Огонь и пепел

Под раскидистыми ветвями чардрева сидела Хелейна. В королевской богороще всегда было пустынно, чем пользовались Хелейна с Эйммой, но сейчас она была одна. Белый ствол с плачущим лицом отпугивал других людей, напоминая всем о Старых богах, что были на этих землях всегда. Красные листья медленно опадали вокруг, чем напоминали кровавый ковёр. Они приземлялись и на Хелейну, от чего серебристые волосы и зелёное платье местами стали отливать красным цветом. На плечо неожиданно опустилась маленькая птичка с синим оперением. Её нежное чирикание отдавало прямо в уши девочке. Но Хелейне было удивительно спокойно. Она просто взглянула на птичку и вернулась к шитью. В руках её порхала иголка над белым платком, на котором с каждым стежком всё сильнее проглядывался силуэт одинокой бабочки на фоне высокой башни. Она порхала над пустой полянкой, словно ждала кого-то, и её зелёные крылышки загорались знакомым огнём Хайтауэров, про который иногда рассказывала мать. Хелейна мягко улыбнулась от этого сравнения. Её светлые глаза слегка прищурились от солнечного света, и в них промелькнуло что-то далёкое, чужое. Красная листва запылала ещё ярче. Вокруг был слышен только тихий голос, который напевал несколько строчек из песни, что услышала Хелейна во сне: — Скажите, где мальчик мой, добрый сир? Где сын мой русоголовый? Он обещал, что вернется ко мне, В наш дом под соломенной кровлей… Голос её был чистым и звонким, словно колокольчики, играющие на ветру. Он мягко стелился над травой, как утренний туман, и маленькие зверюшки, как заворожённые вылезали из своих норок, чтобы послушать его. Песня рассказывала о тоске матери по сыну, но Хелейна пела её так, будто речь шла совсем о другом. Не было ни печали, ни надежды — только полное принятие трагедии, что должна была случиться. Хелейна пела, и настоящее терялось во сне. Красные листья продолжали кружиться в беззвучном танце, мягко опускаясь на Хелейну, постепенно закапывая её под собой. Их шелест не сбивал Хелейну, а только очаровывал, придавая особый окрас её песне. Они словно шептали ей нужные слова, и Хелейна всё больше погружалась в сон. Птичка с синим оперением тихонько чирикнула и переступила с лапки на лапку. Её чёрные глаза-бусинки блестели в лучах солнца, что проходили сквозь густую листву. Она слушала Хелейну и не смела её прервать, заворожённая, как и зверюшки вокруг. Под конец она просто вспорхнула. Хелейна смотрела ей вслед. Иголка в руках всё продолжала свой путь, и вот на белом платке у башни появилось окно, в котором никого не было, а бабочка стала ещё зеленей. На полянке так пусто и было. — Скажите, где мальчик мой, добрый сир? Где сын мой русоголовый? Голос её затих, последние слова ветер унёс с собой в небеса, и Хелейна могла только наблюдать. Красные листья всё так же кружились вокруг неё, и их шелест напоминал шёпот далёких голосов. Она чувствовала, как они касаются её плеч, её рук, её лица, мягко укрывая её, словно пытаясь спрятать от мира, который всё ещё не мог понять её. Но она не пыталась стряхнуть их. Напротив, Хелейна будто ждала, когда они накроют её целиком, чтобы она могла стать частью того сна, что приходил к ней каждый раз. Иголка в руках замедлилась, и бабочка на ткани, казалось, ожила, расправляя свои зелёные крылышки, которые вспыхивали знакомым огнём Хайтауэров. Её вышитые усики дрогнули, и она взлетела с платка, оставляя за собой серебристый след, который тут же таял в воздухе. Бабочка описала круг над головой Хелейны и устремилась к башне, что стояла на краю полотна. Нежная улыбка расцвела на лице Хелейны. Её затуманенный взгляд следил за зелёной бабочкой, что остановилась у открытого окна. Она осталась на месте, будто ждала кого-то. И этот кто-то пришёл. В окне появился тёмный силуэт и… Хелейне оставалось только наблюдать, как зелёная бабочка стала медленно опускаться вниз. Не падать — опускаться. Её крылья, только что горевшие знакомым зелёным огнём, вдруг потеряли силу, и она мягко планировала к земле, оставляя за собой серебристый след, который таял в воздухе, как утренняя роса под лучами солнца. Бабочка кружилась в медленном, почти торжественном танце, и каждый её оборот был похож на прощание. Она не боролась, не пыталась взлететь снова. Она просто позволила ветру нести её вниз, словно смирившись. Хелейна затаила дыхание. В окне башни силуэт не двигался. Он стоял неподвижно, тёмный и молчаливый, и смотрел, как бабочка падает. И в его взгляде не было ни боли, ни радости — только тихое, спокойное ожидание. Словно он знал, что бабочка должна упасть. Словно он ждал этого момента с самого начала. Бабочка коснулась красного листа, лежащего на траве. Её крылья дрогнули в последний раз, и зелёный огонь погас. На белом платке вновь появилась зелёная бабочка, парящая над пустой полянкой, а силуэт в окне башни исчез. Иголка выпала из рук Хелейны, упала на траву, но она даже не заметила этого. Хелейны будто и не было здесь, в этом мире. Её пальцы продолжали невесомо касаться вышивки, но в глазах была пустота. Птичка с синим оперением вернулась. Её весёлое чирикание наполнило густую тишину, и ветер разнёс её по богороще. — Он обещал, что вернется ко мне, В наш дом под соломенной кровлей… Хелейна моргнула. Птичка уселась ей на плечо, на своё прошлое место, и Хелейне оставалось только смириться. Тёплое тельце прижалось к её щеке, и маленькое сердечко застучало быстрее. Она была рада. Хелейна была не одна.