Две стороны одной медали

Томас взглянул на часы — они по-прежнему показывали 16 часов и 32 минуты, хотя в зале ожидания отчётливо слышалось тиканье. Он устало потёр лицо. Как бы часто он ни проверял время, стрелки не двигались с места. Он уже совершенно потерял счёт времени, отчего ожидание становилось ещё куда более невыносимым. Но больше всего его раздражало настойчивое тиканье. Он снова уставился на часы — хотелось встать и выкинуть их к чёрту. Очередной резкий запах антисептика отвлёк его внимание, заполнил лёгкие и вызвал першение в горле. Томас сдержанно кашлянул в сгиб локтя, затем плотнее прижал нос к ткани куртки, чтобы подавить рвотный позыв. Ему бы уже давно следовало привыкнуть: к запаху, стерильным стенам, чересчур яркому флуоресцентному освещению и белым лабораторным халатам… И всё же: время так и не смогло притупить воспоминания. Глубокое, почти болезненное отвращение к больницам давно стало неотъемлемой частью его самого. Оно заставляло его избегать больниц каждый раз, когда речь заходила о его собственном здоровье. За последние пятнадцать лет он мог пересчитать на пальцах одной руки все случаи, когда ему всё же — вольно или невольно — приходилось переступать их порог, оказывая при этом максимально возможное сопротивление. Не раз он доводил жену до исступления своим упрямством — особенно когда пытался справиться с проблемами со своим здоровьем собственными методами. Это доставляло ему немало хлопот, но страх — вещь стойкая. Даже сейчас, спустя много лет, он не мог подавить чувство внутреннего напряжения. Хотя и это он давным-давно научился скрывать мастерски. Он достал золотые карманные часы, подаренные женой на десятую годовщину свадьбы всего два месяца назад, надеясь отвлечься от дурных мыслей. Часы успокаивающе лежали на ладони; холод металла слегка возвращал его к реальности. Ему почти удалось забыть, что он сидит в больничной приёмной, на неудобном стуле — и сидит уже бог знает сколько времени. Забыть о том, что спина у него ноет уже довольно давно и что ему совершенно необходим полноценный сон, хотя он и понимал — в ближайшее время это вряд ли удастся. На его губах мелькнула тёплая улыбка. Это была бы ничтожная цена за то счастье, которое совсем скоро должно было войти в его жизнь. Томас внезапно заметил: подаренные часы тоже не шли. Странно. Он ведь заводил их буквально вчера. Неужели они сломались? — Томас… Он резко поднял голову. Ему показалось, что он услышал своё имя. Оно было тихим и отдалённым; мог бы даже и не услышать, если бы не привык к подобным вещам. Он внимательно прислушался… но больше ничего не услышал. Окружающие тоже никак не отреагировали. Кто-то листал журнал, кто-то тихо перешептывался, а кто-то ждал так же тревожно, как и он. Он быстро сунул часы обратно в карман куртки. По его телу разлилась тревога, отзываясь тупым, настойчивым давлением, нарастающим под рёбрами. Словно просыпаешься от кошмара, зная, что он был ужасен, но не можешь вспомнить почему. Томас нахмурился — он был уверен, что слышал своё имя… или ему это просто показалось? Он откинулся на спинку стула и тяжело вдохнул. Возможно, нервы просто сыграли с ним злую шутку. Последние две недели он почти не спал из-за видений жены и— Нет. Он сейчас не мог об этом думать. Обстановка и без того была достаточно напряжённой. Вероятно, он просто накручивал себя. — Томас… Он резко вскочил на ноги и чуть не опрокинул стул. Это был её голос, но на этот раз чётче. Никаких сомнений. — Вы слышали это…? — спросил он женщину, сидевшую ближе всех к нему, но она даже не подняла глаза с журнала. — Пожалуйста, — умолял он. — Вы же тоже это слышали, не так ли? Реакции всё ещё не было. Никто в зале даже не посмотрел в его сторону. Тиканье часов утонуло в грохоте собственного сердцебиения. Затем из-за двери раздался приглушённый, мучительный крик его жены. Томас побледнел. — Что происходит?! Он не собирался ждать ответа; сразу бросился к двери, задев кого-то плечом и распахнул её. Перед ним растянулся длинный коридор, а в дальнем конце была дверь, освещенная единственной белой лампочкой. Она притягивала его невидимой силой. Звала к себе. Томас побежал. Его шаги тяжело отдавались эхом в пустоте, но как бы быстро он ни бежал, дверь ничуть не приближалась. — Какого чёрта?! Краска на стенах начала осыпаться, обнажая ржавую, иссушенную поверхность, покрытую костями и странными наростами; трещины в стенах светились оранжевым. Пол под его ногами задрожал, заставив его пошатнуться назад. Внезапно из стен вырвались руки — их было много, и они схватили его за плечи, руки и ноги, намертво пригвоздив к месту. Они всколыхнули воспоминания, которые он годами пытался похоронить. — Отпустите! — прорычал Томас, яростно вырываясь. Но руки не отпускали. — Отпустите меня, суки! Томас огляделся — и увидел тела, вросшие в стены, почти полностью окаменевшие и покрытые ржавчиной. Выражения их лиц были пустыми, и всё же их глаза были устремлены прямо на него. Горло пересохло. Их лица заставили его сердце сжаться от леденящего ужаса. Он узнал их мгновенно; он никогда не смог бы стереть их из своей памяти. Ученые — те самые, что когда-то устроили ему ад на земле... и в итоге заплатили за это своими жизнями. Он сам об этом позаботился. — Отпустите меня! — снова отчаянно закричал он; мышцы горели от напряжения. Мучительный крик его жены вновь разорвал воздух, прозвучав уже совсем далеко. За ним последовал резкий писк мониторов, выкрики команд и топот мечущихся ног: «Мы её теряем!» «Давление падает!» «Быстрее, иначе мы потеряем и ребенка!» «Держите её!..» «Томас…» Голоса обрушились на него разом, наслаиваясь друг на друга и сливаясь в оглушительный рёв. В ушах болезненно звенело. Пыль била ему в лицо, обжигая лёгкие и заглушая рвущийся наружу крик. По его позвоночнику струился пот, пока он боролся с удушающей хваткой паники и руками, которые отказывались его отпускать. Дверь в конце коридора полностью рассыпалась, не оставив после себя ни следа. — Нет… — сдавленно прошептал Томас; голос его охрип, тело застыло. Последние крохи сил окончательно покинули его, и он обмяк, словно марионетка с перерезанными нитями. Всё было кончено. Они никогда его не отпустят. Может быть, ему стоило сдаться ещё тогда. — Томас. Снова его имя, но другим голосом. Его собственным, и всё же… не совсем. Он узнал его сразу; слышал его всю свою жизнь. Он звучал тихо, но был достаточно силён, чтобы пробиться сквозь царящий вокруг хаос. — Ты должен сопротивляться, — голос стал ближе, громче. — Девочки… Упоминание о его детях вновь разожгло в Томасе искру. Его тело дёрнулось, словно оживая. Он собрал те крохи сил, что ещё смог отыскать, и снова рванулся, пытаясь вырваться из пут. Он знал, что этого было недостаточно. Но, по крайней мере, он умрёт сопротивляясь. Что-то шевельнулось прямо перед ним, и из темноты вынырнула пара знакомых рук, схватила его за голову, крепко удерживая и заставляя смотреть. Всё остальное исчезло, поглощённое тьмой и оглушающей тишиной. Лишь пара ярких глаз оставалась перед ним. — Томас. Голос привычно разнёсся эхом в пустоте. — Проснись.

✦✧

Томас резко вздрогнул. Он судорожно втянул воздух и застыл. Его мышцы свело от внезапного приступа паники. Он не двигался и не дышал. Его глаза были широко распахнуты в темноту, но затем он снова зажмурился изо всех сил. Всё его тело словно было высечено из камня. Каждое движение и каждый звук казались опасными — словно ужасы из кошмара всё ещё таились в тенях, ожидая момента, когда он сорвётся. Он наконец-то заставил себя медленно дышать; каждый вдох был тяжелым и прерывистым. Пот прилип к коже, пропитывая ночную рубашку. Звон в ушах не стих; эхо голосов из кошмара всё ещё отдавалось где-то глубоко в его голове. Он не помнил, что они говорили. Почти ничего не помнил — кроме крика своей жены, темноты и удушающего страха. Он даже не мог вспомнить, что именно в конце концов его разбудило. Рядом с его кроватью раздался тихий плачь. Томас вздрогнул от неожиданности. Плачь быстро перерос в пронзительный вопль. Чёрт. Он совсем забыл. Рядом с ним, в своей детской кроватке, лежала Марианна. Ночной кошмар мгновенно вылетел у него из головы. Томас вскочил, едва не зацепившись об одеяло, запутавшееся у него в ногах. Он поспешно отшвырнул его, включил прикроватную лампу и поспешил к своей рыдающей дочери. Её личико покраснело и сморщилось от плача, а сама она отчаянно тянула к нему ручки, беспокойно дрыгая ножками. — Тш-ш... Папа здесь... тише… всё хорошо… Он осторожно взял её на руки, прижимая к своей тёплой после сна груди. В ответ одна из её крошечных ручек вцепилась в его рубашку. Он нежно и успокаивающе покачивал её, тихо убаюкивая. Плач почти сразу стих, лишь изредка она всё ещё всхлипывала. Томасу казалось, что это она проверяет, всё ли с ним в порядке, а не наоборот. Его бы это ничуть не удивило. Он присел на край кровати. Марианна провела в больнице почти две недели, прежде чем её наконец выписали. И уже эти две недели, последовавшие за смертью жены, превратились для Томаса в настоящее испытание, к которому он был совершенно не готов. Как и к большинству вещей в своей грёбанной жизни. Первое, что изменилось после смерти жены: Лили перебралась к нему спать. Она больше не могла оставаться одна по ночам. Кошмары возвращались как только гас свет. Ночь за ночью. Он читал ей вслух, пока она не засыпала, гладил её по волосам, прижимал к себе крепко после особенно тяжёлых снов — когда слёзы пропитывали его рубашку. Собственные ночи Томаса были ничуть не лучше, но он не стал этим беспокоить свою старшую дочь. Он просыпался в холодном поту, выходил из комнаты и подолгу сидел на кухне или курил у открытого окна, пока дрожь наконец не отпускала его. Но Лили всё равно замечала. Иногда молча приходила к нему сама и просто обнимала его, сонная и растрёпанная. Иногда уже лежала без сна, тревожно тряся его за плечо, чтобы разбудить. Томас слышал, как она при этом разговаривала с кем-то ещё. Наверняка, со своим собственным духом. Он об этом не упоминал. Сил не было. Измученный плохим сном и совершенно обессиленный, мысли Томаса разбегались во все стороны. В такие моменты его взгляд сам собой цеплялся за вещи жены: забытый шарф на вешалке, чашку на кухонной полке, пальто у входной двери. Поначалу он не мог заставить себя прикоснуться ни к единому из этих предметов, так как каждый из них казался доказательством того, что она каким-то образом всё ещё здесь — что, стоит лишь немного подождать, и он снова услышит её шаги в прихожей или её знакомое и сонное: «Томас?» Другой с самого начала был с этим не согласен. — Это плохо влияет на вас обоих, — настаивал он. — Ты делаешь только хуже. Томас тогда тут же сорвался: — Не лезь не в своё дело! И всё же Другой оказался прав. Однажды они с Лили вернулись домой позже обычного. Уже стемнело, и Томас не сразу включил свет в прихожей. Из-за всё ещё висящего пальто жены и стоявшей у двери обуви ему на мгновение действительно показалось, что она стоит у двери, ожидая их. Его сердце чуть не остановилось. Лили тоже заметила и горько разрыдалась. Он успокаивал её весь вечер. Когда она наконец уснула, он молча собрал вещи жены в коробки и унёс в подвал. Не для того, чтобы выбросить — он бы не смог. Но оставлять их на виду он тоже больше не мог. Только фотографии остались стоять на камине: свадебная, и другая — та, где они были втроём. Они сидели на диване, Лили обнимала руку своей беременной матери, Томас обнимал старшую дочь, и они все улыбались в объектив так счастливо, словно впереди у них была целая жизнь. Иногда Томас подолгу смотрел на них, сжимая при этом в ладони золотые карманные часы. Наша любовь вечна — пальцы сами находили выгравированные слова на обратной стороне. И тогда ему становилось особенно тяжело: без неё Томас чувствовал себя потерянным. Он не знал, способен ли он справиться со всем этим один. Не знал, что будет, если однажды всё-таки совершит ошибку и всё испортит. Мысли всегда возвращались к одному и тому же: у него не было выбора. У него были его девочки и обещание, которое нужно было задержать. Этого должно было быть достаточно. Всё снова изменилось, когда Томас привёз домой Марианну и переставил её кроватку в свою спальню. Он совершенно не был готов услышать от Лили слова, полные столь искренней ненависти, когда впервые показал ей младшую сестру: — Она мне не нужна! Это из-за неё мама умерла! Я её ненавижу! Лучше бы ОНА сдохла! С тех пор Лили больше не ночевала в его комнате. Томас постоянно повторял себе, что она просто ещё маленькая и ей нужно время, чтобы понять. Что это горе, страх и боль говорят за неё. Но иногда он ловил на лице Лили такой взгляд, направленный на младшую сестру, что ему было страшно. Страшно, что она может причинить ей вред. Он писал об этом в своём дневнике, убеждая себя, что она никогда не смогла бы сделать ничего подобного. Его рука на мгновение замерла в нерешительности, прежде чем он закончил писать: Но всё же Я лучше любого знаю У каждого свои демоны. И если этого было недостаточно, его жизнь превратилась в бесконечную череду обязанностей, бумаг и неизбежных решений: похороны жены, которые ему, к счастью, удалось организовать в течение первой недели; оформление отпуска по случаю утраты близкого; оформление Марианны в ясли. Даже когда ему удалось со всем этим справиться, дни начали сливаться в один бесконечный распорядок — хотел он этого или нет: Подъём рано утром — чаще всего после очередной ночи, прерванной плачем Марианны или собственными кошмарами. Разбудить Лили и убедиться, что она хотя бы немного поела, даже если он сам лишь ковырял вилкой еду в тарелке. Проверить смесь для детского питания, чистые пелёнки и одежду. Отвезти Лили в школу, а Марианну в ясли. Затем работать в Ниве до обеда — бумаги, отчёты, разговоры с сотрудниками, постоянные проблемы курорта, которые никуда не исчезали только потому, что собственная жизнь пошла под откос. Поначалу, когда он был один в своем кабинете и никто его не беспокоил, он звонил в ясли по нескольку раз в день. Первую неделю воспитательницы относились к его постоянным звонкам с умилённым пониманием, однако вскоре всё же начали объяснять, что он мешает работе и отвлекает персонал своей тревожностью. После этого Томас заставил себя перестать звонить, хотя взгляд его всё равно слишком часто возвращался к офисному телефону. — Ты слишком волнуешься. С ней всё в порядке, — успокаивая уверял Другой. Томас делал вид, что его не слышал. Потом снова забрать девочек, спросить Лили в машине, как прошёл день в школе, и получить теперь уже привычный вялый ответ: — Нормально, папа. Её взгляд при этом не отрывался от дороги. Дома его ждала целая куча дел, которые ему никогда не удавалось переделать все за один день: приготовить еду; проверить, сделала ли Лили домашнее задание, и помочь ей с тем, что не получалось; убрать комнаты; постирать и развесить бельё; укачать Марианну; проверить, не протекает ли снова труба на кухне; починить расшатавшуюся дверцу шкафа и нарубить больше дров, потому что зимние дни теперь стали особенно холодными; попытаться очистить крыльцо от снега. Иногда ему приходилось подолгу возиться в гараже или во дворе, пока Лили ненадолго оставалась дома присматривать за Марианной. Но даже тогда он не мог отделаться от страха — слишком хорошо помнил он слова Лили, сказанные в тот день, когда она впервые встретила Марианну. И каждый раз, когда Марианна начинала плакать слишком внезапно, Томас бросал всё и немедленно возвращался в дом. А потом наступала ночь. Дом затихал, девочки наконец засыпали, и только тогда Томас либо продолжал собирать последние вещи своей жены в очередную коробку, чтобы снести их в подвал, либо садился за кухонный стол с дневником, пытаясь выплеснуть на бумагу всё, что его мучило. Он заметил, что больше не читает книги по архитектуре — времени не было. Постоянные попытки перестроить дом — да и собственную жизнь — под новую реальность, в которой он внезапно оказался совсем один с двумя детьми, полностью поглотили его. Совсем один... Эта мысль преследовала его особенно по ночам. И об этом он тоже писал в своём дневнике — в последнее время он вообще писал гораздо чаще. Иногда кратко и бессвязно; иногда по несколько страниц подряд, пока рука не начинала болеть. Это помогало ему удерживать свои мысли в порядке. По крайней мере, так ему казалось. На работе новость о смерти его жены разнеслась по Ниве мгновенно; со всех сторон посыпались соболезнования. Каждое из них вызывало у Томаса чувство глухого раздражения и дискомфорта. Он был не против коротких, искренних слов — но казалось, что едва ли не каждый вдруг решил поделиться собственным жизненным опытом о тяготах одиночества, воспитания детей или собственной тяжёлой жизни. Некоторые действительно пытались помочь: разово приносили еду или прикрывали его на работе дольше положенного. Руководство в неофициальном порядке позволило ему сократить часы и уходить домой пораньше, пока ситуация не стабилизируется. Другие же — как подсказывал ему Другой — лишь упивались возможностью почувствовать себя важными и нужными. — Они питаются чужим горем, — холодно заметил Другой после одного особенно изматывающего разговора. — Им нравится, когда рядом есть кто-то, кому хуже, чем им самим. Томас тогда лишь устало закурил. Он не хотел признавать, насколько часто Другой оказывался прав в подобных вещах. Смерть его жены, казалось, и впрямь стала для некоторых поводом выплеснуть на него собственные проблемы и раздавать советы, о которых никто не просил. Томас давным-давно перестал удивляться людскому эгоизму. Он по необходимости изображал заинтересованность, вежливо кивал головой и вовремя находил предлог, чтобы удалиться в подходящий момент. Главное было не привлекать к своей жизни лишнего внимания. Он слишком хорошо знал, насколько опасным может быть чужое любопытство. Поэтому он улыбался, благодарил, делал вид, что справляется, — и скрывал всё остальное как можно глубже. Его жена бы не одобрила, но он начал курить гораздо чаще — настолько, что к вечеру во рту оставался горький привкус табака. А в особенно тяжёлые дни, ночью на кухонном столе появлялась бутылка водки. — Хватит, Томас, — останавливал его дух, когда он тянулся за вторым стаканом. — Не будь безответственным. Тебе это не к лицу. Томас крепче сжал стакан. — Может, хочешь поменяться местами? Посмотрим, как ты справишься?! Но он всё же убрал бутылку. Практические трудности оказались куда страшнее, чем он ожидал. Томасу никогда бы и в голову не пришло, что раздобыть качественную детскую смесь может оказаться так сложно... и дорого. Особенно когда она была нужна каждый божий день. Стоило ему задуматься об этом, как тревога тут же начинала грызть его изнутри. Всё сводилось к наличию нужных связей, знакомых, людей, к которым можно обратиться за помощью. А ведь Томас поступал с момента своей свободы с точностью наоборот — он слишком тщательно оберегал свой круг общения. Однажды одна из коллег вновь завела с ним разговор о воспитании детей и неожиданно искренне спросила, не нужно ли ему что-нибудь. Томас машинально ответил: — Нет, спасибо. Всё в порядке. И тут же услышал раздражённый голос Другого: —Ты серьёзно? У тебя мозг от недосыпа плавится? Спроси её о детской смеси! Томас так и поступил. На самом деле, именно это ему и следовало сделать с самого начала. Но, как правило, он обычно отказывался просить о помощи, чтобы не остаться в долгу. Теперь же, однако, он был в отчаянии. Тихий всхлип вырвал его из глубоких размышлений. Он опустил взгляд и увидел, что Марианна уснула у него на руках. Её хватка ослабла — она теперь едва цеплялась за его рубашку. Томас внимательно вгляделся в неё: хотя ей было всего два месяца, он уже видел в ней столько внешнего сходства с её матерью. Она казалась такой умиротворенной, такой беззащитной в его объятиях... его охватила мощная волна решимости: Он сделает всё, чтобы сохранить это. Сделает всё, что в его силах, чтобы обеспечить им нормальную жизнь. Чтобы защитить их. Дать им всё то, чего он желал для них, но сам никогда не имел. Он верил, что сможет это сделать. Ему нужно было всего лишь взять себя в руки. Ради своих девочек. Ради обещания, данного ей.