Антагонистка. Акт II

      >> Так, значит, вы поругались?       << Да, вроде того.       >> Хреново. Думаешь, это конец?       Несмотря на критику Ильи, общаться со Стронгом я так и не перестала, потому что не видела в этом ничего криминального. На мошенника он не походил: пароль от Госуслуг не выведывал, крутить слоты или поджигать релейные шкафы не предлагал и даже фишинговых ссылок не скидывал. Один раз я устроила Стронгу проверку и сама предложила скинуть ему нюдс, но на это парень лишь поржал и ответил, что, пожалуй, откажется. Так что общались мы исключительно как друзья по переписке, и никакого иного злого умысла мне за Стронгом так обнаружить и не удалось.       << Не знаю. Очень надеюсь, что нет, хотя накосячила я и правда знатно((       >> М-да? А чего ты такого сделала?       Некоторое время я сомневалась, стоит ли отвечать ему честно. Потому что даже несмотря на устоявшиеся доверительные отношения, я не была до конца уверена, правильно ли обсуждать со Стронгом столь деликатные подробности своей личной жизни. Но, к сожалению, других кандидатур на роль собеседника я не нашла. Лизка еще в прошлый раз сказала, что она не лучший советчик в таких вопросах, а с мамой эту тему не хотелось поднимать тем более: слишком уж глубоко она влезла, когда сначала вытребовала у гинеколога рецепт на противозачаточные, а потом еще и отправила меня на курс лазерной эпиляции. Так что, как ни крути, Стронг оставался единственным безопасным вариантом: и тайну исповеди сохранит, и сам, на минуточку, парень, так что, может, чего подскажет.       В общем, я приблизительно описала ему свою ситуацию и принялась ждать экспертного мнения.       >> Понятно. Давай только начнем по порядку. И сразу прошу прощения за нескромный вопрос, но раз уж речь зашла… Ты еще девственница?       Я набрала в легкие побольше воздуха и отправила лаконичное «да».       >> Ясно. А раньше у тебя когда-нибудь до такого доходило?       << Нет.       До такого у меня и правда никогда не доходило. Я бы даже сказала, со мной вообще не случалось ничего, чем нельзя было бы заниматься в общественных местах – пусть и под недовольное цыканье окружающих, но все же. Да и если честно, поцеловалась-то я впервые всего пару лет назад.       К четырнадцати годам и Алиска, и Ева уже с видом знатоков рассуждали о том, кто из пацанов как целуется, а мы с Лизкой только слушали, развесив уши, и ловили снисходительные взгляды подружек. Такое положение вещей мне казалось чертовски неправильным, и потому очень раздражало. Во-первых, я объективно была самой красивой в компании. Во-вторых, мальчиков возле меня крутилось намного больше, чем у остальных, но ни один из них по какой-то причине так и не решился меня даже за ручку подержать. Это сильно сбивало с толку, а еще позволяло Алиске с Евой считать себя круче, красивее и желаннее. Отчего я еще сильнее скрипела зубами от злости. Наверное, все это вкупе привело меня к решению как-то побороться с несправедливостью: в середине восьмого класса я вышла с зимних каникул и соврала девчонкам, что на Мальдивах, куда мы летали с мамой, я целовалась с горячим красавчиком. На секундочку, испанцем, а не каким-то там заштатным Валерой. И все это на шезлонгах, при луне и с остальным полагающимся набором романтических клише, разумеется.       Но девчонки мне тогда то ли не поверили, потому что я переборщила с описательностью момента, то ли позавидовали, но внезапно предложили доказать свои слова тем, чтобы подойти и поцеловать любого рандомного чувака из школы, раз я теперь такая опытная. И нет, я до сих пор понятия не имею, какая между одним и другим была связь, но все равно согласилась. Соврала же! Надо подтверждать ложь.       В итоге выбрали они мне какого-то подопытного лоха и громко усикивались от смеха, наблюдая, как я иду и делаю это. Пришлось потом ржать вместе с ними, чтобы не чувствовать себя законченной идиоткой. А после я еще год ни с кем не целовалась.       >> Он знает, что у тебя нет опыта?       << Знает.       >> Ну, в таком случае, я сильно сомневаюсь, что он собирался доводить дело до конца в настолько неподходящей обстановке.       >> Либо он законченный мудак, но тут уже тебе виднее 🤔       << Он не мудак. И я тоже не думаю, что он собирался. Да ничего бы и не получилось, потому что у меня все равно… эм… ну, эти дни, короче 🙈       >> 🤪 Он знал об этом?       << Издеваешься, что ли?! Нет конечно!       При одном только воспоминании о том страшном пятне на стуле и грозящей необходимости оправдываться за него, у меня снова мороз по коже побежал. И я поспешила вернуться к теме.       << Просто я отреагировала… типа чрезмерно. И теперь мне стыдно за то, что обидела человека.       Какое-то время Стронг молчал, и я уже подумала, что он просто не может подобрать нужных слов поддержки к тому нытью, которое я тут развела, поэтому решила поскорее перейти к сути проблемы и спросить, насколько масштабно, на его взгляд, выглядит мой проеб с точки зрения среднестатистического парня, как вдруг тот написал снова:       >> Слушай, а ты его хочешь вообще?       Этот вопрос поставил меня в тупик. Преимущественно из-за своей нелогичности и какой-то наивной самоочевидности. Потому что как иначе еще могло быть, если речь идет не о ком-нибудь там, а об Илье – самом красивом парне из всех, кого я когда-либо видела вживую! О человеке, который вызывал во мне настолько сложный симбиоз чувств, что становилось сложно дышать и подкашивались ноги. Конечно же, я его хотела!       << Эм… Что за вопрос? Я же его люблю.       >> А как связаны любовь и сексуальное влечение?       << Что значит, как? Напрямую!       Нет, разумеется, я знала, что секс бывает разным, в том числе спонтанным, по пьяни, за деньги, из жалости, спровоцированным низменным физиологическим влечением, следствием психических заболеваний, типа нимфомании или подобного, а также вызванным кучей других неромантических причин – но все это было не про меня. Я искренне считала, что столь интимная, личная и психологически тонкая вещь, как секс, должна происходить только между влюбленными. Как кульминация, как высшее доказательство чувств. Потому что секс – это когда ты делишься самым сокровенным – самим собой – с кем-то еще. И никто, категорически никто не заслуживает подобного уровня доверия, кроме человека, чей прекрасный образ хранится в сердце. Кому не страшно себя отдать в безраздельную власть.       >> Ладно, котенок, я тебя понял) Ты полностью права, а я задаю тупые вопросы)       >> Если хочешь спросить меня, что тебе теперь делать с этим, то отвечу банальное: поговори с ним. Если он нормальный человек, если у него к тебе серьезные чувства, то все он поймет правильно и не будет больше ни на чем настаивать. Скажи, что так, мол, и так, сорян, пока не готова, давай сбавим обороты.       << Он и так сказал, что мы их сбавим 😓       >> Ну вот тем более) Все хорошо, значит, не парься сильно. Уверен, он дождется тебя.       >> А если нет, то и нахер вообще пошел. Другого найдешь. Ты вон какая красивая)       В первую секунду мне захотелось сказать, что не нужен мне никто другой, потому что я уже повстречала лучшего парня на планете Земля, так кто может с ним сравниться? Но пока я набирала первое предложение, мысль ускакала далеко вперед и снова уткнулась в очевидное:       << Но тогда как мне понять, что время пришло? Где-то можно анализы на готовность сдать?🤪 Или нормативы, как в ГТО? Или тестирование?       >> 😂 Было бы смешно😂 Но я думаю, что в твоем возрасте все равно рано об этом задумываться.       А вот это заявление мне жутко не понравилось. Что значит, в моем возрасте? А он там дофига взрослый, что ли, сидит? Тоже студент, между прочим, который к тому же кораблики в бутылках собирает. Сам-то насколько опытен?       << Мне скоро 17, между прочим. Возраста согласия я уже достигла.       >> А с каких это пор у нас индивидуальная психика начала подстраиваться под общее законодательство, не напомнишь?😂       >> Кто-то раньше созревает, кто-то позже.       Мне ужасно хотелось парировать его аргумент тем простым фактом, что, вообще-то, созрела я уже давно, а сексуальное возбуждение испытываю регулярно. И оргазмы у меня случаются пару раз в неделю стабильно, причем последний прям вот совсем недавно – с мыслями об Илье, на минуточку. Однако написать все это у меня не получилось. Слова не складывались в предложения, я жутко стеснялась использовать слово «оргазм» – уж слишком неприличным оно казалось – а от синонимов типа «удовольствие» или «удовлетворение» хотелось побиться головой о подушку. Что я в итоге и сделала, когда мозг подкинул мне в качестве замены слово «кончать».       В итоге, пока я грызла кожу вокруг ногтя, набирала, перечитывала и стирала сообщение, Стронг прислал еще одно:       >> М-м-м, я, знаешь, о чем тут недавно услышал? Про второе половое созревание. Слышала когда-нибудь? Типа где-то после 20 лет девушки внезапно начинают ощущать себя настоящими женщинами, овладевают своей сексуальностью, наконец-то понимают, чего они хотят, а чего нет, и, самое главное, больше не боятся заявить об этом партнеру. Как будто есть в этом здравое зерно, м? Биология и психология очень редко идут в ногу друг с другом. Например, в 13 или около того ты уже в целом можешь иметь детей. Сломает ли это тебя психологически? Да. Есть ли до этого дело биологии? Никакого. Вот и думай.       Признаться, я не очень поняла, над чем именно тут стоило подумать. О жестокости природы-матушки? О том, что, слава богу, цивилизация продвинулась вперед и женщинам больше не нужно вступать в брак и рожать детей сразу по наступлении месячных? Какое это вообще имело отношение к моей ситуации?       Или же я должна была подумать про то, что я обязана сохранить свою непорочность до тех пор, пока не наступит мое мифическое второе половое созревание?       Ага, так и вижу, как в двадцать с хвостиком такая врываюсь с разбегу в мир секса – сразу в многолюдную оргию – и смело, громко, с полным самосознанием заявляю о своих перезрелых пристрастиях! Чушь какая.       << И что мне теперь, до 20+ лет себя беречь?😂 А если я уже сейчас хочу, тогда что? Терпеть?)       Стронг взял небольшую паузу, прежде чем ответить. И, когда я прочитала его следующее сообщение, почувствовала, что всю эту паузу он потратил на то, чтобы выразительно вздохнуть и покачать головой.       >> Если хочешь, значит, делай. Что я могу сказать…       << Ты как будто осуждаешь меня теперь😒       >> Ни в коем случае! Лично на мой взгляд, девственность – это не вот прям драгоценность какая-то, над которой нужно трястись и чахнуть. Но и с кем ни попадя спать тоже не следует.       >> Просто сначала убедись, что твой парень всего этого заслуживает.       << Если девственность не драгоценность, то чего ее заслуживать?       >> Я в том плане, что он не малолетний безответственный долбоеб))       << Ну, за это точно можешь не переживать😊       >> Постараюсь, котенок)       Несмотря на некоторые нюансы разговор со Стронгом, кажется, пошел мне на пользу. По крайней мере, среди прочего я услышала то, что хотела: катастрофы не произошло и Илья обязательно все поймет и простит. Да, я повела себя неправильно и сама подавала ему слишком явные сигналы, которые нельзя было толковать иначе, кроме как согласие. Заигралась просто, мой косяк, признаю. И обязательно все исправлю.       Эти мысли заряжали бодростью, и из трамвая навстречу Илье я вышагнула с твердой решительностью уладить вчерашнее недоразумение. Почему-то даже не сомневалась, что и сам парень за прошедшую ночь успел все обмозговать и логичным образом прийти к выводу, что мы оба погорячились и оно того не стоило. И тот факт, что Илья, во-первых, меня встретил, а во-вторых, галантно подал руку, когда я спустилась с подножки трамвая, стал лишним подтверждением.       – Привет, – я улыбнулась почти искренне.       – Привет. – А вот выражение лица Ильи мне пока было трактовать сложно. – Идем?       – Да, – я подошла еще ближе и хотела было привычно цапнуть его под локоть, однако Илья ловко перехватил мою ладонь и опустил обе наши руки вниз. Я перевела недоуменный взгляд с собственных пальцев, теперь неловко торчащих между пальцев Ильи, на самого парня. Но тот проигнорировал это и просто двинулся в сторону школы.       – Все еще злишься? – тихо спросила я, когда набралась достаточно храбрости. Случилось это шагов через пятьдесят, не меньше.       – С чего ты взяла? – безэмоционально уточнил он.       Действительно, с чего бы вдруг?       – Ну… например, с того, что ты меня не обнял, как обычно.       Но Илья на это только пожал плечами:       – Я просто делаю то, о чем ты меня попросила. Вчера. Не помнишь разве? – Он бросил на меня короткий взгляд сверху вниз, который сказал больше, чем все остальное: да, он до сих пор был на эмоциях, которые со вчера так и не утихли. Ну или, может, поднялись вновь в тот момент, когда парень меня увидел.       – Ну, зачем ты так…       – Как? Зачем слушаюсь тебя и поступаю так, как ты попросила?       – Нет, я…       Я хотела сказать, что совсем не просила вести себя именно так, но потом вспомнила, что формулировка была примерно похожа. Кажется, я сказала, что мне хорошо и комфортно, когда мы просто держимся за руки и ничего более.       – Ты же понимаешь, что это было на эмоциях? Я не это имела в виду.       – Хорошо, – покладисто согласился Илья. – А что ты имела в виду? Где проходит красная линия? Целовать тебя можно? – Он взял небольшую паузу, и я уже хотела сказать, что конечно можно, но не успела, потому что оказалось, что это был риторический вопрос с совершенно иными целями. – А с языком или без? И как долго? Только в губы? Или шея тоже считается? А за что можно трогать, чтобы тебя это не триггерило? Ниже спины можно? Или там тоже уже… минные поля? – Он тяжело вздохнул, кажется, наконец-то сам осознав, как все это звучит. – Слушай, Насть, я… я люблю тебя, ты знаешь. И меньше всего на свете я хочу делать тебе больно или пугать тебя. И если самый верный способ не косячить – это отступить на два шага назад, я отступлю. Мне кажется, так обоим будет проще.       Что и говорить, мне стало очень обидно. И чтобы не показывать своих эмоций, я втянула голову в плечи и зарылась носом поглубже в шарф.       Понятное дело, что Илья не пытался сейчас меня задеть, а лишь показывал абсурдность моей вчерашней просьбы, которая вкупе с нынешними заявлениями приобретала пикантный флер шизофрении. Типа держись от меня подальше, чтобы я не обиделась, но при этом умудряйся обнимать, чтобы я, опять же, не обиделась. А еще лучше давай порепетируем команды «сидеть», «голос» и «апорт». Наверное, стоило дать ему больше времени и не трогать больную тему так скоро.       – Хорошо, – наконец вздохнула я, смиряясь. – Я тоже тебя люблю и сделаю так, как ты скажешь.       Кажется, мой покорный вид тронул что-то в душе Ильи, потому что его взгляд наконец-то смягчился, и парень чуть крепче сжал мою руку.       – Ты ведь понимаешь, что мне вся эта ситуация нравится ничуть не больше, чем тебе, Настен? Просто я пока не уверен, что смогу правильно себя повести в нужной… тонкой мере. Хотел бы сказать, что виртуозно чувствую момент и вот это все, но нет. Когда ты рядом, я как будто не могу тобой насытиться – и мне постоянно хочется больше. – От этих слов в животе моем пробежала восторженная щекотка. – Дашь палец – опомнюсь, уже обгладывая твой локоть. Я не хочу, чтобы наши отношения превратились в хождение по канату над пропастью, где шаг влево или вправо смертельно опасен. И где мне каждую минуту нужно думать, имею ли я право я еще вот на это или уже нет. К тому же… мы с тобой вместе не ради секса и поцелуев, так? – Илья ободряюще мне улыбнулся. – У нас… глубокая духовная и эмоциональная связь. И она никуда не делась.       Чувствуя, как его последние слова разливаются по груди теплом весенних вод, я ответила такой же улыбкой:       – Хорошо. – И с облегчением выдохнула.       Илья прав. Все это неважно: обиды, недопонимания, сиюминутные эмоции, страхи – они не определяют нас и наши отношения. Он любит меня. Это не изменилось, а значит, ничего больше не имеет значения в принципе. И я его люблю и рано или поздно обязательно буду готова к близости иного уровня, а это глупое недоразумение, в котором мы оказались, испарится само собой. Может, однажды мы еще вместе над этим посмеемся: мол, помнишь, ты меня тогда в радиорубке оттолкнула, будто я маньяк какой! Ага, а помнишь, ты на следующий день заявил, что теперь будешь меня только за руку держать и никаких тебе, Настя, больше поцелуев. Да, ужасно глупая была ситуация.       И вообще – всему виной эта проклятая постоянная занятость Ильи, из-за которой он очень скучает. Тоскует настолько, что когда все же удается провести наедине дольше пятнадцатиминутной школьной перемены, жадничает. Это нормально. Даже хорошо. А еще очень приятно. Быть для кого-то настолько ценной, желанной и значимой – лучшее чувство на свете. И ради него можно было пойти на компромисс.       Да, мы определенно со всем справимся, ведь в этой ситуации, как ни крути, виноваты оба. И оба будем искать путь к ее решению, так? Иначе и быть не может. Потому что такая любовь, как у нас, стоит того, чтобы немножечко потерпеть.       С этими вдохновляющими мыслями я легко взлетела по ступенькам вверх и вошла в школу вслед за любимым.       – Пойдешь с нами в кино на праздники? – спросила меня Лизка еще через пару дней, отловив после столовой, где я по-прежнему сидела только с Ильей.       – С кем это с нами?       – С Борисовой, Рыжовой и Кондратьевой, – ответила она как очевидное.       Но очевидным для меня в данный момент стало лишь то, что последний месяц нашей с подругой вынужденной разлуки в столовой не прошел даром.       Три названные ею девицы были единственными из класса, кто не имел никакого отношения к скандалу с новогодней вечеринкой, и, как следствие, оставался совершенно равнодушным к моей персоне. Оттого Лизка, отделившаяся от меня в тот период, не заняла места рядом со злопыхателями и выбрала нейтральную сторону.       Ритка, Жека и Яра в целом девчонками были неплохими, так что против их общения я не была. Тем более что все свое остальное время Лизка посвящала мне. Или Антипенко. До этого дня подруга ни о каких междусобойчиках на выходных не рассказывала, поэтому я не ревновала: в конце концов, Лизке тоже нужно было как-то развлекаться, пока я была занята с Ильей или в активе и не могла составить ей компанию. Но вот теперь решили куда-то сходить? Стоило ли мне считать это тревожным звоночком? Или правильнее было бы спустить все на тормозах?       – А на что? – поинтересовалась я, бросая сумку на нашу парту.       – Да понятия не имею, – пожала подруга плечами, устраиваясь рядом. – Какая разница? Просто посмотрим что-нибудь, потом в кафешке посидим, суши налопаемся, обопьемся молочными коктейлями. Это в субботу, считай. А в воскресенье с толчка не слезем. Вот и день забит.       – И слив, – фыркнула я.       – И слив, да.       Звучало как неплохой план. Который в теории не должен был отнять слишком много времени – праздники-то длинные. А с Ильей можно будет провести все оставшиеся дни.       Однако я все равно какое-то время покусала губы, замешкавшись, но все же призналась:       – Только я это… бич же.       Лизка несколько раз непонимающе моргнула, а потом расплылась в улыбке:       – Ну, во-первых, не бич, а bitch, причем sexy bitch, следи за произношением. – И, хохотнув над своей же шуткой, добавила: – А во-вторых, Мэй Нюй, о чем базар вообще? Я тебя проспонсирую.       Она многозначительно поиграла бровями и я заржала:       – О, дай угадаю, в конце вечера мы поедем к тебе, и я отработаю каждую сяки маки, которую сожру, да?       – Кто девушку угощает, тот ее и танцует. Ну, пойдешь, что ли? Мы так давно с тобой никуда не выбирались.       В последней ее фразе я расслышала нотку грусти, и сердце мое защемило от чувства вины перед этим терпеливым человечком, который столь тактично отошел в сторону, уступив свое законное место Илье и тому счастью, которое он с собой принес. В самом деле, далеко не каждая подруга так сможет. Я бы вот, например, если бы у Лизки появились отношения, а у меня нет, вряд ли проявила должное благородство. И именно поэтому мне стоило пойти с ней в кино во что бы то ни стало. Уделить внимание и отблагодарить за все.       Чувство вины сменилось каким-то неясным, но очень восторженным, даже нежным порывом, поэтому я крепко обняла подругу и горячо зашептала ей на ухо:       – Пойду конечно, мой дорогой спонсор. – А потом широко и мерзко лизнула щеку.       – Фу! Настя! Блядь!       Двадцать третье февраля выпадало на понедельник, а значит, празднование Дня защитника Отечества предполагалось в пятницу, что делало учебный день сокращенным до неприличия. Лицеисты замирали в предвкушении целых четырех неполных выходных дней. Все, кроме организаторов и выступающих, разумеется: этим ребятам праздник легко не дастся и быстро не закончится.       Последние несколько дней я, как обычно сбивалась с ног, занимаясь репетициями с Ильей и Олей, а еще подарками для наших чуханов, ответственность за которые, конечно же, возложили на меня, несмотря на положение почти изгоя.       Огаркова я первое время избегала, боясь, что если мы заговорим, он непременно что-нибудь ляпнет по поводу того случая – и я в тот же миг сгорю со стыда. Сначала я опасалась даже смотреть в его сторону, но потом, заметив, что ему как будто и дела нет, начала вглядываться внимательнее, из раза в раз ловя себя на странной мысли: «Он знает». И да, хоть я и осознавала всю ее абсурдность, мол, что знает? и что с того? я такая на свете не одна – а все ж подстрочно это сквозило постоянно и оттого ужасно напрягало.       В один из дней, когда Самоделкина все-таки отправила меня в радиорубку, чтобы отдать флешку с презентацией на задник, я решила, что с меня хватит, и первая предложила ему что-нибудь брякнуть по поводу случившегося. Но Огарков лишь посмотрел на меня как на дуру, а потом сказал, что шутки про естественные процессы организма мало того что несмешные, так еще и обоюдоострые, потому что немедленно сделали бы самого Огаркова их целью в том числе, ведь «белое пальто», к несчастью, не избавляет своего владельца от необходимости тоже время от времени ходить в туалет.       На том и разошлись. А я немного успокоилась и занялась своими прямыми обязанностями.       Угрохав немало сил на то, чтобы наладить контакт между Ильей и Олей, в итоге я вывела их на смотрины к Самоделкиной с гордостью и полностью уверенная, что ни один комар там и носа не подточит. Завуч осталась довольна. И, видимо, из чувства бескрайней своей благодарности за помощь наградила меня неподдельно изумленным выражением лица, когда узнала, что я почему-то до сих пор не садилась за сценарий к Восьмому марта. И не нашла мальчика Оле в пару, раз Илья оказался лишь временным решением.       Матерясь и проклиная все и вся, я ушла в радиорубку, где, как тоже внезапно выяснилось, должна была находиться на протяжении всего праздника и контролировать работу новоиспеченного главного звукача. Потому что вдруг он не справится, Настя, это же его первый концерт!       – Чего кипишь опять, злодейка? – усмехнулся Огарков, выслушав мой гневный топот.       – Да надоело это уже, не могу, – шипела я, уперев руки в боки и посылая пучки черной ярости через смотровое окно прямо завучу в затылок. – Самоделкина села и поехала. Никакой благодарности. Знаешь, как слезно умоляла меня найти ведущих? Что ты! Чуть не в ногах валялась. А теперь, прикинь че? Сценарий ей следующий подавай. И мальчика-ведущего вместо Ильи. И тебе нянькой стань.       Парень выслушал меня как будто бы вполуха, что-то щелкая в рабочем ноутбуке. Но ответил, на удивление, в тему:       – А ты хотела, чтобы она тебя в лобик поцеловала и золотую медальку на грудь повесила?       – Нет, конечно! – фыркнула я на его флегматичный тон и живо представила эту картину во всей своей нелепости.       – А что тогда?       Я перевела взгляд на его спокойный профиль, ставший после той заварушки с прокладками каким-то даже почти родным, и в самом деле задумалась: а что тогда? Неужели я и правда рассчитывала на благодарность? На крупную денежную премию, овации и цветы? Что ж, тогда я явно промахнулась с работодателем.       – Не знаю. – И, обреченно вздохнув, плюхнулась в кресло. – Просто ждала чего-то… Хотя бы спасибо.       Огарков крутанулся на стуле и внимательно посмотрел на меня:       – Ну, хочешь, я скажу тебе спасибо? Достаточно будет? Угомонишься?       – Ты-то тут при чем, – буркнула я, отводя взгляд.       – При том, что тебе, как воздух, важно одобрение. Я вообще иногда диву даюсь, насколько ты зависима от чужого мнения о себе – прям до патологии. Но не об этом речь сейчас. Ты просто… определись, для чего всем этим занимаешься. Ради похвалы и всеобщей любви или ради самореализации. – Огарков выдержал небольшую паузу, чтобы дать мне время подумать. – Если ради похвалы, то подайся в волонтеры. Им вместо денег как раз только это и выдают. А если ради самореализации – ради себя то есть – то нахрен тебе вообще сдались чужие «спасибки»?       – Потому что это приятно? И еще типа… вежливо?       Он со вздохом покачал головой:       – Нельзя делать хорошие дела, ожидая за них ништяки. Во-первых, это сразу портит дело корыстью, а значит, перестает быть добрым. А во-вторых, научись ловить кайф от самого дела и его результатов. Вот надрессировала ты ведущих, посмотрелась на то, как они растут над собой под твоим влиянием, насладилась тем, как они ловят каждое твое слово, принимают за авторитет и все такое. Приятно? Очень. А потом ты их еще и на сцену выставила. Красавчики они? Красавчики. Кто в итоге молодец? Ты молодец. И самое главное, всего этого у тебя уже никто не отберет. Ни пережитых эмоций, ни того времени, что ты провела с этими людьми. – И, подумав, расплылся в широкой улыбке: – А Самоделкина нахуй может пойти со своим синдромом отличницы, который не позволяет ей ценить ни свой труд, ни чужой.       Глядя на него, на эту проказливую улыбку и самодовольно вздернутые брови, я правда почувствовала себя спокойнее и умиротвореннее. А спустя еще несколько мгновений, которые я потратила на обдумывание его слов, злость и обида отступили, а оскорбленное эго успокоилось. Кажется, это отразилось на моем лице, потому что Огарков уточнил:       – Полегчало?       – Да, – кивнула я и, немного сомневаясь, все же добавила: – Спасибо, Кирилл.       Он выразительно закатил глаза и с нескрываемым издевательством произнес:       – Не за что. Настя. – А потом отвернулся к ноутбуку.       Праздник прошел в штатном режиме. Вообще-то, Огарков неплохо справлялся с сопровождением и мне почти не пришлось ему подсказывать. Единственным неприятным моментом за все время стала зашедшая как к себе домой Любавина, которая, завидев меня, гордо вздернула нос и попросила Огаркова выйти с ней из радиорубки буквально на минутку. Панибратское обращение «Кир» резануло слух.       Мне было до ужаса любопытно, о чем они там говорят, но железная дверь и слишком громкие звуки концерта, проникающие сквозь боковую форточку смотрового окна, не позволяли услышать ни одного слова.       Вернулся Огарков уже через пару минут. Я обернулась на него и отметила, что парень чем-то жутко доволен, но кинуть колкость по этому поводу не успела, так как тот меня опередил:       – Не ревнуй, Шилова, – предупредил он, одним лишь взглядом заставив меня захлопнуть рот. – Мы просто друзья.       – Еще чего, – возмутилась я и, обхватив себя руками, демонстративно отвернулась к окну.       После концерта Илья вызвался проводить меня домой. С того самого разговора после ссоры больше мы к теме секса не возвращались. И все вроде бы даже стало как прежде: мы много переписывались, перемены проводили вместе, Илья отлично показал себя на репетициях и на концерте, не попытавшись как-то отыграться за всю эту ситуацию на рабочих моментах, и вообще был таким же теплым, заботливым и ласковым, каким я успела его узнать и полюбить. За одним разве что исключением: оставаясь верным своему слову, он за прошедшие пять дней ни разу меня не обнял и не поцеловал. Иногда по его взгляду я видела, что ему очень хочется, и пару раз его руки даже тянулись ко мне, но потом Илья сам себя останавливал – и при этом улыбался немного виновато. А я никак не могла определиться, кем же чувствую себя в этот момент: жадно желаемым запретным плодом или отвергнутым и наказанным ребенком, который не понимает, почему его больше не любят и как это исправить.       Начать разговор сама я не решалась, инстинктивно опасаясь того, к чему он может нас привести, и мы так и продолжали просто держаться за руки, кажется, оба тайно надеясь, что ситуация решится сама собой и нам не придется снова обижать друг друга.       Миновав трамвайную остановку, мы решили прогуляться пешком: никто из нас не сказал этого вслух, но обоим ужасно не хотелось расставаться так скоро.       Погода в последнее стояла типично февральская: то метель, то оттепель. То, что замело за ночь, днем, под уже ощутимо греющим солнцем, начинало оттаивать и запруживать дороги. А к вечеру – подмораживать и превращать тротуары в идеальную скользящую поверхность, будто самим дьяволом задуманную для сокращения населения города. Конкретно сейчас на дорогах творилось вообще не пойми что: рыхлый снег и мокрый лед – оттого теперь, чтобы передвигаться, людям нужно было периодически прыгать через лужи и цепляться друг за друга в попытке вернуть ускользающее равновесие. В какой-то момент я начала наивно надеяться, что, пользуясь удобным случаем, судьба бросит прямо в руки рыцаря и меня, а уж я потом придумаю, как остаться там подольше. Но рыцарь, увы, судьбе противился: держал меня за руку крепко и предусмотрительно отводил от самых опасных участков, выбирая дорогу посуше и почище – насколько это вообще было возможно.       Сперва мы обсуждали прошедший концерт: Илья признался, что быть на сцене без меня для него ощущалось некомфортным, а я похвалила его за то, что он никак визуально это не показал. Потом мы немного пошутили насчет его блестящего будущего в роли ведущего свадеб и корпоративов, а оттуда наш разговор постепенно вырулил во вполне ожидаемое русло:       – Если бы не хоккей, я бы даже подумал над этим твоим предложением, – посмеялся Илья, в очередной раз помогая мне перепрыгнуть через лужу. Да, хоть он меня больше и не обнимал, но держал крепко, ни на секунду не давая забыть, что он рядом и присматривает. – А так…       Обычно я не особо интересовалась этой сферой его жизни – потому что, надо признать, хоккей я воспринимала исключительно как соперника и уделять ему лишнее время в наших с Ильей разговорах мне не хотелось. Но в текущей ситуации мне то и дело хотелось как-то любимого задобрить и умаслить. Может быть, именно это в народе называли «женской мудростью», типа интуитивным знанием, как себя вести, но я правда будто спинным мозгом чувствовала, что если Илья будет всем доволен, то махнет рукой на свою гордость и сам нарушит невидимую, но ясно ощутимую границу между нами.       – Давно хотела у тебя спросить, да все к слову не приходилось, – как бы небрежно бросила я. – Кроме тебя в вашей команде еще много вратарей?       Брови Ильи дрогнули в удивлении: подобного вопроса он явно не ожидал. Однако по проступившему в его улыбке удовольствию я поняла, что двигаюсь в верном направлении.       – У нас два. Но в профессиональных командах принято держать по три. А что?       – Просто восполняю пробелы, – все так же беззаботно пожала плечами я. – А зачем так много?       Илья еще пару секунд поизучал мое лицо глазами, словно пытаясь высмотреть в нем некий тайный умысел, но, как и ожидалось, быстро расслабился.       – Потому что в жизни всякое бывает, – пояснил он, утягивая меня в сторону от очередной подозрительно хлюпающей снежной каши. – Для начала есть так называемый главный вратарь. Он играет примерно на семидесяти процентах матчей. В некоторых командах и до девяноста процентов может доходить. Второго вратаря выпускают, если первый… эм… устал. – По его улыбке я догадалась, что изначально там предполагалось словечко покрепче. – Ну или травму получил. По-разному бывает.       – А третий?       – А третий вратарь сидит на лавке, пока не случится такой форс-мажор, который собьет с ног первого и второго. Как понимаешь, это не вот прям большой шанс.       – А ты второй или первый? – К этому моменту мы как раз подошли к перекрестку, на котором горел долгий красный свет, а потому остановились.       – В детских командах немного не так работает, – улыбнулся он. – Там всем дают поиграть. Но если смотреть по статистике… Я иду вровень с еще одним парнем. У нас с ним разные стили игры, так что тренер выставляет то его, то меня, в зависимости от противника. Я… говорил тебе про него, помнишь? Даней его зовут.       В голове моей плеснуло флэшбеками.       – А, это… тот, который мог вместо тебя на сборы поехать? – припомнила я, чуть нахмурившись.       – Да. – Илья вздохнул. – Он самый.       – Так ты… поэтому тогда не уступил ему место на сборах? Опасался, что если не поедешь, то он тебя обгонит?       – Это не оправдание, но… да, поэтому тоже.       В глазах его снова проступило застарелое чувство вины, но в этот момент нам наконец-то загорелся зеленый, и Илья, переведя взгляд вперед, потянул меня через дорогу. Пока мы шли, я успела прикинуть, насколько полезно сейчас будет вытащить из чулана ту старую историю и возможно ли будет как-то использовать ее себе на благо. Но в итоге пришла к выводу, что сейчас это будет неуместно и скорее еще больше накалит обстановку, чем станет ступенькой к примирению. Поэтому, когда мы достигли противоположного края дороги, я легко и без проблем вернулась к прежней теме:       – Если честно, для меня вообще новость, что у хоккейных вратарей есть какие-то разные стили игры. Разве весь смысл там не в том, чтобы просто стоять насмерть и не пропускать шайбы в ворота?       – Если очень обобщать, то да, – Илья кивнул. – Это как раз то, как обычно веду себя я: как стенка. Мало пропускаю и почти не выхожу из квадрата. А Даня более рисковый. В легкую может бросить позицию и выйти один на один с нападающим.       – Так разве можно? – искренне удивилась я.       – Как и сказал, это рискованно, но по итогу может стать единственным способом спасти команду от гола.       Я задумалась, и какое-то время мы шли молча, оставляя позади милейшие крылечки кафе и магазинов, выстроенных стройными рядами вдоль первых этажей отреставрированных исторических фасадов. А потом пришла к неожиданному для себя выводу:       – Значит, ты… рисковать не любишь?       Илью мое замечание отчего-то повеселило.       – А ты еще не заметила? – смешливо фыркнул он. – Вспомни, как долго вы меня уламывали выступить на первом концерте. Или… потом. – Тут он несколько сконфуженно сбился, но я поняла о чем речь: о том, как я его чуть ли не силой вынудила поддаться своим чувствам и начать встречаться со мной. А Илья тем временем задумчиво продолжил: – Может, поэтому мне так комфортно было с Егором. Будто фильм смотришь, в котором герой не задумываясь делает то, что ты хотел бы осуществить сам, но не можешь из-за груза тысячи разных «да, но…» и поэтому просто болеешь за него с берега. Если честно, я всегда немного завидовал тому, как легко для Егора сорваться с места и навести суету.       – Нашел чему завидовать, – неодобрительно покачала головой я. – У Егора семь пятниц на неделе. А ты надежный. – Уже договаривая, я вдруг кое-что осознала: – Погоди, ты сказал, тебе было комфортно с Егором? Вы что, больше не общаетесь?       Да, конечно, я знала, что они ругались из-за меня – и даже лично была свидетельницей пары их перепалок. Но почему-то все это время пребывала в уверенности, что за кадром Илья нашел нужные слова, чтобы урезонить своего лучшего друга. Ну или, по крайней мере, чтобы не доводить все до крайности. Однако ответ его прозвучал однозначно:       – Да, мы решили, что… нам больше не по пути. Что у нас не совпадают основополагающие ценности, так сказать. Забей, Насть. У меня все равно… не так много времени, чтобы уделять его и тебе, и хоккею, и учебе, и гулянкам. Все равно пришлось бы чем-то жертвовать. Так что Егор, считай, просто сделал этот выбор за меня, и, наверное, мне в какой-то мере стоит быть ему за это благодарным.       И несмотря на весь жизнеутверждающий посыл о том, как хорошо и удачно на самом деле все сложилось, в словах Ильи я чувствовала досаду. Или даже обиду. Такую тихую, затаенную, но совершенно детскую – мол, как он мог не встать на мою сторону? А еще друг, называется! И мне бы, наверное, стоило Илье посочувствовать – я была практически уверена, что ощущаю нечто сродни сострадания в глубине души, – но радость от того, что с пути наконец-то убрался еще один конкурент за время и внимание моего любимого человека, затмила собой все.       – Мне жаль, – тем не менее произнесла я, осторожно погладив Илью пальцем по тыльной стороне ладони.       – Спасибо, малыш. – Он тепло улыбнулся, а потом, притянув мою руку к себе, прикоснулся губами к моим пальцам.       В груди что-то взволнованно трепыхнулось, но я решила не акцентировать внимание на произошедшем, чтобы не спугнуть удачу. Вот не зря все-таки завела этот разговор, ох не зря!       – Но, возвращаясь к хоккею, – пряча счастливую улыбку, снова уточнила я, – я правильно тебя поняла, что третий вратарь – это человек, который просто сидит на зарплате – хоть тысячу раз крутой команды – но при этом почти не играет и не имеет возможности проявить себя? И, получается, таким образом лишается всякой возможности для карьерного роста.       – Не совсем, – возразил парень, снова возвращая себе серьезный и даже немного степенный вид. – Он, скорее, как крокодил, который ждет возможности. Того самого форс-мажора, ротации или ухода кого-нибудь из первых вратарей в другую команду. Ну или, может, его заметит кто-то еще. Например, был ты третьим в «Торпедо», а стал первым в «Адмирале». Чем не карьерный рост?       Увы, мне оставалось лишь по контексту догадываться, что «Адмирал» не лучшая хоккейная команда. В любом случае, звучало удручающе:       – Но ведь… возможность может и не представиться? – логично рассудила я.       – Так бывает, да.       – И что тогда?       – Либо с тобой продлевают контракт, либо нет. И если нет… Если вообще никто в тебе не заинтересован – ты отправляешься на свалку истории.       Следующий вопрос возник у меня в голове почти моментально, но я дала себе время его обдумать, прежде чем все-таки задать:       – И… ты бы согласился стать третьим?       По его лицу мазнуло тенью, и Илья перевел взгляд куда-то в пространство – словно пытался рассмотреть за силуэтами заснеженных домов далекий горизонт.       – Выбор у меня… небольшой. И очень радикальный. Либо я играю – на каких угодно условиях и птичьих правах, – либо иду в МГИМО по заветам отца. Мне… надо тебе объяснять, что из этого я бы выбрал?       Нет, объяснять было не нужно. Ежу понятно, какую из двух судеб предпочел бы Илья, учитывая, что одна из них связана с его отцом. И неважно, что вторая при этом всерьез угрожает оставить его на вечной скамье запасных где-нибудь в Челябинске или Владивостоке – без карьеры, без славы и успеха и, как следствие, без денег. Все это для Ильи, судя по всему, было неважно, потому что единственная альтернатива, на его взгляд, хуже. И чтобы не остаться с этой альтернативой один на один, он бы рискнул. Вышел бы из квадрата ворот, несмотря на то что это не его стиль игры. Сорвался бы с места и навел суету, став наконец главным героем в своей жизни, а не бесполезным болельщиком, придавленным тысячей «да, но…»       И все это, бесспорно, было невероятно романтично и увлекательно, но мне что прикажете делать? Поддерживать его? А после выпуска из школы последовать за ним в Сибирь, как жена декабриста? Илья меня вообще хорошенько рассматривал хоть раз? Тут минимум Москва, алло!       Погодите-ка, а что там с МГИМО?       – Значит, отец хочет отправить тебя учиться в Москву? – осторожно уточнила я.       Илья недовольно цыкнул, закатив глаза:       – Отец вообще много чего хочет. И не забывает мне своими хотелками выносить мозг. Но я говорил это ему и скажу тебе тоже: это моя жизнь, так что только мне решать, что с ней делать и каким путем идти, – Илья произнес это жестко и твердо, словно печатая слова, и у меня не осталось никаких сомнений: битва у него дома разворачивалась не на жизнь, а на смерть. Причем надо полагать свою правду он отстаивал в одиночку, а мама в лучшем случае потом тайком приносила ему чай с бутербродами в комнату и утешающе гладила по голове. – Отец сам закончил МГИМО, так что… Последнее, чего я хочу, это в конце концов превратиться в кого-нибудь типа него.       И здесь мне стало жаль по-настоящему. Не только то, что установку, подобную этой, сломить казалось просто нереально, но и жаль самого Илью, потому что за его словами чувствовалось не столько бунт и упрямство, сколько большая личная драма. А еще бескрайние дали саморефлексии и бездонное море ненависти – открытой неприязни ко всему, что так или иначе связано с отцом. Я чувствовала мрак и кипящую злобу в сердце своего белого рыцаря, который шел сейчас рядом со мной, такой красивый и гордый, принципиальный и безукоризненный, но не потому, что родился таким от природы, нет. А потому что он сам себя таким выстроил. Вопреки отцу. Господи, что там за человек вообще такой? Кровожадный дракон?       – Я верю, что у тебя все получится, – твердо проговорила я, снова ощущая с Ильей духовное родство и потому болея за него со своих трибун изо всех сил. – Верю, что ты сможешь прожить жизнь так, как считаешь нужным, окружив себя людьми, которых хочешь видеть рядом.       – Это уж я постараюсь, – хмыкнул он, благодарно улыбнувшись мне, но сейчас это выглядело скорее как формальность: случившийся разговор испортил Илье настроение, и это было невозможно скрыть. А вот отвлечь его на что-то более приятное попробовать стоило.       – Чем думаешь заниматься на праздниках? – спросила я намеренно бодрым голосом.       Но судя по той паузе, спустя которую взгляд Ильи обрел фокус, словно вынырнув из глубины созерцания внутреннего мира, подействовало это несильно.       – Вообще-то, – вздохнул парень, – хотел предложить тебе сходить со мной на хоккей.       – О, правда? – продолжала изображать энтузиазм я. – Пойдем конечно! На «Торпедо»?       – Да, у них… серия домашних матчей сейчас. – Кажется, постепенно его мысль начала разгоняться по новому направлению, и тон голоса стал чуть теплее. – Вот один в субботу будет.       – В субботу?..       – Ты же знаешь, мне редко выпадает возможность сходить на матч из-за своих тренировок. Тем более они со «СКА» играют, так называемыми злейшими врагами, и наверняка будет большой экшн. Так что в этот раз фактически все звезды сошлись. И я бы очень хотел провести с тобой отличные выходные и заодно показать то, что для меня реально важно.       Я больно закусила губу, слушая Илью, и уже начала проклинать себя на чем свет стоит за то, что вообще завела эту тему.       – В субботу – это… послезавтра?       – Ну да. А что, у тебя какие-то планы?       «Да, я уже пообещала сходить с Лизкой в кино, – захотелось сказать мне. – Как раз в этот день, так что извини, давай лучше как-нибудь потом, хорошо?» Но, разумеется, ничего подобного произнести вслух я не могла. Не после всего.       Не после блестяще проведенного ради меня концерта, из-за которого Илье пришлось пропустить несколько тренировок. Не после нашей нелепой ссоры, которая до сих пор не позволяла нам подойти друг к другу ближе чем на расстояние вытянутой руки. Не после признания об Антипенко, с которым Илья рассорился из-за меня. И уж точно не после минутой назад завершившегося разговора, который в очередной раз ткнул меня носом в критическую важность хоккея в жизни Ильи.       Поэтому, скрепя сердце и уповая на понимание Лизки, я вздохнула и покачала головой:       – Нет. Никаких планов. А билеты ты уже купил?       – Лучше. У меня есть абонемент на два места.       – На два? А с кем ты раньше ходил?       – Когда как. Иногда с мамой, иногда с кем-нибудь из команды…       Так, болтая о разной околохоккейной ерунде и строя планы на праздничные выходные, мы неторопливо дошли до моего подъезда. На часах было около пяти вечера, и небо на востоке уже подернулось вечерней синевой, хотя с запада во все окна бликовало рыжевато-розовое солнце. Очень красиво.       – Напишу тебе попозже? – уточнил Илья, взяв меня за обе руки и заглядывая в глаза. Настроение его, кажется, и правда немного выправилось.       – Или я тебе, – кокетничала я, немного покачиваясь туда-сюда. – Завтра утром выберу тебе самую ублюдскую гифку, какими бабушки друг друга поздравляют с яблочным спасом, и отправлю. В честь двадцать третьего февраля.       Илья прыснул:       – Ублюдскую? Намекаешь на то, что каков защитник, такие и гифки?       Я озорно поморщилась:       – Ты вообще вратарь, а не защитник.       – О боже, – патетически закатил глаза парень. – Ты меня своими каламбурами однажды до ручки доведешь.       – Я не доведу. Ты ведущий.       – Замолчи немедленно, – и чуть подался вперед, почти коснувшись своим лбом моего, но, как всегда, остановился в паре-тройке сантиметров. И будь я в менее игривом настроении, то, конечно, промолчала бы. Но…       – Заставь меня. – И коварно улыбнулась.       Его глаза полыхнули, и Илья потянулся еще ближе. Могу поклясться, я уже почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом парфюма, и тепло, исходившее от его губ. А потом он шепнул:       – Ты играешь с огнем, малыш. Знаешь ведь, чего я хочу. Зачем дразнишься, если не готова идти до конца? Проверяешь мою выдержку?       – Может, и так, – рискнула пойти ва-банк я, ловя его взгляд. – Хочу понять, как долго ты сможешь мне сопротивляться.       – К твоему несчастью, – он вздохнул, – очень недолго. И поскольку, как ты помнишь, я не люблю предупреждать дважды… даю тебе ровно один шанс отступить обратно за штрафную линию. И мы оба сделаем вид, что ничего не произошло.       Пока он это говорил, за спиной Ильи остановилась машина. Я задумалась всего на секунду, чтобы решить, что мне делать дальше, но этой секунды Илье хватило, чтобы обернуться и проверить, не мешаем ли мы проезду – потому что тачка продолжала рычать мотором совсем близко. И я как-то рефлекторно посмотрела туда же, выглянув из-за плеча Ильи – и сердце мое пропустило удар.       На пассажирском кресле черной тойоты «камри» сидела моя мама. А рядом с ней какой-то мужик.       Не глядя на нас, они о чем-то переговаривались. Потом мама улыбнулась, потянулась к нему – и поцеловала. Это был вовсе не невинный дружеский чмок в щеку, нет. Это был тот самый поцелуй, которому между мной и Ильей теперь состояться было не суждено.       От чувства нереальности происходящего у меня закружилась голова, и я крепче вцепилась в чужой пуховик, беззвучно хватая ртом.       – Ты их знаешь? – насторожился Илья, накрыв мои стиснутые пальцы теплой ладонью.       – Мама, – выдохнула я, в этот самый момент встречаясь с ней глазами и наблюдая, как у той от неожиданности открывается рот.       – А это твой отец?       Я переводила взгляд с одного лица на другое, которые были частично скрыты от меня солнечными бликами на лобовом стекле, но не узнать мужчину на водительском сиденье не могла:       – Нет, это… мой лечащий врач.       На секунду мне показалось, что я падаю куда-то в пустоту, разверзшуюся под моими ногами, а потом Илья подхватил меня и крепко прижал к себе.