Огонь и пепел

      Эймма не помнит, что случилось, когда она родилась. Да и как она могла бы помнить? Она даже глаза открыть не могла в те первые мгновения — только дышала, кричала и не знала, что её первый крик совпал с последними криками других. Но когда она немного подросла и стала что-то понимать — различать свет и тень, тепло матери и холод пустых углов, — тогда она начала слышать. Шёпот. Тот самый, который не предназначен для детских ушей, но просачивается сквозь стены, как вода сквозь треснувшую плотину.       Говорили, что в ночь, когда родилась маленькая принцесса, разыгралась ужасная буря. Не просто гроза — небеса разверзлись, как старая рана. Ветер выл так, что камни Красного замка дрожали. Молнии били в шпили, и в Королевской Гавани за одну ночь сгорело три дома. Море вздулось и проглотило два рыбацких судна вместе с людьми, которые вышли на ловлю, не зная, что их уже никто не ждёт. А ещё — самое странное, самое жуткое — среди мужчин и женщин вдруг началось безумное помешательство. Сосед поднимал руку на соседа. Мать — на дитя. Друг — на друга. Это закончилось отвратительным кровопролитием, в котором смешалась кровь невинных и тех, кто не был невиновен, но всё равно заслуживал умереть не так. Говорили, что та ночь пахла железом и гнилью. И что наутро, когда буря стихла, в Блошином Дне насчитали тридцать семь трупов.       Поэтому утром, когда королевская семья провозгласила прекрасную новость — что у короля Визериса и королевы Алисенты родилась ещё одна принцесса, с серебристо-золотыми волосами и глазами, удивительно похожими на аметисты, — простой люд не обрадовался. Даже когда в честь этого события на улицах раздавали бесплатную еду и питьё — хлеб, похлёбку, дешёвое вино из бочек, — люди брали, но не благодарили. Они ели, но не радовались. Они пили, но не веселились. Наоборот, казалось, что люди ужаснулись этой вести. Они повально потянулись в септы — не за благословением, а за защитой. Чтобы помолиться перед ликами Семерых, поставить свечу за здравие и ещё одну — за упокой. Чтобы исповедовать свои грехи, даже те, о которых никто не знал. Их шёпот был слышен даже в самом злачном месте Блошиного Дна — в тавернах, в борделях, где крики и ругань заглушают всё, кроме страха.       Рождение третьей принцессы оказалось не тем, на что рассчитывала королевская семья. Не фанфары. Не ликование. Не белые розы, брошенные под копыта лошадей. А тишина, полная молитв. И взгляды, которые отводили в сторону, когда мимо проезжала королевская карета.       Если честно, нельзя было сказать, что даже сама королева радовалась рождению второй дочери. Это были одни из самых тяжёлых родов, которые видели стены Красного замка за последние годы. Королева Алисента потеряла много крови — простыни пришлось менять трижды, а повитухи шептали молитвы сквозь зубы. Её голос охрип от многочасовых криков — таких, что даже стражники за дверью бледнели и крестились. И вот, когда она держала на ослабевших руках свою слишком маленькую девочку — лёгкую, как пёрышко, холодную, как зимний ручей, — когда Алисента впервые посмотрела в эти странные, ещё не открывшиеся до конца глаза и подумала: «Ты моя, и я никому тебя не отдам», — тогда пришёл король.       И разрушил всё, что старалась построить Алисента за эти несколько часов. Разрушил одним словом.       — Её будут звать Эймма, — сказал тогда Визерис с широкой улыбкой, той самой, которую он надевал, когда думал, что сделал что-то хорошее. Он держал в подрагивающих руках зевающую девочку — такую крошечную, что она помещалась на одной его ладони, — и смотрел на неё не как на дочь, а как на памятник. — В честь самой доброй и красивой королевы, которую я когда-либо встречал.       Алисента слышала эти слова, но не поверила им. Ей казалось, что это всё неправда, что она потеряла слишком много крови, что сейчас она очнётся в своей постели и поймёт, что это был просто кошмар. Но кровь продолжала сочиться, и ребёнок не исчезал, и имя — чужое имя, имя другой женщины, имя той, кого Визерис любил по-настоящему, — уже прилипло к девочке, как вторая кожа.       Никто не смог возразить тогда королю Визерису. Алисента была слишком слаба — физически и морально. Она лежала, прикусив губу, и смотрела в потолок, считая трещины, чтобы не заплакать. А Рейнира — та, кто стояла в дверях с Хелейной на руках и сонным Эйгоном, который прижимался к её юбке, — просто потеряла дар речи. Она смотрела на отца, на новую сестру, на имя, которое уже прошептали служанки, и ничего не понимала. Или понимала слишком хорошо.       Только маленькая Эймма — которой было всего несколько часов от роду, которая ещё не научилась различать лица и голоса, — вдруг открыла глаза. Аметистовые, странно осмысленные, слишком взрослые для новорождённой. И посмотрела прямо на отца. Без улыбки. Без страха. С каким-то спокойным, ледяным любопытством, которое заставило Визериса на мгновение замолчать.       А потом девочка зевнула и закрыла глаза.       И всем показалось, что в комнате повеяло холодом.       Или это просто сквозняк из коридора?       Или это сама Смерть пришла посмотреть на ту, кто однажды научится её не бояться?       Никто не знал.       Никто не хотел знать.       А в углу, там, куда не падал свет, кто-то невидимый улыбнулся и начал прясть новую нить.