Я влюбился в своего соседа

В прошлом, ещё два года назад, у Чана был любящий муж и прекрасная полная семья. В настоящем у него есть только сын и чувство тихой тоски, что иногда пожирает ночами. Ёнджун был прекрасным мужчиной: добрым, нежным, отзывчивым и любящим Чана так же сильно, как тот любил его. А ещё верным — Бан правда так думал, пока не начались вечные задержки на работе, нелепые отмазки, и добивающая правда о том, что у любимого супруга уже как три месяца роман с секретарём. Этот удар был для Чана похожим на смертельный, потому что в голове не могло уложиться то, что человек, с которым почти пять лет брака пролетели счастливо и легко, вдруг смог так предать его. И ладно, если бы сожалел — Ёнджун даже не каялся, собрав свои вещи и уйдя из дома в день признания. Четырнадцатилетнего Джисона, которого они усыновили четыре года назад, новость о разводе родителей, на удивление, подкосила не сильно. Конечно, он грустил, плакал, потому что привычная обстановка резко разрушилась, а чувство дома временно исчезло, забрав с собой ощущение безопасности. Но он понимал причину: родители сказали всё честно и открыто, не желая обманывать сейчас, чтобы не столкнуться с последствиями позже — посчитали, что их ребёнок достаточно взрослый, чтобы знать горькую правду. Было больно, конечно. Обидно, горько, зло до красных следов от ногтей на ладонях за то, что отец так поступил. Джисон пытался ненавидеть его, пытался питаться этой злобой, горечью, презрением, да только на долго не хватало: осознание, что этот человек когда-то усыновил его, подарил дом, семью, безопасностью и любовь, не давало горьким чувствам углубиться внутри. И парень простил: не сразу, но простил, хотя новую пассию отца невзлюбил сразу. Но как бы больно не было Джисону, Чану было больнее. Бан всё ещё иногда чувствует себя неловко из-за того, что раскис сильнее маленького мальчика, которого, по сути, бросил отец, уйдя в другую семью. Конечно, Ёнджун забирал его к себе несколько раз в месяц на выходные, проводил с ним время, но Джисон, если быть честным, не особо рвался к нему, и Бан даже немного злорадствовал этому где-то в душе. Проходя через процесс развода, раздел имущества, определение места жительства Джисона, который сразу вцепился в Чана мёртвой хваткой, говоря, что готов жить только с ним, Бан чувствовал себя буквально никаким. Он часто срывался по вечерам, захлебываясь слезами в теперь такой просторной и холодной постели, круги под его глазами выглядели ужаснее с каждым днём, хотя на встречи с теперь уже бывшим мужем он замазывал их консилером, чтобы тот не видел его страданий. Он стал похож на призрака, на нечто неспособное приготовить еду или погладить вещи не то что собственному сыну — себе — поэтому Джисону, который раньше и ножа то в руках не держал, пришлось учиться включать плиту и запускать стиральную машину. Чану всё ещё стыдно перед ним за своё бессилие. Потому что Джисон буквально делал всё по дому, успевая ещё и ходить в школу, делать уроки, гулять с друзьями по вечерам, пока Бан мог только с трудом отсидеть восемь часов в офисе, а потом приехать домой, чтобы без сил упасть на кровать. Его глаза были опухшим от слёз почти постоянно, словно это уже привычное состояние его лица, и Джисон действительно старался быть рядом: приносил приготовленную своими руками простенькую еду, утешал после очередного срыва, стирал вещи, протирал пыль и пылесосил по выходным, пока разбитый горем отец курил на балконе и залипал в глупые сериалы, что шли по ТВ. Иногда они плакали вместе, прижавшись друг к другу на диване. Чан начал приходить в себя через месяц после окончания бракоразводного процесса. Он выкинул сигареты, начал через силу вытаскивать себя на утренние пробежки, а после них неумело старался готовить завтрак, потому что до этого в семье готовкой занимался Ёнджун. Бан стал больше времени уделять дому и сыну: стал иногда забирать Джисона из школы, ходить на родительские собрания, следить за его успеваемостью и помогать с домашней работой. Они вместе начали ездить в магазин по субботам, ходить в кино иногда, просто, чтобы развеяться, Чан снова начал ходить в спортзал, а Джисона отдал на занятия по вокалу — тот как-то признался, что хотел бы попробовать подобное. И вроде жизнь потихоньку стала налаживаться. Временами всё ещё накатывали апатия и тоска, но Бан правда старался гнать от себя это состояние, занимаясь привычными вещами, которые отвлекали от тяжёлых мыслей. Видеть бывшего мужа в те дни, когда он приезжал за Джисоном, всё ещё было больно, но Чан старался держать лицо, лишь бы не доставлять тому удовольствие видеть остатки своих страданий. Ёнджун и не настаивал особо: лишь бросал пару дежурных фраз, будто из вежливости, а потом уходил, закрывая за собой дверь. Ещё через три месяца боль почти полностью ушла, оставляя за собой только тихое чувство пустоты, которое немного заполнял Джисон. Мальчик был действительно самым светлым и важным, что осталось в жизни Бана, поэтому мужчина старался быть для него хорошим отцом: и увлечения поддерживал, и помогал, если что-то не получалось, и на одной волне держаться старался, просматривая в интернете актуальные мемы и видео. И всё вроде стало хорошо: стабильная работа, сеансы у психолога два раза в неделю, хорошие отношения с сыном. Вот только смотря на рандомную парочку в магазине или в парке, Чан по прежнему ощущал прилив горькой тоски. И как-то, в обычный вечер пятницы, когда они сели ужинать, Джисон, ковыряясь в тарелке с лапшой, выдал тихое: — Пап, а ты встречаешься с кем-то? Чан, что мерно жевал овощной салат, закашлялся от неожиданности, чуть не пустив его через нос, и поднял глаза на сына, что в ожидании смотрел в ответ. — Эм, нет… Нет, бельчонок — покачал головой Бан, немного хмурясь — почему ты спросил? — Отец спрашивал — пожимает плечами Джисон, задумчиво накручивая на палочки лапшу — почему ты не ходишь на свидания? — Это тоже он спрашивал? — Нет, это… просто интересно. — Потому что мне всё ещё больно, Сони — тихо признается Бан, желая быть откровенным — сейчас свидания — это не то, что мне нужно, понимаешь? И мысли об отношениях с кем-либо тоже. — Но когда-нибудь ты ведь снова сможешь кого-то полюбить? — спрашивает мальчик, смотря так серьёзно, что мурашки пробирают. — Возможно — лишь отвечает Чан, укладывая подбородок на ладони — с чего вдруг такой интерес к мой личной жизни? Джисон поджимает губы, опуская глаза будто виновато, и Бан немного хмурится, начиная волноваться. Его сын просто тот, кто умеет хорошо накрутить себя глупыми мыслями, которые не имеют ничего общего с реальностью. Чан обычно старается пресекать такие карусели ещё до того, как они выльются во что-то серьёзное, и Джисон часто сам приходит к нему, чтобы высказаться, если его что-то гложит. Старший правда старается строить с мальчиком доверительные отношения. — Я просто… — бормочет Джисон, нервно постукивая пальцем по столу — вдруг ты начнёшь с кем-то встречаться и забудешь про меня. Я не хочу жить с отцом… — О, Сони… Чан поднимается с места, ножками стула тихо скрипя о пол, и подходит к сыну ближе, опускаясь на корточки возле его ног. Джисон смотрит на него как-то немного тоскливо, будто сказанные слова уже причиняют ему сильную боль, и Бан берет его руки в свои, мягко сжимая ладони. — Бельчонок, послушай… — тихо просит Чан, смотря прямо в глаза сына — ты самое важное, что есть в моей жизни. Я никогда, никогда не забуду про тебя. Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой, хорошо? Даже, если когда-нибудь в моей жизни появится ещё кто-то — возможно, даже бойфренд — это никак не скажется на моём отношении к тебе. И я никогда не приведу в дом того, в ком буду не уверен. Если встанет выбор между тобой и этим таинственным «кем-то», я всегда выберу тебя. Джисон только мелко кивает, давая понять, что услышал, и тянется к отцу, чтобы обнять. С того момента прошло два года, за которое Чан побывал от силы на пяти свиданиях. Три из них были первыми и последними — не сошлись взглядами, характерами, отношением к детям. Ещё с один парнем они назначили вторую встречу, но та, к сожалению, стала последней — парень попытался затащить Чана в постель, на что тот дал категоричный отказ. С последним же парнем — Феликсом — их отношения не дошли до романтики, зато остались дружескими. Ли действительно оказался хорошим: он был из Австралии, как и сам Чан, и они сразу нашли общий вайб в разговорах и увлечениях. А ещё тот отлично поладил с Джисоном, и теперь частенько захаживает в гости, чтобы обсудить последние новости, посмотреть фильм или поиграть в приставку и посплетничать с ним. В общем, идею настроить свою личную жизнь, Чан быстро забросил, довольствуясь тем, что имеет сейчас: хороших друзей, что в любую минуту готовы прийти и на помощь и на фильм, и любимого сына, который уже имеет иммунитет на нытьё своего отца. — Ну он такой красивый… — Чан лежит на кухонном столе щекой, уже десять минут распинаясь о том, какой милый их новый сосед. Бан снова встретил его сегодня в лифте и действительно чуть не умер. Минхо лишь вежливо поздоровался, спросил как дела, чтобы поддержать беседу, а Чан хотел на стенку лезть от того, как нелепо заплетался его язык при каждой попытке ответить, а ещё он совершенно неприлично пялился на чужие губы, чёртову родинку на носу и хитрые кошачьи глаза. Минхо от его лёгкой рассеянности тихо хихикал, даже не подозревая, как при этом звуке ёкает чужое сердце. Бан из лифта буквально вылетел, путаясь в замке собственной двери, и даже не услышал, как Ли прощался с ним, потому что залетел в квартиру так, словно за ним гнались. Джисон на это только глаза закатил, замерев посреди прихожей, и тихо цыкнув, продолжил путь в свою комнату. — И эта родинка… — хнычет Чан, по столу чуть ли слюни не пуская. — Просто пригласи его куда-нибудь — спокойно отзывается Джисон, отхлебывая из кружки крепкий чай. — А если он не согласиться… Я буду чувствовать себя идиотом, и нам придётся съехать отсюда, чтобы больше не видеться с ним. — Не драматизируй, пап. Если откажется, что ж… Будет печальный опыт, но это не конец света. — А если он вообще не гей? — С тем, как Минхо пялился на тебя, уверен, что он минимум би. — А если… — Прекращай придумывать отговорки, серьёзно — фыркает Джисон, смотря на бессильно растёкшегося по столу отца — ведёшь себя как тряпка. — Эй, следи-ка за языком — кривится Бан, тут же поднимая голову и недовольно зыркая на сына — у меня дилемма, а ты… — Да какая дилемма, боже… Ты просто трусишь подойти к нему. Запинаешься и краснеешь, словно школьник, хотя самому уже почти сорок. — Мне тридцать пять, сопляк! — Ну так и веди себя как взрослый. Или тебе пинка дать волшебного? — Агх, ты просто… — Пап, ты красивый — немного смягчается Джисон, смотря в глаза отца — ты чудесный, успешный, и как никто заслуживаешь шанс на счастье. И Минхо выглядит нормальным. По крайней мере, он не скривился, узнав, что у тебя есть ребенок. И он сам завёл разговор сегодня, значит, ты ему интересен. Поэтому просто иди и сделай первый шаг. Бан тихо выдыхает, на секунду прикрывая глаза, будто обдумывает услышанное. Джисон, залпом допив свой чай, поднимается на ноги, относя кружку в раковину, и подходит к отцу ближе, чтобы потрепать его по волосам. Возможно, это должно ощущаться странно, но никто не жалуется — в их семье даже взрослый иногда может почувствовать себя ребёнком, которому нужен совет, а ребёнок — ответственным взрослым, способным принимать важные решения. Оба правда считают это идеальным. — Иди, пап — тихо подталкивает Джисон, сжимая чужое плечо — я устал слушать твои страдания, избавь меня от этого. — И почему я не оставил тебя жить с отцом… — поджимает губы Бан, проводя ладонями по лицу. — Чтобы ткнуть его носом в то, какой он плохой родитель и муж. — Точно, спасибо. Они оба тихо смеются, прежде, чем Чан всё же поднимается на ноги, направляясь к прихожей. Возможно, Джисон прав: нельзя упускать свой шанс на счастье.