Прости, что заставил любить меня

Арсений сидел на кровати, сжимая в руке коробочку с цифрой «один». Бечёвка поддалась легко — Антон завязывал аккуратно, но не намертво, он заранее знал, что эти узелки придётся развязывать. Внутри, на кусочке серого фетра, лежал высохший цветок. Соцветие лиловое, почти прозрачное, хрупкое — тронь, и рассыплется в пыль. Арсений поднёс его к лицу, но запаха уже почти не было. Только память. Лаванда. Он закрыл глаза — и комната поплыла, уступая тому самому утру. Самому первому. *** Тогда он проснулся от того, что рядом никого нет. В груди было холодно — и не от сквозняка, а от привычного: «Ну конечно. Ушёл. Как и все». Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Тело ныло приятной болью, напоминая о том, кто провёл с ним эту ночь. Высокий, кудрявый, с зелёными глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь. Антон. Арсений даже имя повторил про себя, пробуя на вкус: Ан-тон. Слишком мягко, слишком по-домашнему. — Дурак, — прошептал он сам себе. — Всё равно ушёл. Он натянул джинсы, вышел в коридор, намереваясь сварить кофе и забыть эту ночь, как забывал предыдущие. Но из кухни доносились звуки. Звякнула чашка, зашипела яичница на сковороде. Арсений замер. Не может быть. Он заглянул в кухню и увидел Антона. Тот стоял у плиты в одних боксерах, кудри взлохмачены, на плече полотенце. Он что-то напевал под нос, переворачивая яичницу. — Ты… — голос сел. — Ты ещё здесь? Антон обернулся, и его лицо озарилось улыбкой: — Доброе утро. Кофе будешь? — Какого чёрта ты здесь делаешь? — вырвалось резче, чем хотелось. Арсений скрестил руки на груди, словно защищаясь. — Готовлю завтрак, — спокойно ответил Антон. — Ты вчера почти не ел и много пил. Надо поесть. — Я не просил. — А я не спрашивал. Они смотрели друг на друга. Арсений чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — раздражение, страх, желание прогнать этого слишком доброго, слишком честного парня, пока тот сам не ушёл. Потому что если не прогнать — можно привыкнуть. А привыкать было нельзя. — Ты странный, — наконец выдавил Арсений, садясь за стол. — Знаю. Завтрак был вкусным. Кофе — идеальным. Антон сидел напротив, подперев щеку рукой, и смотрел так, будто больше ничего вокруг не существовало. Арсений чувствовал этот взгляд кожей — тёплый, зелёный, от которого хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, раскрыться настежь. — Тебе пора, — сказал он, когда тарелка опустела. Глухо, почти без надежды, что его послушают. — Хорошо, — Антон поднялся, допил свой кофе, поставил кружку в раковину. — Спасибо за ночь. Я правда рад, что встретил тебя. Он направился к выходу, но в дверях остановился. Обернулся. — Знаешь, когда ты танцевал на столе, я забыл, как меня зовут. Всё вокруг исчезло. Ты был самым красивым, что я видел в жизни. И сейчас тоже. — Иди уже, — прошептал Арсений, чувствуя, как щиплет в носу. Антон ушёл. Щёлкнул замок, и в квартире стало тихо. Слишком тихо. Арсений сидел за столом, смотрел на остывший кофе и думал. О зелёных глазах, о бережных руках, о том, как этот мальчик с кудряшками целовал его, словно он был чем-то ценным. А потом внутри что-то оборвалось. Не так. Всё не так. — Идиот, — выдохнул он и вдруг вскочил, бросился к двери, распахнул её. Антон стоял на лестничной площадке, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Услышав шаги, поднял голову. — Забыл что-то? — спросил с лёгкой улыбкой. — Ты… — Арсений запнулся. Слова застревали в горле. — Ты не должен был уходить. — Ты попросил. — А если я прошу остаться? Антон спрятал телефон в карман, медленно подошёл. Теперь он стоял близко, почти вплотную. — Зачем? — Не знаю. Просто… останься. Ненадолго. — Надолго или ненадолго — решать тебе, — Антон коснулся его щеки, провёл большим пальцем по скуле. — Я никуда не спешу. Арсений закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе поверить. Хотя бы на минуту. — Ты пахнешь лавандой, — вдруг сказал Антон, уткнувшись носом в его волосы. — Вчера было что-то другое, а сегодня лаванда. — Это шампунь, — хрипло ответил Арсений. — Всё равно. Ты пахнешь, как утро, которое хочется не отпускать. — Глупости. — Знаю. Они стояли на пороге, обнявшись, и за их спинами медленно разгорался новый день. Тот самый день, когда всё могло бы начаться сначала. *** Весь первый месяц потом был как в тумане. Арсений то отталкивал Антона — колкостями, молчанием, внезапными «уходи», — то сам тянулся, не умея попросить, но умея держать за руку слишком крепко. Антон не обижался. Ни разу. — Ты как ёжик, — сказал он однажды, когда Арсений в очередной раз огрызнулся на «доброе утро». — Колючий снаружи, а внутри мягкий. — Не сравнивай меня с ёжиком, — буркнул Арсений, но улыбнулся в кружку с кофе. Антон тогда засмеялся — звонко, открыто, и Арсений вдруг понял, что хочет слышать этот смех каждое утро. И испугался. Потому что хотеть — это первый шаг к тому, чтобы потерять. Он часто бывал недоволен. Не Антоном — собой. Тем, что не мог сказать «спасибо» за завтрак. Тем, что внутри вместо тёплых слов поднималась только злость на собственную уязвимость. Тем, что этот кудрявый мальчишка с зелёными глазами видел его насквозь — и всё равно оставался. — Зачем тебе это? — спросил он в конце первого месяца. Они лежали в постели, и Антон гладил его по спине — медленно, лениво. — Что именно? — Всё. Я же… не умею быть мягким. Не умею говорить то, что ты хочешь слышать. Я злой, колючий, недовольный всем. Зачем тебе такой? Антон помолчал. Потом взял его руку и приложил к своей груди — туда, где билось сердце. — Чувствуешь? — спросил. — Что? — Когда ты рядом, оно бьётся чаще. Я ничего не могу с этим сделать. И не хочу. Арсений отдёрнул руку, будто обжёгся. Повернулся на другой бок, спиной к Антону, и сказал в подушку: — Глупости. Но той ночью он спал, вцепившись в чужую руку, и не отпускал до утра. *** Сейчас, глядя на высохший цветок, Арсений вдруг понял одну вещь, которая раньше пряталась где-то глубоко, куда он боялся заглядывать. Он не был недоволен Антоном. Он был недоволен собой. Тем, что не мог ответить на эту любовь. Тем, что внутри него, вместо тёплых слов, поднималась только злость — на собственную уязвимость, на страх, на то, что этот кудрявый мальчишка с зелёными глазами видел его насквозь. — Прости, — сказал он вслух, но комната молчала. Дождь за окном не стихал. Арсений перевёл взгляд на коробочку с цифрой «два». Рука потянулась к ней, но замерла на полпути. — Сначала кофе, — решил он и поднялся, чувствуя, как ноги стали ватными. На кухне он включил чайник, достал кружку — ту самую, которой Антон придавил записку. На дне ещё оставалось немного кофейной гущи. Арсений помедлил, потом налил кипяток прямо в неё — пусть будет горько, как он любил. Сел за стол, обхватил кружку ладонями. Записка по-прежнему лежала рядом, сложенная вчетверо. Он не перечитывал её. Не мог. И знал, что не выбросит никогда. Арсений открыл бутылку вина, ту которое любил Антон. Он отхлебнул ещё вина из горла — терпкого, тёплого, почти комнатной температуры. Красное полусладкое обожгло нёбо, оставив ягодное послевкусие. Антон любил такое. Арсений раньше морщился: «Слишком приторно», но сейчас пил и чувствовал, как алкоголь растекается по венам, чуть притупляя тупую боль в груди. Не убирая её — нет, просто делая её чуть более сносной. Он поставил бутылку на пол, прямо на ковёр, и перевёл взгляд на четвёртую коробочку. Она была чуть больше предыдущих, перевязанная бордовой атласной лентой — Антон явно старался, выбирал цвета не случайно. Рука потянулась к ней, но замерла в дюйме от крышки. — Не сейчас, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал хрипло, чужеродно. — Сначала... сначала выпью. Он снова взял бутылку, приложился горлышком к губам, сделал большой глоток. Вино потекло по подбородку, капнуло на футболку — ту самую, которую Антон купил ему в пятом месяце, мягкий серый хлопок, с выцветшей надписью «Keep calm». Арсений тогда фыркнул: «Ты серьёзно? Это что, намёк?» Антон только улыбнулся: «Просто цвет твой». Сейчас Арсений посмотрел на эту надпись — «Keep calm», — и горько усмехнулся. Сохранять спокойствие. Легко сказать, когда у тебя внутри всё кипит, когда каждое воспоминание режет как ножом, когда единственный человек, который умел успокаивать, просто взял и уехал. Он не плакал. Нет. Арсений не плакал — он просто сидел на кровати, обнимая бутылку с вином, и чувствовал, как где-то под рёбрами что-то медленно, методично рассыпается. Как песок сквозь пальцы. Как тот самый первый месяц, когда он ещё верил, что сможет измениться. Как второй, когда он сделал первый шаг — купил тот дурацкий кофе. Как третий, когда он испугался ключей. — Господи, — прошептал он, уставившись в потолок. — Господи, какая же я скотина. Мысли метались, как звери в клетке. Он вспоминал каждое «отстань», каждое «не надо», каждое «ты меня бесишь» — и теперь каждое из этих слов вгрызалось в него изнутри. Антон ведь не жаловался. Никогда. Даже когда Арсений в очередной раз огрызался на «доброе утро», Антон просто улыбался той своей мягкой улыбкой и шёл варить кофе. Готовил завтраки, которые Арсений часто оставлял нетронутыми. Предлагал сходить в парк — «Народу много, не люблю». Покупал вино, которое Арсений не пил. Гладил по спине, когда Арсений отворачивался к стене. — Он просто любил, — сказал Арсений в пустоту, и голос дрогнул. — А я... я просто принимал. Или не принимал. Как мне было удобно. Он снова отхлебнул вина — уже не чувствуя вкуса, только горечь. Бутылка почти опустела, в голове слегка шумело, но мысли, наоборот, стали чёткими, пугающе ясными. Он знал, что не остановится на второй. И на пятой. И на шестой. Потому что каждая коробочка была как кусочек пазла — тот самый пазл под названием «как я убил наши отношения». Не Антон. Не его нежность, не его попытки быть ближе. А он, Арсений, со своей дурацкой колючестью, со своим страхом, со своей неспособностью сказать «спасибо» или «я тоже тебя люблю». — И когда, чёрт возьми, я успел всё проебать? — спросил он у потолка, у дождя за окном, у высохшего лавандового цветка в первой коробочке. Потолок молчал. Дождь барабанил по подоконнику. Лаванда рассыпалась в пыль при первом же прикосновении. Арсений поставил пустую бутылку на пол, провёл ладонью по лицу — мокрому? Нет, просто вино и усталость. Он не плакал. Он не умел плакать. Он умел только злиться — на себя, на Антона за то, что тот уехал, на мир за то, что тот устроен так несправедливо. Но где-то глубоко, под этой злостью, уже зрело другое чувство. Страх. Настоящий, животный страх — не того, что Антон ушёл, а того, что он, Арсений, остался один по собственной вине. И что теперь уже ничего не исправить. Он перевёл взгляд на вторую коробочку. Бордовая лента, аккуратный бантик. Антон завязывал его, наверное, вечером, перед тем как уйти. Сидел на этой самой кровати, выводил цифру маркером, выбирал ленту, вкладывал в каждую коробочку частицу себя. — Что ты туда положил? — прошептал Арсений. — Что я опять не заметил? Он протянул руку, коснулся ленты — шёлк, холодный, скользкий. Потянул за кончик. И замер. — Нет, — сказал он себе. — Сначала... сначала ещё глоток. Но бутылка была пуста. Арсений усмехнулся — горько, надломленно — и развязал бант.