Две стороны одной медали

— Папа... А где мама? Впервые за много лет Томас почувствовал себя по-настоящему беспомощным — горло сжимало так сильно, что изо рта не выходило ни единого слова. Он ведь готовился к этому: подбирал слова, даже репетировал перед зеркалом… Но стоило произнести их вслух, как к горлу подкатывала тошнота. Будто организм сам пытался заткнуть ему рот. Он тогда уже и сам не знал, что ему было нужнее: снова упасть на колени и разрыдаться на холодном полу больничного туалета или разнести зеркало вдребезги. Наверное, второе. Потому что ему казалось, будто все слёзы он уже выплакал. За последние четыре часа он превратился в выжатую тряпку — ещё немного, и он окончательно сдохнет. В нём пробудилась острая, почти жгучая жажда почувствовать физическую боль — в надежде, что она хоть на секунду сможет заглушить рану в груди. Он сжал дрожащий кулак; мышцы в руке напряглись в ожидании удара. Но он всё-таки удержался. Позже — не здесь. А то ещё в психушку отправят. Вместо этого он всмотрелся в собственное отражение: глаза были красные и распухшие, да и всё лицо выглядело не лучше. Под глазами тёмные синяки, а взгляд — пустой. Измученный. Он выглядел ужасно. Слегка желтоватый свет лампы придавал ему болезненный вид — вполне уместно, ведь ему было действительно плохо. — Я не смог спасти тебя… — Слова выходили хрипло, будто царапая горло, и дрожащий, глухой голос звучал так, словно принадлежал не ему. — Что же мне теперь делать… Его пошатнуло — усталость накрыла тяжелой волной, а перед глазами всё плыло. Он изо всех сил пытался удержаться на ногах. Тишину нарушало только его рваное дыхание. — Ты не виноват, — прошептал его собственный голос. Его дух звучал так же прерывисто и хрипло, словно он тоже задыхался от того же горя, что разъедало Томаса изнутри. — Мы ничего не могли сделать. Никто бы не смог. Томас резко вскинул голову, словно от пощёчины. — Откуда тебе знать?! — сорвалось с него резко. Голос отдался эхом по холодной комнате. Он мгновенно замер, внимательно прислушиваясь кнаружи, надеясь, что его никто не услышал. — Может… если бы я остался... Если бы был рядом… — продолжил он почти шёпотом, судорожно втягивая воздух. Но грудь снова сжалась. — Если бы я хоть что-то сделал… Он вцепился в края раковины; пальцы побелели, сжав холодный металл до боли. — Я даже попрощаться не смог, — выдавил он едва слышно, словно горло отказывало. — Она была совсем одна… — Её душа ушла сразу, Томас, — тихо, но уверенно сказал Другой, будто видел всё своими глазами. — Это лучшее, что могло произойти. Это значит, что она была готова. Ей больше не нужно было страдать. Томас стиснул зубы; челюсть сводило так сильно, что боль пронзила висок. — А мне?! — выплюнул он. Голос сорвался вверх, треснув на последних словах. Перед собой он видел только отражение, но пялился так, будто видел Другого. — Мне, значит, надо? Да?! Другой ненадолго замолчал. Затем он тихо, но твердо произнёс: — Нам — жить. Ради них. И ради нас… Даже если ты пока в это не веришь. И всё-таки Томас сорвался — ударил кулаком с такой силой, что зеркало треснуло по центру. Оглушительный треск разорвал тишину. Он взглянул на свои окровавленные костяшки пальцев; на осколки, впившиеся в плоть. Кровь капала в белую раковину. Он даже не вздрогнул — лишь рвано выдохнул, и ярость вырвалась из него, словно прорвавшаяся плотина. — Я хочу, чтобы она вернулась! Вместо этих проклятых сил... вместо тебя! Из глубины связи ударило резкое, холодное ощущение — Другому больно. Хорошо. Но чувство самодовольства продержалось недолго: ноги подломились, и Томас упал на колени. Сначала всё тело трясло мелкой дрожью, потом по лицу хлынули слёзы рекой. Он прикусил раненый кулак, отчаянно пытаясь сдержать всхлипы. Из туалета больше не доносилось ни звука.

✦✧

В психушку его за разбитое зеркало всё-таки не отправили. Но пока ему перевязывали руку, на него смотрели с невыносимой жалостью – что было куда хуже. Однако обо всем этом он тут же забыл, когда ему наконец позволили подержать на руках новорожденную дочь. Раньше он видел её лишь мельком; после тяжёлых, травматичных родов ребёнку требовался строгий уход. Как бы он ни просил, его к ней не подпускали. Томас подозревал, что именно его нынешний жалкий вид дал ему эту маленькую привилегию — хотя бы ненадолго прижать её к себе. Ну и пусть. Ему было уже всё равно, как именно он этого добился. Он был переполнен тихим, чистым счастьем, крепко удерживая у груди свою почти невесомую, бережно укутанную дочь, спящую так мирно, словно трудных родов и не было. — Марианна... — впервые произнёс он её имя вслух после рождения — и сразу расплакался. Если бы только её мать могла увидеть это чудесное маленькое существо... Ещё один результат их любви — и последний. Он пообещал ей, что если что-нибудь случится, он сделает всё возможное, чтобы позаботиться об их девочках. В тот момент он даже не мог себе представить, что подобное может произойти на самом деле. Сердце разрывалось, когда ему пришлось оставить Марианну в больнице. Он поцеловал её в затылок, и она, словно почувствовав его уход, недовольно поморщилась. Прежде чем она успела заплакать, медсестра уже ловко и поспешно забрала её из его рук. Он послушался, но руки его оставались висеть в воздухе, и он чуть ли не бросился за ней вслед — — Не волнуйтесь. О ней хорошо позаботятся, господин Рекович. Он хотел возразить: «Нет! Она моя дочь. Она нуждается во мне. Я не брошу её!» Но вместо этого его руки безвольно опустились. — Конечно, — прошептал он. Хотя всё внутри него кричало, требуя вернуться. Чем ближе он подъезжал к дому, тем сильнее его клинило; как бы он ни готовился заранее, он всё равно не был бы к этому готов. Его собственная боль меркла перед тем отчаянием, которое он испытал, встретившись с полными надежды глазами своей — теперь уже старшей — дочери. Он усадил её в мягкое кресло и опустился перед ней на корточки, осторожно взял её руки в свои и погладил большим пальцем маленькие, напряжённые пальчики. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Во рту пересохло. Как объяснить такое своему ребёнку? Как вообще родитель может объяснить что-то подобное? Он хотел сказать: «Всё хорошо, бабочка моя. Мама жива и здорова. Ей просто нужно немного отдохнуть в больнице...». Если повторить это про себя несколько раз, возможно, он бы сам в это поверил. — Папа? — прошептала она снова. Он даже не заметил, как его взгляд стал рассеянным — мысли тянули его вглубь, и боль, вероятно, проступила на лице сильнее, чем он думал. Она смотрела на него с тревогой, почти со страхом; она не понимала, что происходит, но чувствовала: что-то совсем не так. Томас не думал, что сможет это сделать. Но он должен. — Лили… oна… — Боже, ему хотелось провалиться под землю, исчезнуть, лишь бы не произносить эти слова. — Мама не вернётся. Когда-то это было лишь ночным кошмаром. Теперь — реальность. Он был готов вынести любую физическую боль (опыт был). Что угодно, только не это. Лили несколько раз моргнула. — Как… не вернётся? — спросила она ровным, слишком спокойным голосом, который совершенно не соответствовал ни выражению её лица, ни тому, как мелко дрожали её пальцы, когда она резко отдёрнула руки от него. — Ты… ты имеешь в виду… что ей нужно остаться в больнице? На ночь? Томас мысленно выругал себя за то, что выразился так неясно. — Лили… — он тяжело сглотнул, снова пытаясь подобрать слова. — Она… она умерла. — Он изо всех сил пытался взять себя в руки. — Она не пережила роды. Он заметил, как у неё перехватило дыхание, взгляд метался — по стенам, по полу, по его лицу — куда угодно, лишь бы не внутрь себя. — Мне так жаль… — он снова потянулся к её рукам, но она отпрянула, крепко вжимаясь в спинку кресла, словно его прикосновение обжигало её кожу. — Нет, — она покачала головой, задыхаясь. — Нет… нет… это неправда.… Он придвинулся ближе. — Лили, солнышко, пожалуйста, послушай меня… — Нет! — выкрикнула она неожиданно резко, сорванным, полным паники голосом. Томас едва успел среагировать, когда она вскочила и бросилась к входной двери. В тот же миг раздался встревоженный голос её духа, вместе с голосом духа Томаса; они накладывались друг на друга. Лили прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить их, не выдержав того, как они дрожали от её боли: — Я не хочу! Перестаньте! Оставьте меня в покое! Томас в панике рванулся за ней, успев схватить её за плечи. Она сопротивлялась, дышала рывками, а он — упал на колени, притягивая и прижимая ее к себе, одновременно поглаживая ее затылок и спину. — Я здесь. Я с тобой, — прошептал он, чувствуя, как всё внутри него рушится. — Ты не одна. Лили прижалась головой к его груди, отчаянно цепляясь за отца, словно пытаясь спрятаться от мира, который в одно мгновение стал слишком огромным и враждебным. Всё её тело дрожало. Губы подрагивали. Но слёз всё ещё не было — только страх и отрицание. — Она же обещала! — рубашка Томаса помялась в ее крепкой хватке. — Она обещала, что вернётся… — А дальше слова почти исчезли, превращаясь в тихое, отчаянное шептание: — Мама не могла… она бы не… она меня бы никогда не бросила… Папа… это не правда… Томас выдохнул, чувствуя, как к горлу поднимается ком, а по телу прокатывается знакомая боль — та, что шла из глубины связи. Он медленно опустился с ней на пол. Они сидели и так крепко обнимали друг друга, словно пытаясь таким образом спастись от ужаса, который накрыл их обоих. — Лили… милая… если бы я мог… я бы… сделал всё, что угодно… чтобы это было не правдой, — прошептал он дрожащим голосом. — Прости меня… И в этот момент что-то внутри Лили сломалось. Она наконец разрыдалась, судорожно и отчаянно — впервые в жизни понимая, что такое настоящая потеря. И Томас тихо плакал вместе с ней, больше не пытаясь сдерживаться. Просто крепко держал свою девочку на руках, пока они сидели у входной двери, вцепившись друг в друга. А вокруг них рушился весь их мир.