Прости, что заставил любить меня

Арсений проснулся в одиннадцатом часу и потянулся к телефону. Тот лежал на тумбочке, экран погас, и в отражении Арсений увидел своё лицо — осунувшееся, бледное, с красными веками. Он не плакал. Он не умел. Но глаза почему-то болели, будто всё-таки плакали, пока он спал. Он взял телефон. Нашёл контакт. «Тоша» — так он записал его в первый же день, и с тех пор не переименовывал. Антон смеялся: «Тоша? Как щенка?» Арсений ответил: «Как щенка. Маленького, надоедливого, который всё время лезет целоваться». Антон тогда обиделся? Нет, кажется, рассмеялся ещё громче. Арсений нажал вызов. Прижал трубку к уху. Гудки. Длинные, тоскливые, бесконечные. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. — Абонент временно недоступен, — сказал механический голос. — Перезвоните позже. Арсений сбросил. Набрал снова. Гудки. Раз. Два. Три. — Абонент временно недоступен. — Да твою ж мать, — прошептал он и набрал в третий раз. Четвёртый. Пятый. Шестой. Каждый раз одно и то же. Механический голос, равнодушный, как приговор. Арсений сжал телефон так, что хрустнул пластик чехла. Хотелось швырнуть его в стену, разбить вдребезги, чтобы замолчал этот дурацкий голос, который твердит «недоступен». Он не сбросил. Дослушал до конца. Потом открыл сообщения. Последнее, что он написал Антону — вчера вечером, когда только нашёл записку: «Тош, пожалуйста, ответь. Я дурак. Прости. Приезжай. Пожалуйста». Без ответа. То, которое до этого — «Ты где? Что значит уехал?» — тоже без ответа. А перед этим — «Антон, давай поговорим. Не игнорируй меня». Серые галочки, даже не прочитано. Или прочитано, но Антон просто не отвечает. Не хочет. Не может. Арсений отшвырнул телефон на кровать. Тот отскочил от подушки и упал на пол. Арсений не поднял. Он встал, прошёл на кухню. Шатаясь, нашарил в верхнем ящике бутылку виски — ту самую, которую они купили вместе на день рождения Антона. Антон тогда хотел взять дорогой, ирландский, но Арсений скривился: «На что тратить? И этот сойдёт». Антон послушался. Купил тот, который был подешевле. Сказал: «Мне не важно, какое виски, главное — с тобой». Арсений открыл бутылку. Пластмассовая пробка поддалась с хлопком. Запах спирта ударил в нос — резкий, горький, почти медицинский. Он не стал искать стакан. Просто приложился горлышком к губам и сделал большой глоток. Виски обжёг горло, обрушился в желудок горячей волной. Арсений закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони. Сделал ещё глоток. Теперь поменьше, вдумчиво. Горечь растекалась по языку, по нёбу, по всему нутру. — Ты не любил виски, — сказал он бутылке. — Ты говорил, что от него изжога. Но пил со мной, потому что я люблю. Он отпил ещё. Голова слегка зашумела. Мысли стали вязкими, но не потеряли остроты — наоборот, каждая била прямо в цель, без анестезии. Он вернулся в спальню с бутылкой в руке. Сел на кровать, поставил виски на пол и перевёл взгляд на пятую коробочку. Она была обёрнута в коричневую крафтовую бумагу, перевязана бечёвкой. Аккуратный узелок — Антон всегда завязывал аккуратно. Даже когда торопился, даже когда уставал. Арсений потянул за конец бечёвки. Узел развязался не сразу — пришлось повозиться. Антон не любил простых решений. Даже в мелочах. Бумага зашуршала, крышка откинулась. Арсений заглянул внутрь — и замер. Пятая коробочка. Что там? Он выдохнул, чувствуя, как виски горячит кровь, как сердце колотится где-то в горле. И медленно, боясь спугнуть, опустил руку внутрь.