Заставь меня полюбить жизнь

      Ночь тянулась медленно.       Феликс сидел на полу у дивана, прислонившись спиной к его краю, и слушал, как она дышит. Тяжело, с хрипотой, иногда с остановками, от которых у него внутри всё сжималось. Он смотрел на неё в темноте, на её бледное лицо, мокрые от пота пряди, прилипшие ко лбу, и не мог заставить себя уйти.       В какой-то момент его взгляд скользнул по комнате и остановился на столе. И сразу вспомнился один момент, как она сгребла бумаги, когда он вошёл. Так быстро, почти испуганно, засунула их в ящик. Как её рука задержалась на ручке. И как она сказала: «Да так... ерунда».       Тогда он не придал значения.       А сейчас, не мог забыть.       Феликс медленно, стараясь не скрипеть, поднялся с пола. Затем подошёл к столу и посмотрел на ящик. — «Не лезь. Это её личное. Она не хотела, чтобы ты видел».       Но рука уже легла на ручку и открыла ящик.       Бумаги. Смятые, перечёркнутые, исписанные карандашом и ручкой поверх. Он вытащил стопку, осторожно, стараясь не шуметь, и опустился на колени перед столом.       Он перевернул первый лист.       Тени, линии, штрихи. Голова без лица. Сердце пропустило удар. Он перевернул второй лист.       Тот же силуэт, но в профиль. Худой, сгорбленный. Руки, обхватившие колени. И опять без лица. Только чёрные линии, хаотичные, нервные, словно она рисовала в спешке, боясь забыть.       Третий. Четвёртый. Пятый.       Все одинаковые.       И ни одного лица.       Он перевернул последний лист.       И замер.       Этот лист был хуже всех.       Не просто перечёркнут, а уничтожен. Чёрные чернила заливали его плотным, тяжёлым слоем, местами продавливая бумагу насквозь. Лист был смят, потом расправлен, потом снова смят. На нём были видны следы от пальцев: следы её отчаяния. Было видно, она рисовала, потом зачёркивала, потом снова рисовала поверх чёрного, потом снова зачёркивала и до тех пор, пока на бумаге не осталось ничего, кроме сплошной тьмы.       Он смотрел на этот лист, и внутри всё дрожало.       Он не знал, что это значит.       Но понял, что она боролась.       С этим. С собой. С тем, что не могла понять, не могла объяснить, не могла назвать по имени. Она рисовала, зачёркивала, снова рисовала, снова зачёркивала. Снова и снова. Пока чернила не продавили бумагу насквозь. Она не отстранялась от всех, как он, когда ей было больно. Она боролась.       И сейчас она лежала здесь, больная, горячая, беззащитная. И ей было всё равно, кто он. Ей было всё равно, какой он и что скрывает. Она просто хотела, чтобы он был рядом.       Феликс посмотрел на неё.       Бледное лицо. Влажные пряди. Тяжёлое дыхание. Она дышала с хрипом, иногда вздрагивала, иногда что-то бормотала во сне.       Он положил лист обратно в ящик. Аккуратно, как будто это было что-то хрупкое. Что-то, что не нужно трогать. Что-то, что не нужно понимать.       Он подошёл к дивану.       Сел на пол рядом. Взял её за руку.       Её пальцы неосознанно чуть сжались в ответ. Как будто она чувствовала, что он рядом. Как будто боялась, что он уйдёт. — Я здесь, — прошептал он. — Я не уйду.       Это была не попытка утешить. Не обещание, которое он мог нарушить. Это была просто... правда.       Он сидел на полу, держал её за руку и смотрел на ночное небо. Паника отступила. Внутри не осталось места для пустоты или тяжести. Было что-то другое.       Спокойствие. — «Нужен, — понял он. — Я ей нужен. Такой, как я?! Кому-то нужен».       Он переплёл свои пальцы с её, чувствуя, как она тяжело дышит, но ровнее, чем час назад. И понял, что впервые за долгое время ему не нужно ничего больше. Не нужно знать ответы. Не нужно понимать, что было в Цирке, что было с Помни. Он просто был здесь. И этого хватало. — Хуёвый вкус у тебя, — прошептал он, не со злобой, а с безграничной радостью, что его слабую сторону приняли и даже нуждаются в ней! В этот раз не было в голове никакого бреда, про использование и шантажирование. Была просто радость.       Она пошевелилась во сне. Что-то неразборчиво прошептала. Он наклонился ближе, стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни звука. — Кролик... — прошептала она. — Ты здесь? — Здесь я. Здесь. Спи.       Она с облегчением вздохнула, и её пальцы сжали его руку крепче, чтобы убедиться, что он не исчез.       И он не исчез.       Он сидел рядом, держал её за руку, и ждал.       Ждал рассвета. Ждал, когда она проснётся. Ждал, когда она сможет посмотреть на него и сказать что-то привычное, колючее, тёплое. «Ты невыносим».       И он улыбнулся, понимая, что готов слышать эти слова снова. Что хочет их слышать. Что без них он не выживет.       Она дышала ровнее. Температура спадала. Он чувствовал это по тому, как её рука перестала быть такой горячей, как дыхание становилось глубже и спокойнее.       Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Может три.       Он просто сидел. Держал её за руку. И чувствовал, как внутри загорается больше света.

***

      Когда наступило утро, он всё ещё сидел на полу, держа её за руку. Кристин начала ворочаться во сне и жмуриться от падающих на лицо прядей волос. Он положил вторую руку ей на лоб, заправляя волосы за ухо, и почувствовал, что жар немного спал.       Потом встал, разминая затёкшие ноги, и пошёл на кухню. Нашёл чистое полотенце, смочил холодной водой и отжал. Вернулся к дивану, сел на край, и аккуратно положил прохладный компресс ей на лоб.       Кристин вздрогнула от холода. Её веки дрогнули, она приоткрыла сонные глаза и посмотрела на него, моргая, пыталась сфокусироваться. — Тихо, — сказал он. — Это я. Просто компресс. Чтобы температуру сбить.       Она что-то неразборчиво промычала в ответ и снова закрыла глаза. Он убрал руку с её лба, взял градусник с тумбочки. И в момент, когда его рука потянулась в сторону её груди, чтобы поставить градусник, Кристин резко распахнула глаза.       Расширила их так, что стало видно белки вокруг радужки. Вся её сонная расслабленность исчезла в одно мгновение. Она резко отпрянула назад, вжалась в спинку дивана, и с глухим стуком ударилась затылком о стену. — АЙ! — вырвалось у неё. — Что творишь?! — выпалила она. Голос был хриплым, сорванным, но громким.       Феликс отдёрнул руку, как от огня. Его глаза расширились от испуга. — С ума сошла?! — крикнул он в ответ. — Дура, я обосрался!       Он прижал руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Потом перевёл взгляд на градусник в другой руке, который держал на весу, и выдохнул с облегчением. — Сука, чуть не разбил.       Он перевёл дыхание и посмотрел на неё. Она сидела, вжавшись в стену, прижимая одеяло к груди, и горела ярче, чем температура, которая у неё была час назад. Одной рукой она держалась за затылок, морщась от боли, вся красная, сбитая с толку, напуганная и смущённая одновременно.       Феликс нахмурился и пододвинулся ближе. Она попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в стену. Так резко, как будто перед глазами не Феликс, а кто-то другой. — Не дёргайся, — сказал он тихо.       Осторожно протянул руку и положил ладонь ей на затылок, поверх её пальцев. И медленно погладил.       Она замерла и перестала дышать. От его прикосновения по спине пробежал ток.       Он убрал руку и с усмешкой посмотрел на неё. — Были б мозги, было бы сотрясение.       Кристин открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Просто смотрела на него, растерянная, красная, с бешено колотящимся сердцем, которое стучало уже совсем не от страха.       Он усмехнулся шире и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и нежное.       Кристин перевела взгляд с его лица на градусник в его руке. Потом снова на его лицо. И до неё начало доходить.       Она не поняла.       Она просто увидела, что он тянется рукой к её груди, и в голове всё перемкнуло. Одна картина событий наложилась на другую. А он просто хотел поставить чёртов градусник, проверить температуру. И он даже не собирался делать что-то плохое. — «Дура, — застучало у неё в голове. — Дура! ДУРА! ОН ПРОСТО ХОТЕЛ СУНУТЬ ГРАДУСНИК, А ТЫ УСТРОИЛА ЦИРК! ОН СЕЙЧАС ПОДУМАЕТ, ЧТО ТЫ ЕГО БОИШЬСЯ! ИЛИ ЧТО ТЫ ВООБЩЕ...»       Мысли перебил его голос: — Ложись, господи, — он покачал головой и положил руку ей на плечо, мягко надавливая, заставляя опуститься обратно на подушки. — Ты ещё больше покраснела. У тебя и так температура, а ты решила устроить мне инфаркт.       Она послушно опустилась на подушки, но глаза всё ещё были расширены, а щёки горели огнём. Он убрал руку с её плеча, взял градусник и протянул ей. — Держи. Сама измеришь. Я не буду к тебе лезть, не переживай.       Она взяла градусник дрожащими пальцами, сунула под мышку и отвернулась к стене, чувствуя себя последней идиоткой. — Кролик, — сказала она, не поворачиваясь. — М? — Прости. Я... я не знаю, что на меня нашло. Просто... я проснулась и увидела твою руку, и... — И решила, что я на тебя напал? — он усмехнулся. — Кристин, ты лежишь с температурой под сорок, я тебя уже четыре часа держу за руку, и ты думаешь, что я в самый разгар этого решил бы тебя лапать? — Я не думала... я просто... — Не парься. Всё норм.       Она повернула голову и посмотрела на него. Он сидел на краю дивана, смотрел на неё спокойно, без насмешки, без осуждения. Просто смотрел. И от этого взгляда ей стало ещё стыднее. — Ты не должен был оставаться, — сказала она. — Я знаю. — Ты мог уйти. — Мог. — Почему не ушёл?       Он посмотрел на неё долго, очень долго. Потом пожал плечами. — Потому что ты просила посидеть.       Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент градусник пикнул. Она вытащила его, посмотрела на цифры и вздохнула. — 38,2. — Уже лучше.       Он встал, взял с тумбочки таблетки, которые приготовил раньше. Протянул ей одну и стакан воды. — Выпей.       Она послушно взяла, проглотила и вернула ему стакан. — Я сварю тебе бульон, — сказал он. — Ты не ела весь день. А с таблетками надо есть. — Ты умеешь варить бульон? — удивилась она. — Нет. — Он пожал плечами. — Но я умею читать инструкции на коробке. Бульонные кубики - это же почти наука.       Она слабо усмехнулась. — Смотреть на тебя - уже лечебно. — Ох, я польщён, — протянул он, прикладывая руку к груди. — Тогда смотри. Я быстро.       Он ушёл на кухню. Кристин слышала, как он гремит кастрюлей, как открывает и закрывает шкафчики, что-то бормочет себе под нос.       Через полчаса он вернулся с тарелкой горячего бульона. — Держи, — он поставил тарелку на столик перед ней. — Не самое изысканное блюдо, но съедобно.       Она села, взяла ложку, попробовала. Бульон был горячим, солёным, простым. Но заботы в нём было больше, чем в любом ресторанном блюде. — Вкусно, — сказала она. — Врёшь. — Не вру. Я есть хочу, так что любой бульон покажется мне вкусным. — Ну и ешь молча.       Она ела молча. А он сидел рядом, смотрел, как она подносит ложку ко рту, как проглатывает, как чуть прикрывает глаза от удовольствия. И внутри у него становилось тепло.       Когда она доела, он забрал тарелку, помыл её на кухне и вернулся. — Ложись, — сказал он. — Тебе нужно отдыхать. — А ты? — А что ты хочешь? — спросил он, с прищуром и язвительной улыбкой, которая сразу показывала, что он хочет поиздеваться.       Она увидела эту улыбку и отвернулась, смущённо смотря в дальний угол. — Останься, — прошептала она.       Он улыбнулся ещё шире. — Ну куда я тебя оставлю, — произнёс он с усмешкой.       Он сел на пол у дивана, прислонился спиной к его краю. Она чувствовала его присутствие, тёплое, надёжное. И внутри неё что-то успокаивалось. — Кролик, — позвала она. — М? — Расскажи что-нибудь. Что-то смешное. Чтобы я не думала о том, как я сейчас выгляжу. — Ты выглядишь, как больной хомяк, — сказал он. — Ммм, смешно. Почему ты не работаешь комиком? — Я шучу только для тебя. Это честь, так что ликуй.       Она засмеялась. — Ты невыносим, — сказала она. — Давно этого не слышал, а то у меня уже ломка началась. — Расскажи что-то ещё.       И он рассказывал. Кристин слушала, иногда смеялась, иногда просто закрывала глаза, и ей было хорошо. Не потому что он рассказывал смешные истории. А потому что он был рядом.       Он сидел с ней до вечера. Менял компрессы, давал таблетки, проверял температуру. Не поднимал тему рисунков. Ни разу. Ни одного намёка.       Она думала, что он не знал.       Но он знал. Просто понял, что не время.       Когда стемнело, он встал. — Мне пора. — Я знаю, — сказала она. Слабо, почти шёпотом. — Завтра приду. Принесу тебе нормальной еды. Не бульон из кубика. — Ты умеешь готовить нормальную еду? — Я умею заказывать доставку. Чего хочешь? — Суши. — Понятно, кашу, так кашу.       Она даже привстала на локтях, глядя на него с искренним недоумением. — Я сказала суши. — А я услышал кашу. Ты больная, тебе нужно горячее, а не сырая рыба с рисом. — Тогда зачем ты спрашивал? — Чтобы ты думала, что у тебя есть выбор.       Она фыркнула и откинулась обратно на подушки. Попыталась сделать вид, что злится, но в голосе уже слышалась усталая усмешка. — Ты невыносим. — Знаю.       Феликс подошёл и поправил на ней плед. — Иди уже, Кролик.       Он натянул толстовку, подошёл к двери и обернулся. — Жди меня завтра с кашей! — крикнул он, пытаясь сдержать смех, выходя за дверь.       Кристин лежала на диване, прижимая к груди плед, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не от температуры, а от того, что он был здесь. Что он остался.       Она обвела комнату взглядом. Но взгляд остановился на столе. А точнее на ящике, в котором прятала рисунки. И она заметила одну деталь. Щель в пару миллиметров. Раньше он был полностью закрыт, потому что она захлопнула его с силой, когда он пришёл.       Кристин замерла.       Она не открывала его.       Её сердце пропустило удар. Она хотела встать, проверить, но не могла, голова кружилась, ноги не слушались. Она смотрела на щель в ящике, и внутри неё нарастало беспокойство. — «Он видел, — поняла она. — Он открыл ящик. Он видел весь этот бред. Он видел всё».       Это был самый страшный исход событий. Но сил на панику уже не осталось.       Она всё-таки встала, закрыла ящик обратно, насколько хватило сил, и откинулась на подушки.

***

      Дни пошли своим чередом.       Он приходил к ней каждый день. Утром приносил еду, проверял температуру, заставлял пить таблетки. Днём сидел рядом, читал что-то в телефоне. Вечером уходил, оставляя её с чувством, что она не одна.       Но особенно запомнился ей третий день.       Она лежала на диване, когда он появился на пороге с привычным пакетом в руках. Каша, таблетки и её любимые батончики. — Доброе утро, — сказал он, проходя на кухню. — Доброе.       Он разогрел кашу, принёс ей. Она съела молча, под его внимательным взглядом. А когда он протянул таблетку, она замотала головой. — Не хочу. — Кристин. — Нет. Они горькие. Я устала от них. Уже третий день. — Их надо пить, — сказал он спокойно. — Я не буду. — Будешь. — Не буду! — Я и не думал, что когда взрослая девушка болеет, она превращается в маленького капризного ребёнка. — Я сказала, НЕ БУДУ!       Она отвернулась к стене, натянув одеяло до подбородка, и замерла в ожидании, что он отстанет. Но он не отстал. Она услышала, как он поставил стакан на стол. Как его шаги приблизились к дивану. — Крис, — сказал он тихо. — Нет. — Я не уйду, пока ты не выпьешь. — Тогда ты здесь навсегда, можешь расположиться на коврике у порога.       Она услышала, как он вздохнул. И вдруг почувствовала, как он навис над ней.       Она замерла.       Он опёрся одной рукой о спинку дивана, почти накрывая её собой. Его лицо оказалось в опасной близости.       Кристин перестала дышать. Вся краска отхлынула от лица, чтобы через секунду вернуться, и залить его ярким, жгучим румянцем. Она смотрела на него снизу вверх, прижавшись к подушкам, чувствуя себя маленькой, беспомощной и совершенно сбитой с толку. — Ф-Фель... — выдохнула она. Её голос дрогнул. — Что ты... — Так ты будешь пить? — спросил он, чуть склонив голову, и в его взгляде мелькнула тёплая усмешка.       Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Она просто смотрела на него, на его глаза, на его губы, на то, как близко он оказался.       Он ждал секунду, потом две. — Нет, так нет, — хмыкнул он.       И прежде чем она успела сообразить, он взял её за щёки, слегка сжимая и приоткрывая рот. Она даже не успела возмутиться, только расширила глаза, чувствуя, как он заталкивает таблетку ей в рот, затем подносит стакан с водой и заставляет сделать глоток.       Она проглотила. Рефлекторно. Потому что не могла сопротивляться. А он уже отпустил её, отполз назад на безопасное расстояние, и тяжело выдохнул. — Ну всё. Я победил, — сказал он, откидываясь на пол.       Кристин сидела, прижимая руку к груди, с красным лицом и бешено колотящимся сердцем. Она смотрела на него, лежащего на полу, улыбающегося, как очень нахальный кот. — Ты дебил?! — выпалила она наконец. — Ну а что? — он пожал плечами. — Я же знаю, что ты без ума от меня. Прям в ступор встала.       Она схватила подушку и швырнула ему в лицо. — Ха! Не надейся, — сказала она, пытаясь придать голосу твёрдость. — Я в ступор встала скорее от страха. Ты навис надо мной, как маньяк! — Маньяк бы не дал тебе таблетку, — усмехнулся он. — Значит ты просто страшный! — Ах! — он откинул голову назад и прижал руку ко лбу. — Как ты могла? Знаешь, как мне больно? До глубины души!       Она закатила глаза, чувствуя, как улыбка расползается на лице. — Ты невыносим, — сказала она. — А ты слепая. Не таешь от моей красоты.       Он поднялся, отряхнул футболку и подошёл к столу. Взял свою кружку с кофе и сделал глоток. Кристин смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Она злилась на него. И в то же время, не могла перестать улыбаться. — Когда ты перестанешь меня так бесить? — спросила она. — Когда ты перестанешь быть такой упёртой, — ответил он. — Я не упёртая. — Ага. «Я не буду пить таблетки», — повторил её слова, коверкая голос.       Она не ответила. Только что-то буркнула в подушку, натягивая одеяло до самого подбородка, и отвернулась к стене, пряча от него своё красное лицо.       Он посмотрел на её макушку, на то, как она зарылась в подушку, и улыбнулся. — Ну серьёзно, прям как ребёнок, — сказал он тихо, с теплотой в голосе. — Я слышу, — пробурчала она в подушку. — Ой! — театрально выкрикнул он и стало понятно, он рассчитывал, чтобы она услышала.       Она не повернулась. Но он видел, как дёрнулись её плечи, тихо, беззвучно, но она смеялась. Смеялась в подушку, прячась от него, как ребёнок, который не хочет, чтобы видели его улыбку.

***

— Кролик, — сказала она на четвёртый день. — Я уже почти здорова. Ты можешь не приходить каждый день. — Могу, — ответил он. — Но не буду. — Ты не обязан. — Я знаю. — Тогда зачем ты это делаешь?       Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что она не могла прочитать. — Потому что хочу, — ответил он.

***

      На пятый день он пришёл и сказал: — Ты брала отпуск? — Нет. — Возьми. — Кролик, я не могу, у меня работа... — Иначе я сам ему напишу, наговорю столько и в итоге добьюсь твоего увольнения. Так называемый вечный отпуск, — он сказал это спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты с ума сошёл! — она попыталась сесть, но он мягко положил руку ей на плечо, заставляя остаться на месте. — Я серьёзно. Ты работаешь без выходных, у тебя сгорел организм. Ещё раз и ты свалишься с этим же. Возьми отпуск. Хотя бы на неделю. Лучше на две, — его взгляд был твёрдым. — Или ты знаешь, что я сделаю. — Ты не сделаешь этого, — сказала она, но голос дрогнул. — Не проверяй, — ответил он.       Она смотрела на него долго, изучающе. В его глазах не было шутки. — Ты невыносим, — сказала она наконец. — Не суть. Возьмёшь отпуск? — Возьму, — сдалась она, чувствуя, как внутри разливается тепло.       На шестой день она уже почти не кашляла. Температура вернулась к норме. Она могла вставать, ходить по квартире, даже готовить себе чай. Но он всё равно приходил. Приносил ей злосчастную кашу. Проверял. Сидел рядом. Просто был.       На седьмой день она проснулась и почувствовала, что здорова. По-настоящему. Сил было много, голова была ясной, и внутри долгожданная лёгкость.       Она взяла телефон и написала ему:

«Кролик. Я выздоровела. Спасибо тебе. За всё».

      Через минуту пришёл ответ: «Я знаю. Ты выглядишь лучше».

«Откуда ты знаешь, как я выгляжу?»

«Я у тебя под окном. Проверяю, не вернулась ли температура».       Она подошла к окну, раздвинула шторы. Он стоял внизу, поднял голову, помахал рукой. — Идиот! — крикнула она в открытое окно. — Ты мог просто написать! — А так веселее! — крикнул он в ответ.       Она засмеялась, чувствуя, как внутри разливается счастье.       Она набрала ему:

«Поднимайся. Я хочу тебя кое-куда позвать».

      Он поднялся. — Куда? — спросил он, войдя. — На шопинг, — сказала она. — Я хочу в ТЦ. Давно не была. И ты пойдёшь со мной. — Я не буду тащить за тобой все сумки, — сказал он. — У меня спина болит. — Ты не будешь тащить их, — ответила она, улыбнувшись. — Мы идём не только для меня. Мы идём для тебя. — Для меня? — он нахмурился. — Да. Твоя фиолетовая толстовка уже достала меня. У меня такое ощущение, что у тебя вообще нет одежды. Ты ходишь в одном и том же. Да и на улице лето, какая к чёрту толстовка? Скоро дожди пройдут и я тебя потащу на пляж. — У меня есть одежда. — Где? — она приподняла бровь. — В шкафу, где висят только чёрные футболки и эта ужасная фиолетовая тряпка? — Она не тряпка, она удобная. — Она ужасна. Завтра в десять утра жду тебя у «Вечера». Мы идём в ТЦ. — А если я не приду? — Тогда я выкину эту толстовку в мусорку.       Он посмотрел на неё и вздохнул. — Ты невыносима, — сказал он. — Кто бы говорил, — ответила она с улыбкой.

***

      На следующее утро они встретились у «Вечера».       Феликс пришёл первым и стоял, прислонившись к стене, когда она появилась из-за угла. Он поднял взгляд и замер.       Она была в топе. Лёгком, цветастом, с открытыми плечами и тонкими бретельками. Топ облегал её фигуру, подчёркивая талию и ключицы. Волосы были распущены, уложены мягкими волнами. Она улыбалась ему, и от этой улыбки у него перехватило дыхание.       Он покраснел. Впервые за долгое время. Щёки залило жаром, он попытался отвести взгляд, но не мог. Она была слишком красивой. Слишком. Невыносимо. — Кролик, — сказала она, подходя ближе. — Ты чего? Застыл? — Я... — он сглотнул. — Ты... ты серьёзно? — Что? — она посмотрела на себя. — Топ? Нормально. Лето же. — Я в футболке, — сказал он, чувствуя себя нелепо. — Вижу, — она посмеялась, непонимания к чему это. — Пойдём. У нас много дел.       Они пошли в ТЦ.       Внутри было людно и шумно. Кристин вела его от одного магазина к другому, заставляя мерить вещи, которые он никогда бы не надел. — Нет, — сказал он, когда она протянула ему красную рубашку. — Почему? — Потому что это кринж. — Иди меряй. — Нет. — Иди! В гардеробе у каждого должна быть, хоть одна рубашка!       Он вздохнул, взял рубашку и скрылся в примерочной. Через минуту вышел.       Кристин посмотрела на него. Прикусила губу. — Ну, — сказала она. — Ничего так. — Ничего так? — он приподнял бровь. — Ты издеваешься? — Нет. Иди, мерий следующее.       Он ходил между примерочных, переодевался, выходил, ловил её взгляд, который иногда задерживался дольше, чем нужно. И в этих взглядах было что-то такое, от чего у него внутри всё переворачивалось. — Кролик, — сказала она, когда он вышел в тёмно-синей рубашке. — Тебе идёт синий. — А тебе идёт всё, — сказал он, не подумав.       Она замерла. Посмотрела на него. Мягко улыбнулась. — Спасибо, Кролик.       Он покраснел и отвернулся. — Пошли, — сказала она, взяв его за руку. — Нам ещё джинсы искать. — А я не хочу джинсы. — А я хочу, чтобы ты перестал ходить в этих. — Что не так с моими джинсами? — С ними всё нормально, они просто одни. — Пф, и что?       Она не стала отвечать, просто потащила его из магазина в магазин, заставляла примерять, вертела его, иногда поправляла воротник или плечо, и от каждого её прикосновения у него внутри всё горело.       В итоге выбрали ему две рубашки, джинсы, майку и, вопреки его сопротивлению, ещё одну футболку. Не чёрную. Светлую, с нелепым принтом, который она сочла «смешным». — Зачем? — спросил он. — У меня есть футболки. — Они чёрные, — сказала она. — Все! — И что? — И я хочу видеть тебя в цвете.       Он не нашёл слов, чтобы ответить что-то колкое. Просто посмотрел на неё. И внутри дрогнуло.       Они вышли из магазина с пакетами, и Кристин уверенно свернула в сторону отдела женской одежды. — Теперь моя очередь, — сказала она, бросив на него короткий взгляд через плечо. — Я думал, мы уже всё купили, — ответил Феликс, перекидывая тяжёлые пакеты из одной руки в другую. — Ты купил. А я нет.       Она вошла в магазин с лёгкими шагами, оглядывая стеллажи с платьями, юбками. Феликс остановился у входа, чувствуя себя неуверенно. Он не знал, куда смотреть, и просто стоял, прислонившись плечом к стенду. — Кролик! — позвала она из глубины зала.       Он подошёл. Она держала в руках короткое летнее платье, яркое и с глубоким вырезом на спине. — Как тебе?       Он посмотрел на платье. Потом на неё. Потом снова на платье. И внутри что-то сжалось. — Оно... — он запнулся. — Короткое, — выдавил он наконец. — Ну да. Лето же. — И спина открытая. — Кролик, это летнее платье. — Я вижу. — И что тебе не нравится?       Он не ответил. Ему не нравилось всё. Точнее, ему не нравилась сама мысль, что в этом платье она будет ходить где-то без него. Что кто-то другой будет смотреть на неё так же, как смотрит он. — Ничего, — сказал он. — Бери, если хочешь.       Она прищурилась. — Ты врёшь. — Нет. — Врёшь. Что не так? — Я же сказал, короткое. — Кролик, — она подошла ближе, заглядывая ему в глаза. — Скажи честно.       Он помолчал. Потом выдохнул, сдаваясь. — Ты будешь в нём слишком... красивой, — сказал он. И тут же добавил, пытаясь свернуть всё в шутку: — Я не хочу, чтобы ты затмила меня. Это мой день!       Она улыбнулась. Той улыбкой, которая делала его слабым. — Тебе нечего бояться, — сказала она. — Ты и так самый красивый в моём списке. — В списке? — Ну, в списке тех, кого я не выгоняю с порога. — И много там людей? — Сейчас один, — ответила она, даже не моргнув. — И я не планирую расширять список.       Он замер. Смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Но она просто взяла платье и направилась в примерочную, оставляя его стоять с открытым ртом.       Она вышла через несколько минут.       И он забыл, как дышать.       Платье сидело на ней идеально. Оно подчёркивало талию, открывало плечи и спину, оставляя чуть больше, чем ему хотелось бы. Она была солнечной, лёгкой, живой. И такой красивой, что у него закружилась голова. — Ну? — спросила она, поворачиваясь перед зеркалом.       Он не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на её ключицы, на изгиб шеи, на то, как платье облегает её бёдра. — «Чёрт. Чёрт. Чёрт». — Кролик? — она повернулась к нему. — Ты молчишь. Это плохо? — Нет, — выдавил он, и голос предательски сел. Он прочистил горло. — Это... очень хорошо. — Очень хорошо? — она приподняла бровь. — И всё?       Он не нашёл слов, просто пробурчал что-то себе под нос и отвёл взгляд.       Она засмеялась. Тихо, мягко, и от этого смеха у него внутри всё перевернулось. — Ты красный, — заметила она. — Это от жары, — буркнул он. — В магазине кондиционер. — Тогда от себя, вон отражение напротив меня, какое красивое, я с ног валюсь, в отличие от некоторых.       Она посмотрела на него через плечо, в зеркало. И улыбнулась. — Мне нравится, как ты смотришь на меня, Кролик. — Я смотрю не на тебя, а на своё отражение, — соврал он. — Хорошооо, — протянула она, понимая, что он врёт.       Она вернулась в примерочную, а он остался стоять, прислонившись к стене, и пытался выровнять дыхание. Сердце колотилось так, как не колотилось даже в самые страшные моменты.       Она вышла уже в своей обычной одежде, неся платье в руке. — Беру, — сказала она. — Ты не против? — Нет, — ответил он.       Они пошли дальше, и она затащила его в отдел белья. — Нет, — сказал он, остановившись как вкопанный. — Только не сюда. — Что? — она обернулась. — Ты боишься женского белья? — Я не боюсь. Я просто... — он не знал, как сказать. — Это личное. — Ой, Кролик, — она закатила глаза. — Ты сидел со мной, когда я бредила от температуры. Ты видел меня в пижаме, с мокрыми волосами, с красным носом. А теперь ты стесняешься магазина? — В пижаме ты была больна, — сказал он. — И это другое.       Она наклонила голову, разглядывая его. — Ты ведь никогда не был с девушкой, да? — спросила она. — Я был, — соврал он. — А в магазин белья заходил? — Нет.       Она улыбнулась. — Тогда я покажу тебе мир.       И она взяла его за руку, затаскивая внутрь.       Феликс стоял у входа, чувствуя себя бесконечно неловко. Вокруг были кружева, ткани, цвета. И она ходила между стеллажами, иногда оглядываясь на него, иногда показывая что-то и спрашивая мнение. — Это? — спросила она, держа в руках чёрный комплект. — Да, — ответил он, не глядя. — Ты даже не посмотрел. — Я посмотрел. — Куда? — На тебя. — Это не считается, — она усмехнулась. — Смотри сюда.       Она поднесла комплект ближе. Он посмотрел. Мельком. И сразу же отвёл взгляд. — Нормально, — сказал он. — Нормально? — она приподняла бровь. — Ты оцениваешь бельё как «нормально»? — Я не знаю, как оценивать бельё. — Оно красивое? Сексуальное? Скучное? — Оно... — он запнулся. — Нормальное оно! Ещё скажи, что мне нужно его по десятибальной шкале оценивать!       Она замерла. А потом в голос расхохоталась на весь магазин, так что на неё оборачивались прохожие. — Господи, Кролик, — начала она, вытирая слезу. — Ты невыносим. — Да-да-да, а теперь быстро выбирай и бегом от сюда!       Она фыркнула и отвернулась, рассматривая другие варианты. Больше она не показывала ему бельё на оценку, решила больше не мучать.

***

      Они вышли из магазина с ещё одним пакетом. Кристин несла свою сумку, Феликс все их покупки. Они шли по торговому центру, и она иногда касалась его плеча, смеялась над чем-то, что он говорил.       И каждый раз, когда она касалась его, у него внутри загорался свет.       Они вышли из ТЦ, когда стемнело. — Ты сказал, что не будешь тащить сумки, — заметила она. — Я хочу раскрыть тебе глаза, что я не только красивый, но и сильный. Знаешь? Мне до сих пор обидно за те слова, — ответил он, надув губы.       Она улыбнулась. — Три сумки - сильно. Ты прям титан. — Наконец-то ты прозрела.       Она рассмеялась. Громко и искренне.       Они шли по вечерней улице. Фонари горели жёлтым, ветер был тёплым, летним. Она шла рядом с ним, иногда касаясь плечом, иногда бросая на него быстрые взгляды.       И в этих взглядах было что-то новое. Что-то, что он не мог объяснить. Но он для себя понял. «Она не Помни. И мне всё равно. Потому что она - это она. И я хочу быть рядом».