Прости, что заставил любить меня

Антон стоял посреди их спальни и смотрел на двенадцать одинаковых коробочек, аккуратно сложенных на кровати. Двенадцать — по числу месяцев. Двенадцать попыток собрать в каждой что-то важное. Что-то, что напоминало бы о том, каким был этот год. Снаружи серел московский ноябрь. За окном моросил дождь, и капли барабанили по подоконнику, создавая тот самый ритм, под который Антон когда-то впервые увидел Арсения. На том столе, в том клубе, в той жизни, которая казалась теперь такой далёкой. Он провёл пальцами по гладкой поверхности ближайшей коробочки. На каждой значилась цифра — от одного до двенадцати. В первой лежал высохший лавандовый цветок. Арс тогда только начал пользоваться этим шампунем, и Антон каждое утро зарывался носом в его волосы, вдыхая этот запах, думая, что сходит с ума от счастья. Вот два билета в кино на фильм, который они так и не посмотрели. Арсений ушёл через двадцать минут после начала, сказав, что это «говно какое-то», а не кино. Антон тогда не обиделся. Он вообще старался не обижаться. Тут — скомканная салфетка из того самого ресторана. С их первого «свидания», если это можно было так назвать. Антон помнил, как кормил Арсения брауни, как тот открыл рот и смотрел куда-то в сторону, делая вид, что ничего особенного не происходит. А у Антона внутри всё пело. Он сел на край кровати, сжимая в руках коробочку с цифрой «одиннадцать». В ней лежал железнодорожный билет. Воронеж — Москва. Туда и обратно. Антон купил его полгода назад, когда мама впервые за долгое время попросила приехать. У неё было что-то с сердцем, она не говорила прямо, но Антон слышал по голосу — тревожно, надломленно. Он тогда сказал Арсению: — Мне нужно съездить. На пару дней. Мама болеет. Арсений сидел на кухне, пил кофе и листал что-то в телефоне. Даже не поднял головы. — Зачем? — Что значит «зачем»? Она моя мама. — Ну съезди. Я не держу. — Поехали со мной. — В Воронеж? — Арсений наконец поднял взгляд. В голубых глазах плескалось недоумение, будто Антон предложил что-то неприличное. — Зачем мне в Воронеж? — Познакомишься с ней. Я же с твоими родителями... — Мои родители живут в Испании, они приезжают раз в год, и я тебя с ними не знакомил. — Потому что ты не хотел. — Потому что не видел смысла. Антон тогда промолчал. Как всегда. Собрал вещи, купил билет, а вечером перед отъездом Арсений вдруг сказал: — Останься. — Что? — Останься. Мама твоя не маленькая, переживёт пару дней без тебя. А я без тебя не хочу. И Антон остался. Билет так и пролежал в ящике тумбочки, пока однажды Антон не переложил его в коробочку с цифрой «одиннадцать». Он тогда подумал: «Ничего, съезжу в следующий раз». Мама сказала: «Всё нормально, сынок, не переживай, я уже лучше себя чувствую». Но в голосе было то самое, от чего у Антона сжималось сердце. Прошёл ещё месяц. И вот теперь — год. Антон поднял голову и посмотрел на коробочку с цифрой «двенадцать». Она была пуста. Он так и не придумал, что туда положить. Может, потому, что двенадцатый месяц был самым трудным. Самым пустым. Он вспоминал этот год. Не первый месяц — тот, сумасшедший, когда они почти не вылезали из постели, когда Арсений учился доверять, когда каждое «останься» было победой. А потом... А потом начались будни. Антон старался. Господи, как он старался. Готовил завтраки, которые Арсений часто оставлял нетронутыми («Не хочу утром есть»). Предлагал сходить куда-нибудь — в парк, в музей, просто погулять («Народу много, не люблю»). Пытался говорить о том, что его волнует, но Арсений либо переводил тему, либо огрызался, либо просто уходил в другую комнату. Он не был жестоким. Нет. Он просто был... таким. Колючим, недоверчивым, вечно недовольным. Антон списывал это на характер, на прошлое, на то, что «ему просто нужно время». Но время шло, а ничего не менялось. — Ты мог бы хоть раз сказать «спасибо»? — спросил однажды Антон, когда Арсений молча отодвинул тарелку с ужином, который готовился два часа. — За что? — За то, что я стараюсь. — Я тебя не просил стараться. И в этом была вся правда. Арсений никогда не просил. Ни о чём. Он просто принимал — или не принимал — то, что давал Антон. И Антон давал. Всё время. Все двенадцать месяцев. А теперь он сидел на краю их кровати, смотрел на двенадцать коробочек и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, давно подавляемое. Усталость. Огромная, выматывающая усталость. Он достал телефон. Мама вчера написала: «Сынок, приедешь на Новый год? Я соскучилась. И сердце что-то опять...» — и не закончила, как всегда не заканчивала, чтобы не давить. Антон набрал сообщение. Стереть. Набрать снова. Стереть. Потом написал одно предложение и отправил, не давая себе времени передумать. «Мам, привет. Я приеду. Надолго. Завтра». Ответ пришёл через минуту: «Правда? А как же... ты говорил, что не можешь...» Антон не стал уточнять. Просто написал: «Могу. Встречай». Он убрал телефон, встал, взял лист бумаги из ящика тумбочки. Ручка нашлась тут же — Антон всегда держал её под рукой, записывал какие-то идеи, треки, иногда просто мысли. Теперь он писал коротко. Без объяснений. Потому что объяснять что-то Арсению... он устал объяснять. «Арс, я уехал к маме в Воронеж. Ключи на тумбе. Продукты в холодильнике. Не ищи меня. Прости, что не смог сказать в глаза. Тоша» Он перечитал. Добавил: «Коробки на кровати. Это тебе. Каждая — за месяц. Не выбрасывай, пожалуйста». Подумал и убрал «пожалуйста». Поставил листок на кухонный стол, придавив кружкой — той самой, из которой Арсений пил кофе по утрам. Чемодан был собран за десять минут. Вещей у Антона вообще было немного: он не привык оседать, не привык врастать в чужое пространство. И только сейчас понял, почему. Потому что подсознательно всегда знал: однажды придётся уходить. Он вышел из квартиры, и дверь за ним щёлкнула — тихо, почти извиняюще. В прихожей остались его домашние тапки. На вешалке — куртка, которую он обещал зашить. На полке в ванной — его зубная щётка. Мелочи, которые делают «своим». Теперь он снова становился чужим. *** Арсений вернулся домой в двенадцатом часу ночи. Усталый, злой, после встречи с заказчиками, которые не знали, чего хотели, но точно знали, что всё, что делает Арсений, — не то. Он бросил ключи на тумбу, стянул ботинки, прошёл на кухню за водой. И замер. На столе — записка. Придавлена его кружкой. Почерк Антона — округлый, чуть наклонный, с длинными хвостиками у букв. Он читал и не верил своим глазам. Перечитал. Ещё раз. — Что за... — выдохнул он и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Первым пришло раздражение. Потом злость. Потом — странная, липкая пустота, от которой защипало в носу. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Козёл. Сбежал, как последний... Он хотел смять записку, но рука не поднялась. Тогда он сунул её в карман и пошёл в спальню — переодеться, лечь спать, забыться. И увидел кровать. Двенадцать коробочек. Ровными рядами. На каждой — цифра. Антон явно старался: упакованы аккуратно, перевязаны бечёвкой, на некоторых — маленькие наклейки или засушенные листья. Арсений сел на край кровати — туда же, где час назад сидел Антон. Потрогал коробочку с цифрой «один». Потом «два». Потом «три». — Идиот, — повторил он, и голос дрогнул. Он не знал, что внутри. Он боялся открыть. Потому что если откроет — придётся признать, что всё это было по-настоящему. Что Антон действительно любил. Что он, Арсений, действительно всё проебал. Он взял телефон. Набрал номер. Гудки. Длинные, пустые, бесконечные. «Абонент временно недоступен». — Ну конечно, — хрипло усмехнулся Арсений. Он откинулся на подушки — на ту сторону, где всегда спал Антон. Запах ещё оставался — лаванда, мята, что-то тёплое и родное. Арсений закрыл глаза и почувствовал, как по щеке скатилось что-то мокрое. Он давно не плакал. Кажется, никогда. Но сегодня — в первый раз за много лет — сдался. — Вернись, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста. Вернись. Но никто не ответил. В спальне было тихо. Только дождь за окном да двенадцать коробочек на кровати — двенадцать месяцев, двенадцать попыток, двенадцать доказательств любви, которую он так и не научился принимать.