. Не готова…       В этот момент я с трудом боролась с желанием броситься ей в ноги, чтобы умолять прекратить разрушать мой привычный уклад вещей – мою жизнь и мой мир. А затем попросить прощения, что слишком часто огрызалась на нее в последнее время, была недостаточно внимательна к ее чувствам и комфорту, но впредь я исправлюсь и буду самой лучшей дочерью на свете. Буду любить ее сильно-сильно, чтобы ей не пришлось искать и добирать это на стороне, отворачиваясь от меня так внезапно и резко.       – Прекрати устраивать драму, Анастасия, – цыкнула мама устало. – От нее пахнет дешевизной и фальшью. Ничего страшного не произошло на самом деле. И не произойдет, если ты не наделаешь глупостей, – она наблюдала за моей истерикой с поразительным равнодушием, будто из-за глухого стекла, сквозь которое мои жалкие, неразумные, но совершенно правдивые эмоции не долетали до нее. – Я согласна с тобой, что довозить меня до подъезда Игорю сегодня не стоило, больше этого не повторится. А ты возьми себя в руки и держи язык за зубами. Ни о чем меня не спрашивай, забудь то, что видела, и занимайся своими делами, как это было раньше.       Но не успела я ей возразить, как в зазвонил домофон, и мама тут же сменила тон с равнодушного на угрожающее шипение:       – Иди в свою комнату! И не показывайся отцу на глаза, пока не придешь в себя, поняла меня? Живо!       Ноги меня не слушались, я всхлипывала и без конца вытирала льющиеся слезы с щек, а еще ужасно хотела подбежать к двери, открыть ее – и броситься отцу на шею. Горько выплакаться в родное плечо, извиниться за все, что я когда-либо совершила и попросить дать мне еще один шанс все исправить. Больше всего на свете мне сейчас хотелось напомнить ему, что он моя семья, буквально единственный родной человек и мы должны жить в мире и согласии.       Жгучее желание найти утешение в отце не покидало меня все время, пока я сидела в своей комнате и слушала, как мать встречает его в прихожей, как разговаривает с ним будто ни в чем не бывало, как отправляет мыть руки и переодеваться. Потом они долго ужинали и в конце концов разошлись каждый по своим традиционным местам: мать – к себе в спальню, отец – на диван перед телевизором.       И хотя я понятия не имела, с чего начать и о чем заговорить, все же решилась сделать тот самый первый шаг к примирению, на который должна была пойти, наверное, уже давно. Поэтому, призвав все свое мужество и решимость, подогревая их робкой надеждой, что все у меня получится, я вышла в гостиную, осторожно присела на краешек дивана и украдкой глянула на отца.       В полумраке телевизионного света, в домашней одежде и с пивом, он выглядел очень старым и уставшим. Каким-то чрезмерно большим, с лишним весом и оттого бесформенным, как полуспущенный надувной матрас. Отец дышал громко, с натугой и видимым движением, будто кто-то старался этот матрас накачать, но воздух выходил из него с той же скоростью, что и поступал, только зря агонизируя безнадежно дырявое тело. Я искренне не хотела сравнивать его с тем высоким, статным и красивым доктором, но мысль пролетела через мою голову быстрее, чем я успела увернуться.       Отец на мое появление даже ухом не повел, полностью сосредоточившись на каком-то хоккейном матче и неторопливо поцеживая пиво из стеклянной бутылки. Я посчитала это большой удачей, так как хоккей был достаточно нейтральной, но теперь еще и чудесным образом объединяющей нас темой.       – А кто… с кем играет? – спросила я робко, переводя настороженный взгляд с телевизора на отца.       Тот оглянулся, окинул меня подозрительным взглядом, потом тяжело вздохнул и, снова отвернувшись к экрану, бросил небрежное:       – «Торпедо» – «Акбарс».       Я активно закивала, чрезвычайно обрадовавшись, что услышала знакомое слово и мне есть что еще сказать по теме:       – У «Торпедо» ведь сейчас домашняя серия, да? Я знаю, у тебя тоже есть абонемент, так почему ты сейчас дома смотришь, а не на стадионе?       Он окинул меня еще более странным взглядом, будто видел впервые в жизни:       – Анастасия, чего тебе надо, а? Денег?       Хоть это предположение и обидело меня, виду я не подала, так как в целом прекрасно понимала, почему он заподозрил за мной меркантильные намерения. Чего еще можно было ожидать от дочери содержанки, так? Которая вообще неизвестно когда в последний раз спрашивала, как у тебя дела.       – Нет! – поспешила заверить его я в чистоте своих помыслов. – Я просто… хотела поговорить. Ну там… пообщаться.       – Про хоккей?       – Да! – еще сильнее оживилась я, вне себя от счастья, что он, пусть и неохотно, но поддерживает разговор. – Меня пригласили на матч послезавтра. Со «СКА». И я подумала, что, может быть, ты… объяснишь мне правила? Чтобы я не выглядела…       «ГООООООЛ!!!» – разразился комментатор протяжным воем, а отец подорвался с места, вглядываясь в экран телевизора и стараясь понять, кто кому забил. И судя по его раздосадованному лицу и дерганным движениям, результат его не устроил.       – Пап?       – Твою мать, Анастасия! – зарычал он, отмахиваясь. – Иди нахрен отсюда! Мешаешь!       Сердце мое в последний раз захлебнулось кровью – и вторая его половина почернела и отмерла. Все было кончено.       – В данный момент мешаю? – усмехнулась я сквозь непроходящий горький ком в горле. – Или последние шестнадцать лет?..       Кажется, отец обернулся на мои слова, но наверняка утверждать было сложно, потому что я пулей вылетела из гостиной и заперлась в своей комнате.       Потом металась из угла в угол, безуспешно ища место, где бы приютиться и как бы так выкрутиться, чтобы себя обнять. Но стены комнаты, в которой я прожила всю жизнь, казались совершенно чужими, холодными и неприветливыми – и я поняла, что больше не могу здесь оставаться.       Я наскоро оделась. Буквально в первое, что попалось под руку. Схватила рюкзак и телефон, какую-то мелочь со стола, зарядку и расческу, а потом выскользнула в прихожую. Обулась, закуталась в пуховик, намотала шарф – и никто за все это время не вышел, чтобы посмотреть, куда это я собралась на ночь глядя.       В голове прошмыгнула саркастичная мысль, мол, интересно, на какой день они вообще заметят, что меня нет дома. Но додумывать ее я не стала, потому что вполне логичное и отнюдь не утешительное окончание этой мысли причиняло боль. Сил на это никаких не было: мою грудь нестерпимо жгло от шквала слишком бурных чувств, вынести которые мне представлялось возможным, только если бросить на это все ресурсы своего организма.       Я летела по вечерним улицам, не разбирая дороги, и крупными глотками пила холодный воздух, чтобы хоть как-то остудить неукротимое пожарище внутри.       Город казался чужим и равнодушным как никогда. Прежде мне еще не доводилось сбегать из дома, так что захлестнувшее ощущение тотальной неприкаянности, густо замешанное с чувством ненужности и нелюбви, гнало меня по тротуарам и сквозь дворы подобно бешеному псу с пенящейся слюной на клыках. Я не оборачивалась и почти не смотрела по сторонам, всерьез опасаясь, что если сделаю это, если замешкаюсь хоть на секунду – беспощадное чудовище догонит меня, повалит на землю и разорвет на части.       Не знаю, сколько времени я так металась по темным дворам и залитым электрическим светом улицам, но в конце концов я вдохнула достаточно влажного холода, чтобы остудить голову и все-таки прийти к очевидной мысли: а что дальше?       Куда идти? Денег у меня не было даже на самый замызганный хостел, но и не на улице же оставаться! Первым очевидным вариантом была, конечно же, Лизка, но я сразу его отмела. Потому что наши отцы дружили, и мне неизбежно пришлось бы как-то объяснять свое позднее появление на их пороге. Потом были бы заунывные разговоры и звонки родителям. И что-нибудь там еще. Ради приличия отец, разумеется, за мной бы приехал. Или мать. Но ни того, ни другую видеть я вообще не хотела.       Поэтому набрала Илье. Даже не знаю зачем. Просто больше было некому.       – Ну что там? – раздалось буквально через пару гудков. – Как ты?       Этот заботливый, ласковый, обволакивающий голос вопреки всем законам логики не успокоил меня, а ловко подцепил и содрал чуть схватившуюся на морозе корочку с сердца – я всхлипнула.       – Ты что, плачешь? – насторожился Илья. – Насть, где ты? Что случилось?       – Я… – задыхалась я, чувствуя себя полным ничтожеством, оттого что снова балансирую на грани истерики и не падаю в пропасть исключительно благодаря каким-то сторонним силам, но точно не по собственной воле. – Я на улице.       – На улице? – воскликнул парень. – Сейчас почти десять вечера! Ты чего там делаешь?       – Я… ушла, Илья. Я не могу там… не могу… я не вернусь…       Он вдруг чем-то загремел и вроде бы выругался, а потом снова заговорил в трубку, не скрывая растерянности в голосе:       – Так. Дай соображу… Еще раз: где ты находишься?       Мутным от слез взглядом я обвела округу в поисках знакомых зданий.       В центре города я так или иначе знала все, однако некоторые улицы были чересчур длинными и заканчивались каким-нибудь глухим тупиком средь жилой застройки или начинали ломаться и вилять, так что сходу было не разобраться, где ты находишься и в какую сторону нужно пойти, чтобы уже через пару дворов оказаться в очевидно узнаваемом месте.       Мне пришлось обойти один из домов вкруг, дабы наконец-то прочитать табличку на углу:       – Кажется… кажется, я на… Ильинской.       – На Ильинке?! – ошалел парень. – Как тебя туда занесло вообще?.. Черт, ладно, неважно. Возвращайся на Покровку, поняла? Там светло, куча народу и безопасно. И спускайся в сторону площади Минина. Я тебя там поймаю. Хорошо?       Но вместо ответа я снова всхлипнула, уже всей душой и мыслями находясь в заботливых, оберегающих объятиях этого сильного, здравомыслящего человека, который точно найдет способ мне помочь. Рядом с которым не нужно брать за себя ответственность, ведь он сам буквально руками разведет любую мою беду. И свет, забрезживший в конце того непроглядного тоннеля, по которому я блуждала позднефевральским вечером, был так ослепительно прекрасен, что хотелось рыдать, но только уже от счастья.       – Настя, успокойся, – настоял Илья более строгим голосом, когда услышал еще один всхлип, – и повтори, что я сказал!       Я послушно закивала и смачно шмыгнула носом, попытавшись подобрать сопли и себя вместе с ними:       – Вернуться на Покровку, спускаться к Минина, ты меня встретишь.       – Все так, – одобрительно подтвердил тот. – И телефон из рук не выпускай, я буду звонить, если что.       – Окей.       Его четкие, безапелляционные указания будто бы подзарядили энергией мои дьявольски уставшие ноги, а голова обрела долгожданную и простую цель, к которой можно было идти, а не просто метаться по городу безнадежно потерявшимся зверьком. Дышать как будто бы стало легче, и ночь больше не казалось такой чернильной и безнадежной. Ведь в конце пути меня ждал он. Мой рыцарь, озаренный священным сиянием.       Может быть, именно из-за этого света я и увидела его еще издалека – и тут же сорвалась с места, перейдя на бег. Илья тоже через несколько секунд заметил меня, поспешил навстречу, а потом приветливо раскинул руки в стороны.        Я безоглядно бросилась в его объятия, тесно прижавшись к груди, и только тогда почувствовала себя хорошо. Будто обрела новый дом. В котором меня любят и ни за что не бросят.       – Спасибо, – шептала я запальчиво, зарываясь лицом в вороте куртки Ильи. – Спасибо, спасибо, спасибо…       – За что? – удивился он.       – За все… За все.       – Пожалуйста, – слышимо улыбнулся тот и прижался щекой к моей макушке, чуть покачиваясь из стороны в сторону, будто баюкая.       Потом он терпеливо переждал еще один поток моих слез, ни о чем не спрашивая и на этот раз не требуя успокоиться. Просто крепко обнимал и слушал, как я постепенно выливаю на его грудь остатки своей перебродившей боли и медленно прихожу в себя.       – Тебе есть куда идти? – спросил Илья через какое-то время, когда я наконец затихла.       – Нет.       – Но и домой ты, как я понимаю, возвращаться не хочешь.       Я отрицательно покачала головой и принялась ждать его решения.       – Ладно, давай руку. Пойдем.       Послушно вложив пальцы в его ладонь, я засеменила следом.       – А куда?       – Ко мне.       – К тебе?! – вырвалось у меня ошарашенное, а следом развернулась картина маслом: мама, папа, это Настя, она сбежала из дома и будет ночевать у нас. – Я не пойду! Неудобно же! Что скажут твои родители?       Но на это парень лишь посмеялся:       – Расслабься. Когда я говорю «ко мне», я имею в виду именно «ко мне». Не к родителям.       И тут я вообще перестала что-либо понимать.       – В смысле? Ты разве… живешь отдельно?       – Нет, – пожал он плечами простодушно. – Но квартира у меня своя есть. В собственности она, правда, у отца, но какая разница, так? Моя комната тоже находится в его квартире, как он не устает мне напоминать.       – А как… так получилось? В смысле, с квартирой.       – Ну, он же стройкой занимается. Я рассказывал как-то, помнишь? Вот… выделил мне на будущее квартирку в одной из своих новостроек. Да, знаю, звучит дико пафосно, но уж как есть.       Признаться, это прозвучало бы и вполовину не так пафосно, если бы не тот примечательный факт, что отец Ильи занимался строительством не абы какого жилья, а именно элиток, по типу их собственного дома на Свободе – с огороженной территорией, охраной, камерами и всем прочим. Поэтому удивлению моему не было вообще никакого предела.       – И ты там не живешь?       – А зачем? Она полупустая стоит. Соседей почти нет, наверху ремонт и долбят постоянно. А дома мама, еда и никаких забот. Ну… практически.       – Не знаю, – задумалась я, глядя себе под ноги. – Если бы у меня была своя хата, я бы там тусила чаще, чем дома.       – Я туда прихожу иногда. На день или два. Или вообще просто переночевать.       – Часто?       – В последнее время да, – вздохнул он как-то обреченно. – Когда с отцом поругаюсь. Мы оба вспыльчивые дохрена, заводимся с пол-оборота, так что мама меня часто спроваживает на квартиру от греха подальше. Отца же не выгонишь. – И неловко дернул плечом.       Несмотря на то что Илья говорил о печальных вещах, мне все равно как будто полегчало. В последнее время знакомое чувство общей беды и потому своеобразного родства возникало между нами все чаще, накрепко привязывая меня к товарищу по несчастью сердцем и душой. Вот только чувства, которые мы испытывали по отношению к собственным родителям, были явно разными. Я не знала, хорошо это или плохо и на что, в теории, может повлиять. Но тот гнев, который Илья испытывал к отцу, был почти осязаем. А я, будучи той, кто лишь обижается на отца, мучается, тоскует, но почему-то никогда не злится, замирала в тревожном ожидании других черных чувств Ильи, что прятались за его гневом, подобно заточенными кольями в яме, прикрытой листвой и ветошью.        Мы долго и молча шли по заснеженным почти полностью опустевшим тротуарам, пока в какой-то момент Илья не свернул с главной улицы, сплошь застроенной офисами, ресторанами и бутиками, и повел меня вглубь. Вскоре мы оказались возле красивой двадцатиэтажки с огромными окнами, панорамным остеклением балконов и с теплыми подсветками по всему фасаду. Я послушно следовала за Ильей, безмолвно наблюдая, как он прикладывает магнитный ключ к калитке внешнего ограждения, как спокойно и деловито идет к двери подъезда, придерживает ее для меня и впускает внутрь.       Холл поразил меня своей чистотой и лоском, которые отсылали ассоциациями к лобби какого-нибудь дорогого отеля. Мраморные полы тускло бликовали лампочками нецентрализованного освещения, колонны и стеновые панели выглядели по-настоящему дорого, а возле коротенькой лестницы к лифтам в большом горшке красовалось настоящее декоративное дерево.       Все это вкупе с мыслями про себя, про Илью и теперь еще про пустую квартиру, в которой мы, очевидно, останемся наедине, у меня затряслись поджилки, а недавние печали как бы отодвинулись на второй план.       – Значит, ты… позволишь мне переночевать у себя? – спросила я, пока мы ждали лифт.       – Нет, Насть, прямо здесь тебя оставлю. Вон диван, – фыркнул он, кивая на двухместную кожаную софу напротив пустующей стойки консьержа. – Конечно позволю. Что мне с тобой еще делать?       Его слегка озорной тон, признаться, ясности моменту не придал, так что я задала более конкретный вопрос:       – А ты… со мной останешься? – я бросила на него короткий взгляд, которым, однако ж, успела выхватить улыбку понимания.       – Нет, – ответил Илья успокаивающе. – Просто впишу тебя, уложу спать и пойду домой. А утром вернусь и на свежую голову мы с тобой сядем и решим, что делать дальше.       Я почувствовала укол досады. То ли оттого, что Илья покинет меня в столь тяжелый вечер, то ли оттого, что тема с возвращением домой настигнет меня уже совсем скоро.       – А сколько у тебя соседей? – спросила я, чтобы перебить немного неловкую тишину, когда мы вышли на шестнадцатом этаже.       – Пока одни, – ответил парень, указывая уже выбранным на связке ключом куда-то в конец коридора. – Про остальных не узнавал. Дом сдавался с чистовой отделкой, но большинство покупателей просто ждут, когда здание даст усадку и можно будет сделать ремонт на собственный вкус.       – Значит, им есть где жить? – ляпнула я не подумав.       Отпирая нужную дверь, Илья глянул на меня с многозначительной улыбкой:       – Поверь, людям, кто покупает квартиры в таких домах, есть где жить. – И распахнул дверь, пропуская меня вперед.       Переступая через порог, я едва справлялась с ударившим в живот и ноги волнением. Свет зажегся автоматически, реагируя на движение, и взору моему предстала хорошо просматриваемая открытая планировка квартиры, которая из-за отсутствия мебели казалась просто непомерно большой. Идеально ровные стены молочного оттенка с нишами под будущую технику и декор; матовые натяжные потолки с уже разграниченными световыми группами; пол, устланный паркетной доской из дымно-пепельного дуба; минималистичные квадратные колонны; огромные окна – все здесь будто задремало в ожидании движения и новых красок, более ярких и значимых акцентов, которые придали бы этой вылизанной безликой белизне тепла и уюта.       Илья помог мне повесить пуховик в гардеробную, поставил обувь на каплесборник и, бросив бодрое «пойдем», двинулся вглубь квартиры.       – У тебя… очень чисто, – отметила я, следуя за ним и крепко обхватив себя за локти.       Негромкий звук моего голоса срезонировал коротким эхо.       – Это все мама, – ответил Илья, щелкая выключателями то тут, то там и таким образом проливая свет на все зоны огромной гостиной и кухни. – Она маниакально чистоплотна и приходит в ужас от мысли, что пусть даже раз в месяц, но мне придется ночевать среди пыли.       – Сама все это моет? – удивилась я, силясь представить, сколько времени нужно, чтобы убрать апартаменты такой площади.       Илья фыркнул и чем-то загремел на кухне:       – Нет конечно. Она и дома сама не убирается. Для всего этого есть специально нанятые люди.       Я робко подошла к кухонному островку и с удовольствием провела ладонями по пятнистой гранитной столешнице. В отличие от всей остальной квартиры, кухня выглядела нормально: со встроенным гарнитуром и техникой, правда, совершенно необжитой, как на глянцевой странице каталога.       – А что она сама делает?       – То, что ей нравится, – пожал плечами парень и щелкнул кнопкой электрического чайника. – Готовит, разводит цветы, иногда гладит. Мои и отцовские рубашки, например, она клинингу не доверяет.       Я понимающе кивнула, разглядывая спину Ильи, который в данный момент что-то искал в одном из подвесных шкафчиков, и припоминая его всегда идеально выглаженные рубашки. Такое можно делать только с любовью. И все же, на мой взгляд, это было как-то неправильно. Ладно вызывать уборщицу, чтобы она протирала пыль в нежилой квартире, но ничего не делать в своем собственном доме! Она же женщина.       – Как-то это странно, если честно, – поделилась я своими сомнениями. – Зачем платить кому-то, если можно самой? Не в замке же вы живете.       Но Илья лишь плечами пожал:       – Зачем самой, если за то время, которое она потратит на уборку, заработает в три раза больше, чем отдаст клинингу?       Я задумчиво кивнула. Логика в его словах действительно была, правда, какая-то слишком эмансипированная. Бездушная, неуютная. Разве может какая угодно уборщица отнестись к чужому дому с тем же вниманием и заботой, что и его владелица? Моя мама, например, душу вкладывает в каждый уголок, в каждую полочку, когда чистит, моет и протирает – и это чувствуется.       – А она много работает? – задала я логично вытекающий вопрос, стараясь не развивать мысль о своих родителях и оставленном доме. – Я просто помню, ты говорил, что она появляется в компании твоего отца лишь… время от времени.       – У нее еще салон красоты. Несколько точек. Там… косметология, эпиляция и всякие такие штуки.       У меня моментально возникла злорадная ассоциация с этими типичными владелицами танцевальных студий, спа-салонов и прочей лабуды, бизнес которым подарил муж, чтобы хоть чем-то занять дорогую женушку и вместе с тем избавить себя от ее пристального внимания и регулярного распила мозгов. Поэтому я не удержалась и спросила следующее:       – Это тоже их совместный с отцом бизнес?       – Нет. – Илья выставил на кухонный островок две большие кружки и розочку с кусковым коричневым сахаром. – Она вообще-то врач по образованию и некоторых клиентов, очень… особых випов, берет сама. – А потом стрельнул в меня выразительным взглядом: – Так что она настоящая бизнес-леди, а не то, что ты подумала.       Я тут же залилась краской и потупилась:       – Извини.       Нет, наши семьи похожи не были и злорадствовала я зря. Мама Ильи не сидела на шее отца, а зарабатывала сама и была независима как личность, что сразу ставило ее в моих глазах на голову выше собственной матери. Заставляло проникнуться уважением и в очередной раз прочувствовать унизительную стереотипность своей жизни, в которой теперь, после услышанного, даже признаться Илье было стыдно.       – Все нормально, – в голосе его я, к счастью, расслышала улыбку. – Типичное заблуждение. Чай черный или зеленый будешь? Сразу предупреждаю, это бурда из пакетиков, но ничего другого, увы, предложить не могу.       – Тогда черный, – кивнула я в облегчении, что Илья не воспринял мой бестактный вопрос в штыки. – Только я… если честно, в душ бы сходила сначала. У тебя есть? Эм… я сильно набегалась и вся вспотела, поэтому теперь, неверное…       – Есть, – прервал он мой смущенный лепет, огибая столешницу и спрыгивая со ступеньки, которая приподнимала весь уровень кухни и тем самым визуально разграничивала ее зону от гостиной. – Пойдем покажу.       Обернувшись, я заметила дверь в единственную изолированную комнату, которая сейчас была закрыта, и мне оставалось только догадываться, что там расположена спальня. А может, и нет. Может быть, это кладовая и, ночуя здесь, Илья стелет себе на большом и одиноком кожаном диване, слепо уставившимся в пустую стену с нишей, в которой, наверное, когда-нибудь должна будет висеть плазма.       – Так, ну, думаю, знакомить тебя с местными жителями не надо, – предположил парень, включая в ванной свет и первым заходя внутрь. – Унитаз, ванна, душ, раковина, стиралка, сушилка. Тут… полотенца чистые лежат, – он открыл узкий напольный шкафчик и продемонстрировал мне аккуратную белую стопочку. – Тебе есть, во что переодеться?       – М, нет. Но я могу и в этом…       – Не глупи, – нахмурился Илья и, обогнув меня, направился прочь из ванной. – Сейчас поищу что-нибудь из своего. Я как-то приносил… – его голос протяжным эхом отдавался в пространстве, постепенно замыливая ясность слов, потому я не разобрала окончание фразы, но мне хватило и так, чтобы сердце начало колотиться с удвоенной силой: Илья даст мне что-нибудь из своего. Я буду рассекать по его квартире в его вещах. О божечки…       Воображение наскоро забило мне голову клишированными сценами из фильмов и романов, где героиня оказывается в схожем с моим положении и, выйдя из ванной, неловко перетаптывается с ноги на ногу, стыдясь своих голых бедер, выглядывающих из-под длинной мужской рубашки. А ее возлюбленный глаз не может отвести от этого соблазнительного зрелища.       Однако Илья мне принес самую обыкновенную футболку, даже не белую, как полагается по закону жанра, и какие-то штаны.       – Я в этом потеряюсь, и тебе придется искать меня с фонарем, – заключила я, разворачивая черные треники и прикладывая их к своей талии: штанины лежали на полу крупными складками. – Или даже с поисковой экспедицией и собаками.       – С удовольствием тебя поищу, – хмыкнул Илья, а потом, словно спохватившись, торопливо поправился: – В смысле, не все так плохо, просто подвяжи потуже.       – Я, пожалуй, просто снова влезу в свои джинсы, – улыбнулась я, возвращая ему треники и оглядываясь по сторонам. – А постирать можно?       – Угу. Стиральная машинка вон там, – он кивнул в нужную сторону. – Но, если честно, я ее тут ни разу не включал. Но вроде должна работать. Разберешься сама?       – Разберусь, – уверенно кивнула я. – А порошок где? Ну или капсулы для стирки?       – Капсулы? – как-то удивленно вздернул брови Илья, и по одному его тону в тот момент я поняла, что мой Мистер Совершенство сам вообще никогда в жизни стирку не запускал. Впрочем, если у тебя есть заботливая мама и клининг, зачем вообще заморачиваться с такими мелочами, правда?       – Я тогда сама посмотрю, – успокоила его я. – Все нормально.       Но, видимо, что-то в моем лице в тот момент его зацепило, потому что Илья вздохнул и неловко уточнил:       – И… много очков в твоем рейтинге я только что потерял?       Отчего-то мне стало смешно.       – Пока не знаю. Готовить-то ты хоть умеешь? – предположила я, чувствуя, как мое настроение растет, а атмосфера вокруг разряжается и становится менее натянутой.       – Пельмени отварю, – уверенно кивнул Илья с деланным самодовольством. – И яичницу пожарю. И, может, что-то посложнее смогу.       Я игриво сощурилась и уточнила:       – Макароны в холодную воду кидают или в кипящую?       Тот всерьез задумался и отвел взгляд, будто пытался визуализировать процесс, который, возможно, когда-то наблюдал со стороны. А потом развел руками:       – Значит, только пельмени и яичницу.       – Ох, да с тобой не пропадешь! – хохотнула я и красноречиво прижала к груди выданную мне футболку, как бы намекая, что кое-кому пора на выход.       Парень понимающе улыбнулся и поспешил удалиться, а я, щелкнув замком на двери, принялась раздеваться.       Несмотря на общее положение дел с Ильей было комфортно. Его ненавязчивая забота и услужливость грели окоченевшую душу не хуже теплой душевой воды, что так приятно струилась по телу и расслабляла мышцы. И хоть оставаться в незнакомом месте одной было по-прежнему тревожно, а все-таки знание, что где-то там, буквально за стенкой любимый человек возится на кухне и заваривает мне чай, успокаивало. Да, может быть, Илья и не умел готовить и обращаться со стиральной машинкой, он все равно каждым своим поступком создает ощущение удивительной надежности, стабильности и силы. То, как просто он разрешил сегодня мое затруднительное положение и с какой легкостью перенес проявленную слабость, вызывало во мне бурю чувств. Не только благодарность и уважение, но и щемящую нежность.       Выйдя из душа и предварительно закинув вещи стираться, я обнаружила Илью на кухне. Он стоял напротив окна с кружкой чая, и я и невольно залюбовалась: слишком домашним и расслабленным он выглядел. В самой обыкновенной черной футболке и джинсах, в одних носках и без тапочек, чуть уставший, немного задумчивый, но совершенно умиротворенный. Этот кадр показался мне настолько красивым, что встреть я его где-нибудь на просторах Пинтереста, обязательно сохранила бы себе на доску «Любимое».       – Тебе мама звонила, – сообщил Илья, оборачиваясь на мои шаги.       Я метнула рассеянный взгляд на гранитную столешницу, где оставила телефон – и тут же на языке моем отдало кислотой. Я скривилась.       – Не перезвонишь?       – Не хочу, – покачала я головой, обхватывая обеими ладонями свою кружку чая.       – Она будет переживать, – мягко предположил Илья, а я тяжело вздохнула:       – Знаю. Но она сказала, что теперь у нее вроде как своя жизнь, а у меня своя. Так что… не сегодня. Не хочу ее слышать.       Илья помолчал какое-то время, смиряясь с моим решением, и наконец кивнул:       – Понимаю.       Произнес он это со слышимой горчинкой, а я вдруг вспомнила его слова, сказанные еще днем.       – Ты говорил, что… сталкивался с подобным, да?       Илья немного нахмурился и, подойдя к противоположной от меня стороне кухонного островка, поставил кружку и облокотился на него обеими руками.       – Так и есть. – Несколько секунд задумчиво пожевав губы, он продолжил: – Увидел как-то отца с секретаршей. Тоже, кстати, в машине их застал.       – И это разбило тебе сердце? – ткнула я наугад, не вполне считывая эмоции по его лицу, но чувствуя, что просто обязана продолжить этот разговор.       Илья хмыкнул:       – Нет. Совсем нет. Это было ожидаемо в целом. Просто… очень мерзко. Потому что моя мама не заслуживает такого отношения. Никогда не заслуживала. Она прекрасная, умная и очень талантливая женщина. Но то, до чего он ее с годами довел… Я сто раз предлагал ей развестись, но она стоит на своем и говорит, что я еще многого не понимаю. Хотя, казалось бы, чего тут непонятного? Но нет, видите ли, я несправедлив к нему.       Я снова почувствовала черную ненависть за его словами, она обожгла мне грудь, подталкивая посочувствовать, однако я не знала как, потому что сделать какие-то существенные выводы из тех крупиц информации, что Илья предоставлял, было решительно невозможно. Так что я просто кивнула и сказала первое, что пришло в голову:       – Я помню твоего отца на Дне учителя. И до этого еще, Первого сентября. Это ведь он у нас на линейке был?       – Он.       – Вы с ним… очень похожи. Внешне.       Илья поднял на меня темный и как будто бы даже немного болезненный взгляд:       – Мы и внутренне очень похожи. И я… ненавижу в себе все, что так или иначе роднит меня с этим человеком. Он… подонок, Насть. Настоящий подонок. Ты даже представить себе не можешь, что он за человек. – Парень покачал головой и отвел взгляд. – Терпеть не могу, когда меня с ним сравнивают. И очень стараюсь делать все не как он. Но потом что-то случается, и вот мама или еще кто-нибудь говорит: «Ты ведешь себя как отец», – и я понимаю, что все впустую, никуда я не убежал, не превзошел и никого не победил.       Мне захотелось Илью как-то ободрить и успокоить, потому что чувства, столь бурно плещущиеся сейчас на дне его глаз, резали меня по живому.       – Ты говорил, что вы очень вспыльчивые оба. Может, в этом дело? Поэтому они так говорят. Людям… вообще свойственно кидаться громкими заявлениями на эмоциях.       – К сожалению, похожи мы не только в этом, – подтвердил он с горькой усмешкой. – Но да, управление гневом, пожалуй, самая главная ахиллесова пята нас обоих. И я… чего только не делаю, чтобы постигнуть дзен.       – Я знаю, – кивнула я. – И, поверь, у тебя отлично получается.        Здесь я не врала. На протяжении нашего знакомства Илья не совладал с гневом лишь однажды – когда накинулся на Макса, но там и ситуация была очень особенная, ведь он защищал меня, а не просто выплескивал негатив на ни в чем не повинного человека. А во все остальные случаи – вспомнить ту же нашу ссору в радиорубке, – Илья всегда вовремя дергал за аварийный рубильник, наглухо блокируя ярость внутри себя и не позволяя ей опалить тех, кто находился рядом.       – Ну… скажем так, мне еще есть куда расти в плане работы над собой, – меж тем тактично отозвался он. – С чужими людьми проще. С теми, кто просто мимо проходил, до кого мне, в сущности, и дела-то никакого нет. Вот там да. Я могу вообще не отреагировать или настолько на подлете остановить эмоцию, что ее в принципе никто не заметит. Но вот если дело касается чего-то очень личного… Триггерящего. Тогда уже сложнее.        – Включается красная лампочка тревоги, – вспомнила я то, как он сам это описывал. А следом в голове возник образ той самой драки в снегу, и по коже дохнуло мурашками. – Но вообще… Ты и правда очень страшный, когда злишься.       – Мне… говорили, да, – с явным неудовольствием поморщился он. – Поэтому я и стараюсь не выпускать зверя наружу. И чтоб ты знала, мне… крайне неловко, что ты видела меня таким.        – Любого можно довести, – пожала плечами я. – Просто у всех разный… болевой порог, назовем это так. Кому-то достаточно нагрубить в очереди, чтобы спровоцировать на матерную отповедь, а кто-то сорвется, только когда жизни его близких будет угрожать опасность. Не кори себя за то, что было, ладно? Ты спас меня тогда. Я точно это знаю.       Но Илья никак на мои слова не отреагировал, по-прежнему будто что разглядывая внутри себя, так что я не выдержала и, обогнув стол, обняла его:       – Ты очень хороший, Илья, – зашептала я, утешительно гладя пальцами его лицо. – Ты самый добрый, самый благородный, самый заботливый человек из всех, кого я когда-либо знала. И вспыльчивость твоя – чуть ли не единственная отрицательная черта, которую я могу придумать навскидку. Да и та для меня почти мифическая. Наверняка, конечно, есть что-то еще, но оно слишком мелкое, слишком тусклое – оно просто теряется на фоне твоего большого сердца и всех остальных светлых качеств, которые не вызывают ничего, кроме восхищения. Ты настоящий рыцарь, любовь моя. И я верю, что этот рыцарь однажды победит дракона. Иначе и быть не может. Сказки не лгут.       Илья оглядывал мое лицо с сосредоточенным вниманием, будто искал там признак лукавства, но я была абсолютно искренней и распахнутой к нему навстречу всей душой. Наверное, он это почувствовал, так как спустя несколько мгновений взгляд его потеплел, а напряженная морщинка между бровей разгладилась. Илья крепко прижал меня к груди, зарываясь носом в волосы:       – Не перестаю удивляться, как сильно ты на меня влияешь, – признался он тихо, гладя меня по спине. – Не только как девушка, но и как настоящий друг. И я в самом деле могу позволить себе открыть душу, рассказать тебе о чем угодно, потому что чувствую… нет, я знаю: если что, ты найдешь правильные слова и соберешь меня воедино. Это… какая-то магия. А ты настоящее сокровище, Настя Шилова. И мне ужасно хочется тебя оберегать. Любой ценой. Потому что мне постоянно кажется, что если я сделаю недостаточно, то обязательно тебя потеряю. А я хочу тебя всю. Целиком. И только себе. Знаю, это ужасно эгоистично и, может быть, даже не очень… нормально, но я правда с ума по тебе схожу.       Сердце мое захлебывалось восторженными эмоциями, качая по венам чистый эндорфин. Слушать признания Ильи было все равно что пить счастье крупными глотками. Много и залпом. Так что уже к концу его монолога я была по верхнюю рисочку заполнена уверенностью в том, что вместе мы сможем преодолеть абсолютно все: не только внешних драконов, но и внутренних.       Потом мы допили чай и переместились на диван. Я лежала у Ильи на коленях, а он ласково перебирал мои волосы, вызывая во мне желание замурчать. Мы болтали о ерунде, много смеялись и шутили, а еще фантазировали на тему, как можно было бы обставить эту квартиру, если бы Илья все-таки собрался в ней жить, а не стремился уехать как можно дальше от дома и посвятить свою жизнь спорту. Я, конечно, тактично молчала о своем недовольстве перспективой расстаться с ним после школы, ведь, в сущности, до выпуска оставалось еще полтора года и было решительно неизвестно, как все сложится на самом деле.       В какой-то момент, слушая пространные рассуждения Ильи на тему его грядущих сборов и разнеженная воцарившимся покоем, я, кажется, задремала. Потому что, когда пришла в себя, то парень уже молчал и настойчиво щекотал мне нос кончиком моей же пряди волос.       – Настен, уже за полночь, – шептал он мягко, пробиваясь сквозь смутные, но очень приятные образы, заполонившие мою голову. – Давай я уложу тебя спать и пойду домой…       И с этой секунды ни сна во мне больше не было, ни умиротворения. Сквозь тело прокатилась волна холодной тревоги.       – Нет, – замотала я головой, резко подскакивая и устремляя на парня умоляющий взгляд. – Пожалуйста, не надо уходить. Останься. Останься со мной. Здесь… мне не будет спокойно без тебя в пустой квартире, Илья. Пожалуйста…       Но тот лишь покачал головой:       – Насть, я сказал родителям, что задержусь, но до утра не отпрашивался. И сейчас уже не то время, чтобы звонить и сообщать об изменении в планах.       Я смотрела в его глаза и видела непреклонность. В помещении, которое еще несколько мгновений назад казалось мне теплым и ламповым, теперь будто на десяток градусов упала температура воздуха. Пришлось неуютно поежиться.       – Не переживай ты так, – продолжал Илья успокаивающе и кивнул на закрытую дверь, за которую я еще не заглядывала. – Пока ты была в душе, я тебе постелил. Ты устала, поэтому заснешь быстро. Обещаю дождаться, когда ты уснешь. А когда встанешь – я уже вернусь. Обещаю, малыш. Ничего страшного здесь нет.       – Есть, – выдохнула я, забираясь к Илье на колени, чтобы он не дай бог не вздумал встать и уйти. – Здесь все страшно без тебя. Пожалуйста, не бросай меня. Не бросай… – И принялась запальчиво осыпать его лицо короткими поцелуями, всеми силами стараясь отмахнуться от чувства тотального одиночества, которое, казалось, сгинуло без следа в тот же миг, как только я оказалась в объятиях Ильи там, на площади Минина, но теперь снова замельтешило на периферии. Черное и ледяное, оно смотрело на меня из-за колонны и смиренно дожидалось, когда хозяин квартиры уйдет и оставит меня ему на съедение. Когда Илья покинет меня, предпочтя сдержать слово перед своими родителями, но не передо мной.       – Ты обещал, – не унималась я, цепляясь за его шею и прижимаясь всем телом. – Ты обещал, что не бросишь меня.       – Я тебя и не бросил, – качнул тот головой, однако, не обнимая в ответ. – Я привел тебя сюда, убедился, что ты в порядке, но теперь мне надо…       – Почему? – воскликнула я, чуть отстраняясь, и заглянула Илье в глаза. – Почему тебе надо? Почему ты просто не можешь остаться? Меня все сегодня бросили, все! И ты тоже собрался уходить…       Несмотря на то что парень все еще был здесь, я уже чувствовала, как где-то между ребер снова начинает кровоточить, а слуха касаются обрывки скандала с матерью, рассерженный тон отца: «Ни о чем меня не спрашивай… занимайся своими делами», «Анастасия… мешаешь…»       И все это в гулкой, равнодушно пустой квартире, в которой даже взгляду не за что зацепиться из-за удушающей бесцветности всего вокруг.       – Тише, малыш, ты чего? – обеспокоенно заговорил Илья, обхватив ладонями мое лицо и заставляя посмотреть на него. – Я не собирался тебя бросать. Я же… Насть, я бы ни за что от тебя не ушел по доброй воле, честно. Просто решил соблюсти правила приличия. Подумал, что тебе будет некомфортно оставаться со мной на ночь вот так. – А потом стер большими пальцами выступившие на моих нижних веках слезы отчаяния. – Ну все, прекрати. Слышишь?       – Останься, – жалобно проскулила я, обхватывая пальцами его запястья. – Ты не понимаешь. Не понимаешь, насколько ты важен для меня. Тем более сейчас. Ты ничего не знаешь, а я даже выразить не могу, насколько сильно завишу от тебя теперь… Илья, у меня никого нет… Вообще никого нет, кроме тебя. Никто… никто из друзей не взял бы за меня ответственность сегодня. Они просто сдали бы меня обратно родителям и все. Никто не стал бы со мной возиться, как с маленькой… Только ты. У меня есть только ты, Илья. Я очень тебя люблю. Я не могу без тебя… пожалуйста…       Он смотрел на меня с каким-то особенно навострившимся вниманием. То и дело подбирал пальцем слезы, слушал, и чем дальше я заходила в своих мольбах, тем глубже и сбивчивей он дышал и разгорался во взгляде. А потом вдруг притянул меня к себе и залепил рот поцелуем – впервые с того злосчастного вечера в радиорубке. Поцелуй этот был чувственным и влажным – такой, от которого у меня в животе все скрутило, и я вновь обвила шею Ильи руками с четким намерением больше не отпускать. Сделать все что угодно, лишь бы не дать ему уйти и не остаться со своим одиночеством с глазу на глаз.       Руки его легли мне на бедра, а потом широко и длинно проскользили вверх, оглаживая талию и спину. Я тут же выгнулась ему навстречу и толкнулась в рот языком, запуская пальцы в его волосы на затылке. Парень шумно выдохнул носом, отвечая на поцелуй, но, когда тот закончился, тихо выдохнул:       – Насть, я… Если ты опять…       – Нет, – замотала головой я. – Обещаю, на этот раз все будет хорошо. Я хочу. Я правда хочу.       Еще несколько секунд Илья боролся с собой, словно размышляя о том, насколько правильно будет воспользоваться настолько щекотливым моментом, но потом сдался и, подтянув меня за бедра к себе вплотную, уложил ладони мне на ягодицы. И снова поцеловал: увереннее и напористее. Словно наконец-то почувствовав себя полноправным хозяином положения.       Постепенно поцелуй наш набирал обороты, кружа голову и заставляя руки обоих жить своей собственной жизнью. Я издала сдавленный то ли стон, то ли всхлип, когда пальцы Ильи, пробравшись ко мне под футболку, огладили ребра и уверенным мазком очертили косточку лифчика. И этого полустона Илье, кажется, хватило, чтобы окончательно забыть о своем намерении уйти и оставить меня здесь одну.       Он крепко перехватил меня под бедра и поднялся с дивана. Глаз я не открывала, только переместилась поцелуями по его лицу к уху и прихватила зубами мочку, но тут же отпустила и ойкнула, когда Илья толкнул дверь в спальню и, не включая света, уложил меня на кровать.       Разгоряченной кожи моей коснулась прохлада простыней, а обоняния – приятный запах кондиционера. В прямоугольнике приглушенного света, исходившего из гостиной сквозь дверной проем, я видела только темный силуэт Ильи, который одним ловким движением стащил с себя футболку и нагнулся ко мне, снова припадая в поцелуе.       Обмирая от страха, но подстегиваемая адреналином, я все-таки дотронулась до его спины, а потом даже позволила себе пройтись руками шире – от плеч к пояснице и обратно. Ладони жгло и кололо, но я отчаянно боролась со своей позорной трусостью, которая сдавила мне горло в тот момент, когда моя футболка тоже полетела на пол, и продолжала изучать тело Ильи на ощупь.       Он был красив. Безбожно, невыразимо, до жути. Как юный греческий бог. И прикасаться к нему было все равно что трогать произведение искусства. А еще Илья был чертовски горяч. И пылок. Он целовал мою шею, ключицы и грудь, возвращался к губам, нависая сверху – и этим полностью загораживал собой весь свет. Его идеальная черная фигура, озаренная по краям, вселяла в меня благоговейный страх и заставляла дрожать всем телом. Однако сексуального возбуждения я не чувствовала и под его напором только безнадежнее терялась в происходящем с каждой минутой.       Потому что в голове моей категорически не складывались два и два: сейчас здесь со мной нереальная красота, буквально эталон молодой сексуальности, к которому я испытываю сильные романтические чувства. Он чувственен и страстен, целует, трогает и ласкает меня вроде бы в нужных местах. Так в чем же дело? Сколько девиц хотя бы только из нашего лицея, не думая ни секунды, поменялись бы со мной сейчас местами? А я что?       Мысли в голове путались, равно как и руки. По мере того как Илья ладонями или губами завоевывал все новый участок на моем теле, я дышала все сбивчивее, а тряслась мельче. Мне казалось ужасно неловким, что я не могу ответить ни на одну ласку и просто лежу бревном, но после того, как Илья стащил с меня джинсы, я окончательно оцепенела.       Мне хотелось наорать на себя, встряхнуть, нахлестать по щекам, больно ущипнуть – сделать все что угодно, лишь бы вернуть себе тот решительный и пылкий настрой, который застал меня в гостиной, а потом привел сюда. Потому что больше всего на свете я сейчас боялась все испортить, отреагировать неправильно, брякнуть что-то глупое, сделать постыдное – и в конце концов снова оттолкнуть Илью. Допустить этого было никак нельзя, потому что кто, если не он? Он ведь миллион раз уже доказал что достоин – что готов взять верх и понести ответственность.       Я старалась гнать трусливые мысли прочь, что назойливыми мухами крутились вокруг меня и никак не хотели дать сосредоточиться на происходящем. Но ничего не получалось. Волнение победило желание. Страх задушил волю. А вскоре все стало еще хуже: Илья снял с меня лифчик, и я рефлекторно притянула руки к груди, закрываясь.        – Притормозим? – Он замер, с тревогой вглядываясь в мое лицо.       Чувствуя себя круглой дурой, я помотала головой. А затем, чтобы доказать серьезность своих намерений, через силу развела руки в стороны. Взгляд Ильи полыхнул как-то по-особенному, а потом, улыбнувшись уголком губ, он тепло проговорил:       – Ты очень красивая, малыш. Сказал бы, что самая красивая девушка из тех, что я видел, но… прозвучит так, будто их у меня уже была целая куча. – Он рвано выдохнул, не отрывая глаз от моего тела. – Вот черт, что я вообще несу? Не слушай… – И в следующую секунду его губы накрыли мою грудь, а я тонко застонала от внезапной и очень приятной искры, пробежавшей от груди и обосновавшейся в животе.       – Вот так, – удовлетворенно произнес Илья и переместился к второй груди.       Я тесно прижала разведенные бедра к его бокам, облизывая губы и дыша ртом, пока Илья гладил меня и ласкал. Я даже стала немного забывать о своем страхе и чувстве неловкости, раскрываясь навстречу этим сильным рукам и горячему языку. Но все это длилось недолго. Уже через пару минут я расслышала, как бряцает пряжка его ремня – и распахнула глаза в испуге. А потом Илья и вовсе резко тормознул, задумался и, выругавшись, подскочил и вылетел из спальни.       Я осталась одна. Ничего не понимающая, сжавшаяся в неуютном и стыдливом ознобе, почти что полностью голая и готовая вот-вот броситься к вещам, чтобы одеться обратно. Но я крепко держала себя за локти и изо всех сил стискивала зубы, чтобы этого не делать.       Впрочем, Илья вернулся уже через полминуты. В ладони его посверкивал легко угадываемый квадратик презерватива. Не совладав с собой, я отползла глубже на кровати, почти к самому изголовью и закрыла лицо руками. К горлу моему окончательно подкатила слезная паника.       Он снова замер, и я вдруг поняла, что сейчас просто Илья не выдержит всей этой глупой, вообще ни на чем не основанной драмы и уйдет. Потому что ни у кого на свете не хватило бы терпения бесконечно сбавлять скорость, осаживать себя и переспрашивать – получать в ответ «да-да», но вдруг снова натыкаться на стену. Однако я не могла заставить себя пошевелиться. Всю меня словно парализовало невыносимым мышечным напряжением, и я уже почти совсем не контролировала собственное тело.       – Пожалуйста, – только и смогла выдохнуть я. – Помоги мне пройти через это. Пожалуйста.       Илья помедлил еще, явно сомневаясь.       – Пожалуйста, Илья, я люблю тебя. Мне просто страшно. Помоги.       – Ладно, – отозвался Илья не сразу. – Я все сделаю, просто… расслабься, хорошо? Все будет хорошо, малыш, обещаю. Я тоже тебя люблю. Я безумно тебя люблю.       Я кивнула, но ладоней от лица не отлепила. Просто превратилась в слух и осязание, пока шуршала ткань джинсов и белья, пока проседала рядом со мной кровать, пока обжигающе горячие руки обхватили меня за щиколотки и потянули на себя.       Когда я снова оказалась в горизонтальном положении, чужие пальцы подцепили лямки моих трусиков и потащили вниз, заставляя непроизвольно сжимать колени и напрягаться всем телом. Мне было ужасно, ужасно стыдно за свое поведение, я искренне не хотела, чтобы Илья неправильно меня понял, но ничего не могла с собой поделать. Руки, ноги и все остальное буквально перестали мне подчиняться.       Потом я почувствовала, как проседает кровать по обе стороны от меня, как Илья разводит мои колени в стороны, а потом устраивается между ними и, склонившись, прижимается губами к тыльной стороне одной из моих ладоней.       – Последний шанс, – тихо шепнул он. – Мы можем все остановить, и, обещаю, я не буду ни в чем тебя упрекать. Ты точно уверена, что хочешь и готова?       Я утвердительно качнула головой и, убрав руки от лица, тут же обняла Илью за плечи, притягивая к себе ближе и вовлекая в поцелуй, который, как я надеялась, должен был выразить больше, чем любые мои оправдания.       – Ты сказал, что хочешь, чтобы я была твоей, – прошептала я ему в губы, чуть отстраняясь. – Целиком. Так?       – Даже не представляешь насколько, – согласился он, приподнимаясь и целуя меня в лоб. – У меня… буквально суставы выкручивает от того, насколько давно и сильно я тебя хочу. Всю… И душой, и сердцем, и… телом.       Я кивнула и попыталась улыбнуться тем робким бабочкам, что затрепетали в моем животе:       – Ну вот и я хочу стать твоей. Целиком.       Илья прижался губами к моей шее, опаляя кожу жарким дыханием. Я закрыла глаза, обнимая его за плечи, и перепуганным мысленным взором следила за плавным ходом его ладони, скользнувшей вдоль моего тела книзу. Сердце мое бешено стучало о грудную клетку, воздух, казалось, потерял всю насыщенность, а потом и вовсе перестал проталкиваться в легкие, когда парень, помогая себе рукой, приставил член к моему входу. Я крепко зажмурилась и вся сжалась, оттого его первая попытка войти не увенчалась успехом. Равно как и следом, вторая.       – Расслабься, малыш, – шептал он мне на ухо убаюкивающе. – Расслабься, пожалуйста.       Я судорожно хватала ртом воздух, насилу заставляя себя успокоиться, а мышцы хоть немного обмякнуть. Илья прошелся головкой члена между моих складочек, будто бы стараясь раскатать смазку, а потом снова толкнулся внутрь.       Это было больно. Причем настолько, что я громко вскрикнула и инстинктивно подалась от него прочь, но парень твердо удержал меня под собой за плечи и толкнулся глубже.       Острые искры брызнули из моих глаз, и я жалобно проскулила.       – Тише, тише, тише, Насть, – уговаривал меня Илья, медленно продвигаясь внутрь и принося этим лишь неприятные ощущения. – Потерпи немного, пожалуйста. Сейчас будет легче.       Но легче не стало. Ни когда он остановился, войдя в меня на такую глубину, что в животе стало отдавать навязчивой и тупой болью, ни тем более когда он начал двигаться.       Я вонзалась ногтями в его спину, крепко жмурила глаза и кусала губы, всеми силами подавляя в себе острое желание всхлипнуть. К несчастью, сами слезы остановить не удалось. Они беспрерывно катились по моим вискам, лишь усиливаясь от каждого нового движения Ильи. Единственное, чего мне хотелось в данный момент, это чтобы он прекратил. Но после всех тех разов, когда он предлагал мне остановиться и прекратить, я уже не чувствовала за собой морального права отталкивать его сейчас. Поэтому просто крепче сжимала зубы и молилась, чтобы все это поскорее закончилось.       Но потом в какой-то момент парень ускорился, и перед глазами моими встала красная пелена. По мере того, как тело Ильи становилось все горячее и покрывалось испариной, я оставалась холодной, как рыба. Этот контраст был настолько очевиден, что даже трение кожей о кожу делалось неприятным.       Я чувствовала, что в данный момент происходит что-то противоестественное. Что потеря девственности – это хоть и болезненная, но все же короткая вспышка, а никак не экзекуция длиной в вечность. Но я не понимала, в чем причина и что со мной не так. И спросить об этом Илью, конечно же, тоже не могла.       Последние несколько рывков стали особенно оглушительными – и я вымученно всхлипнула в голос. Сдавленно простонав, Илья надо мной содрогнулся всем телом и на несколько секунд замер. Я была ни жива, ни мертва, но испытала невероятное облегчение, когда он наконец-то вышел из меня и откатился в сторону.       Пару секунд мы лежали молча, и тишину спальни нарушало только его шумное дыхание, а потом парень потянул меня к себе:       – Иди сюда.       Я тут же прильнула к его груди, закапываясь на ней лицом, и глубоко втянула запах его кожи, будто таким образом надеялась восстановить в себе силы и обуять сильные, но очень сложные для определения чувства в груди.       – Мне… следовало остановиться, да? – наконец тихо спросил он.       – Нет, – воспротивилась я тут же. – Нет. Все отлично, правда. Я в порядке. Не ожидала просто.       – Я слышал, что у некоторых девушек этот процесс бывает особенно… болезненным. – Он вздохнул и поцеловал меня в макушку, нежно баюкая у груди. – И мне жаль, что ты попала в их число, Настен. Но… есть и хорошие новости, да? Дело сделано. А значит, в следующий раз будет легче.       Я согласно закивала, греясь от его тепла и стараясь вернуть себе душевное равновесие. Но в глубине живота у меня все болело так навязчиво, что успокоиться никак не получалось.       В следующий раз будет легче – об этом я тоже знала, и все-таки оптимизма это знание почему-то не придавало. Я чувствовала себя из рук вон паршиво, несмотря на то что Илья на протяжении всего действа и в том числе после него вел себя исключительно чутко. Ровно так, как и должен был. Мысленно я ругалась на собственное недовольство, расценивая его как эгоизм и неблагодарность, но избавиться от него не могла.       – Хочешь чего-нибудь? – спросил он меня спустя какое-то время тишины.       – Пить, – ответила я севшим голосом. – Воды.       – Сейчас принесу.       Когда Илья поднялся с кровати, я отвернулась, чтобы не смотреть, и сама тут же села, подтянув к груди колени и крепко обхватила их руками.       Он вышел из комнаты, исчезая в светлом прямоугольнике дверного проема, а я смотрела на кровавое пятнышко на простыне и чувствовала себя опустошенной – но принадлежащей.        А еще вдруг подумала, что вот это пятнышко никакой Кирилл Огарков уже не придет и не исправит.