Огонь и пепел

      Лёжа на огромной для неё кровати — слишком широкой для маленькой девочки, слишком пустой, одинокой, — Эймма смотрела, как догорает свеча. Огонёк бился в лужице воска, слабел, вытягивался и снова падал — как будто не хотел уходить, как будто знал, что после того, как он погаснет, комната станет совсем чужой.       Луна за окном всё больше предъявляла прав на эту ночь: серебряная, наглая, она заползала по стенам, ложилась на подушку, забиралась под веки. Эймма не моргала. Как только она моргнёт, свеча догорит, всё погрузится в темноту, и её тёплая мама не сможет прийти. Она не поцелует её на ночь. Не расскажет про светлый Старомест, город, в котором никогда по-настоящему не наступает ночь. Не пожелает ей приятных снов. Ведь её тёплая мама боится темноты. Боится того, что прячется в пустых углах, от которых веет смертельным холодом. Пусть она не знает, но чувствует. Потому что она слишком горяча, слишком румяна, слишком жива, слишком часто была на грани перейти черту. Эймма глубже завернулась в мягкие чёрные меха в белую полоску, пытаясь ощутить хоть капельку тепла — глухое рычание поднялось откуда-то изнутри и заполнило тишину. Сперва она почувствовала затхлое дыхание, а потом заметила, как большой и грозный кот — его чёрный мех в белую полоску сверкал под серебристым светом луны, — свернулся на ней калачиком. То немногое тепло ушло, испарилось, будто его никогда и не было. И только свеча продолжала медленно тлеть. Эймма замерла. Её ледяные пальчики — такие белые, такие негнущиеся, — закололо от желания поднести их к вьющемуся змейкой пламени. Эта свеча уже не отпугивала тьму, но она всё ещё давала ощущение чего-то живого. Но Эймма не успела. Скрипнула дверь. Сначала комнату наполнил ровный тёплый свет — не такой, как от догорающей свечи, а густой, маслянистый, от новой, которую кто-то нёс в руке, — который дрогнул на одно мгновение, но этого всегда оказывалось достаточно, чтобы напрячь любого, кто хочет зайти внутрь. А затем кто-то попытался бесшумно пройти, но его шуршащие одежды помешали. Лёгкая сорочка, словно сотканная из облака — из того самого, что плывёт над Староместом в безветренные дни, — в этой комнате становилась грубее, колючее. Она причиняла незаметную боль — ту, что не оставляет синяков, не будит служанок, не заставляет вскрикнуть. Только трение. Только покалывание. Только ощущение, что по коже ползут невидимые мурашки, и с каждой минутой их становится всё больше. Эймма даже не дрогнула. Она продолжала смотреть на тлеющий огонёк не моргая, и только подрагивающие уголки губ показывали, что она это заметила. Она узнала этот шаг. Торопливый, но сдержанный. Боящийся разбудить, но ещё больше боящийся того, что может случиться, если не войти. — Милая моя девочка, — всегда мелодичный голос матери на этот раз прозвучал тяжелее, в нём слышалась усталость от прожитого дня и еле заметный страх, что тянулся за ней вслед. Алисента осторожно ступала и держала свечу высоко, будто надеясь избавиться от зловещей тьмы, что липла к горячей плоти, к волнистым волосам, в которых начали проглядываться седые прядки. Свет метался по стенам, выхватывая из мрака то край гардины, то серебряный подсвечник, то собственные трясущиеся пальцы. Она подошла к кровати дочери. Свет упал на лицо Эйммы — бледное, как старый пергамент, с чёрными зрачками, что расползлись по радужке, закрыв собой прекрасные глаза-аметисты, которые Алисента так любила в дневном свете, — и королева чуть не выронила свечу. Воск капнул на руку, но она не почувствовала. Не могла. Потому что на мгновение — только на одно жуткое, бесконечное мгновение — ей привиделось лицо её матери. То самое, которое она видела в детстве, когда заходила в тёмную комнату, где пахло миррой и смертью. То самое, с запавшими щеками, с синими тенями под глазами, что на смертном одре приобрели незнакомый фиолетовый цвет, с губами, которые уже не могли улыбнуться. Мёртвое. Холодное. Упрекающее. — Мама? — ужасное видение исчезло так же внезапно, как и появилось, растворилось в воздухе, оставив после себя только запах старого воска и материнского страха. Маленькая Эймма смотрела на неё своими прекрасными глазами-аметистами — чистыми, странно живыми, слишком большими для её худого лица. В этих глазах не было детской безмятежности. Только спокойствие — то самое, которое приходит к тем, кто слишком часто смотрел смерти в лицо. Алисента медленно выдохнула — так выдыхают после долгого бега, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, но тело уже не слушается. Дрожащей рукой, едва не расплескав воск, она поставила свечу рядом с догорающей — две свечи вместо одной, но темнота не отступила, она только сжалась, обиженно затаилась в углах. Алисента разгладила холодные чёрные меха в белую полоску — те самые, под которыми, когда-то колотилось живое сердце, — и присела на край кровати. Край прогнулся под её тяжестью, но совсем чуть-чуть, будто сама кровать не хотела её принимать, будто помнила, что Алисента здесь не частый гость. — Ты не спишь, — прошептала Алисента, и голос её дрожал, как пламя на сквозняке. Она словно пыталась убедить себя, что дочь здесь — дышит, живёт, смотрит на неё этими страшными, прекрасными глазами. Что это не сон. Не призрак. Не очередное видение, которым темнота мучает её по ночам. — Ты дрожишь. Ты замёрзла, — Алисента не любила задавать вопросы, потому что это значило услышать ответ, к которому она не была готова. Эймма только продолжала смотреть на мать, ни отрицая, ни подтверждая. Это была их маленькая игра. Игра, в которой никогда не будет победителей и проигравших. Её руки всё продолжали гладить чёрный мех в белую полоску — машинально, почти молитвенно, вверх-вниз, вверх-вниз, как будто она пыталась выпросить у мёртвых шкур немного тепла для своей замёрзшей девочки. — Ты дрожишь. Ты замёрзла, — повторила Алисента, Эймма так и не ответила, а просто достала руки из-под одеял и протянула матери. Этот ритуал повторялся каждый раз, стоило Алисенте прийти к дочери. Она начала растирать ледяные пальчики дочери в своих горячих ладонях — медленно, бережно, словно пыталась отогреть не просто руки, а что-то гораздо более хрупкое. — Ты же знаешь, мама, — наконец сказала Эймма. — Это мех. Он помнит холод тех дней, когда ещё резвился на воле. Эти оковы не дают ему того тепла, вот он и мёрзнет. Алисента не стала спорить. Она отпустила пальцы девочки и снова принялась гладить чёрный мех в белую полоску — машинально, почти молитвенно, вверх-вниз, вверх-вниз. — Расскажи мне про сегодня, — попросила Эймма, чтобы заполнить тишину, которая становилась слишком тяжёлой. — Сегодня? — Алисента устало вздохнула. Её тусклый взгляд посмотрел на луну, что спряталась за тучами, оставив комнату только двум свечам: одной горящей, а другой — затухающей. — Сегодня был долгий день. Твой брат Эйгон разбил колено, когда пытался оседлать дракона во дворе. С него хватило бы и лошади, но он упрямый. Как все мужчины. — Ему больно? — спросила Эймма без особого любопытства, скорее из вежливости. — Ему наложили повязку и пригрозили, что расскажут отцу. Этого испуга больше, чем боли, — в голосе Алисенты мелькнула тень улыбки. — А Хелейна весь день ловила бабочек в саду. Она поймала трёх, посадила в стеклянную банку, а потом открыла и выпустила, потому что, сказала она, «им грустно в неволе». — Хелейна добрая, — тихо сказала Эймма. — Хелейна слишком добрая для этого мира, — поправила Алисента, и в её голосе прозвучала горечь. — Как и ты. Эймма не ответила. Она смотрела на мать своими огромными глазами, в которых отражались две свечи: одна горящая, другая — затухающая. — А ты, мама? Как прошёл твой день? Алисента провела рукой по лицу, как будто хотела стереть с него усталость. — Я слушала жалобы, раздавала распоряжения, улыбалась тем, кого хотелось ударить, и молилась в септе о том, чтобы у меня хватило сил на завтрашний день. — Семеро услышали? — спросила Эймма. — Не знаю, — честно ответила Алисента. — Иногда мне кажется, что они заняты более важными делами, чем молитвы уставшей королевы. — Расскажи про Старомест, — попросила Эймма, меняя тему. — Ты обещала. Алисента закрыла глаза. Улыбка — настоящая, тёплая — тронула её губы. — Старомест, — начала она, и голос её стал мягче, словно она сама перенеслась туда, в детство. — Самый старый город Вестероса. Там дома стоят так близко друг к другу, что крыши почти касаются, а улицы такие узкие, что солнце заглядывает в них только в полдень. Но ночью зажигаются тысячи фонарей — масляных, свечных, а в богатых домах даже магических, которые горят голубым огнём. И тогда кажется, что ночь отступает. Что темноты вообще не существует. — Там никогда не бывает темно? — спросила Эймма, и в её голосе впервые за эту ночь прозвучало что-то похожее на надежду. — Почти никогда, — подтвердила Алисента. — А в Цитадели, где учатся мейстеры, горят свечи всю ночь напролёт. Сотни свечей. Тысячи. Их свет виден даже с кораблей в море. — Я хотела бы там жить, — прошептала Эймма. Алисента открыла глаза и посмотрела на дочь долгим, печальным взглядом. — Может быть, однажды ты там побываешь, — сказала она, хотя обе знали, что принцессе Королевской Гавани редко позволяют покидать Красный замок. — Ты тоже там жила, — сказала Эймма. — До того, как стала королевой. — Да, — Алисента кивнула. — До того, как стала королевой, я была просто девочкой, которая гуляла по набережной и смотрела, как чайки ныряют за рыбой. Которая не знала, что такое страх перед темнотой. Которая верила, что фонари горят вечно. — А теперь? — Теперь я знаю, что фонари гаснут, — тихо сказала Алисента. — И что темнота всегда ждёт за их спиной. Они замолчали. Свечи догорали. Одна — совсем короткий фитилёк, вторая — с половиной воска. — Мама, — позвала Эймма. — Мм? — Ты боишься за Эйгона и Хелейну? Алисента задумалась. Этот вопрос она задавала себе каждый день, но вслух произносила редко. — Боюсь, — призналась она. — За Эйгона — потому что он слишком смелый для своего возраста. За Хелейну — потому что она слишком нежная. За себя — потому что я не знаю, как защитить их всех. — А за меня ты боишься? — спросила Эймма, и в её голосе не было обиды. Только любопытство. Алисента взяла её лицо в свои ладони и посмотрела прямо в глаза — в эти страшные, прекрасные аметисты. — За тебя я боюсь больше всего, — прошептала она. — Потому что ты слишком драгоценна, чтобы с тобой поступали так, как обычно поступают с маленькими принцессами. Но я могу лишь быть рядом. Как сегодня. Как вчера. И как в последующие вечера. Эймма улыбнулась — впервые за эту ночь. Улыбка была маленькой, почти незаметной, но Алисента её увидела. — Этого достаточно, мама, — сказала девочка. — Будь рядом. А остальное — не твоя забота. Алисента притянула её к себе, укутала в меха, согрела своим дыханием. — Обещаю, — сказала она. — Буду рядом, пока могу. Эймма закрыла глаза. — Расскажи ещё про Старомест, — попросила она уже сонным голосом. — Про чаек. Про фонари. Про то, как пахнет море. И Алисента рассказывала, пока последняя свеча не догорела и комната не погрузилась в темноту. Но теперь темнота не была чужой. Потому что в ней звучал голос матери, который обещал, что фонари Староместа когда-нибудь зажгутся снова. — Спокойной ночи, моя милая девочка, — прошептала Алисента, когда голос её сорвался на шёпот. — Спокойной ночи, мама, — ответила Эймма, уже проваливаясь в сон. И заснула — без призраков, без кошмаров, без мёртвых. Только с маминой рукой на своей спине и далёкими огнями города, который никогда не спит. А Алисента старалась не обращать внимание на стылый холод, который пробирается до самых костей, на запах затхлости и смерти, пропитавший, казалось, всю комнату маленькой трёхлетней девочки. Старалась не вспоминать неслышное дыхание матери, пустой взгляд фиолетовых глаз, ощущения, что что-то проходит сквозь пальцы. Алисента слушала неровное дыхание дочери, её заполошно стучащее сердечко. Вдыхала запах молока, что ещё не исчез. И молилась Семерым, чтобы её драгоценный ребёнок побыл с ней ещё хоть вечер.