Прах забытых ветров

Их лето казалось невыносимо ярким, почти ослепляющим. Это была жизнь в её самом концентрированном виде — та, которую Сяо не знал тысячи лет, а Странник не надеялся обрести вовсе. Они сидели на крыше постоялого двора «Ваншу». Странник, закинув руки за голову, рассматривал звезды. Он не ворчал на «фальшивое небо», он просто... дышал. Рядом с ним Сяо чувствовал, как умолкают голоса павших богов в его голове. — Эй, Адепт, — тихо позвал Странник, не оборачиваясь. — Если я когда-нибудь решу снова сбежать на край света, ты пойдешь со мной? Не как защитник Ли Юэ, а просто... как ты? Сяо посмотрел на его профиль. В свете бумажных фонарей кожа Странника казалась живой, мягкой, светящейся изнутри. Он не был куклой в тот момент. Он был юношей, который впервые в жизни не ждал удара в спину. — Пойду, — ответил Сяо. Это было самое длинное и честное признание в его жизни. Самым счастливым был день в долине Бишуй. Они нашли заброшенную беседку, заросшую диким шелковиком. Странник заставил Сяо снять маску и просто сидеть в траве. Странник достал свою флейту и начал играть. Это не была мелодия для ритуалов или битв. Это была легкая, дразнящая песня ветра, гуляющего в кронах деревьев Сумеру. Сяо слушал, и впервые его пальцы не сжимали копье — они осторожно перебирали лепестки цветка цинсинь, который Странник в шутку заткнул ему за ухо. — Тебе идет, — хихикнул Странник, отрываясь от флейты. Его глаза сияли озорством. — Великий Охотник на демонов, покоренный одним маленьким цветком. Сяо потянулся, чтобы снять цветок, но его рука перехватила ладонь Странника. Она была теплой от солнца. Настоящей. Пульс под кожей — или его искусная имитация — ощущался как самое драгоценное сокровище Тейвата. В ту последнюю спокойную ночь Странник прислонился спиной к плечу Сяо. Они молчали, глядя на огни гавани Ли Юэ вдали. — Я никогда не верил, что у меня может быть «дом», — прошептал Странник так тихо, что только слух Адепта мог это уловить. — Дом — это не место, Сяо. Это когда ты перестаешь хотеть исчезнуть. Сяо тогда закрыл глаза, чувствуя вес чужого тела, надежность этой опоры. Он верил, что эта тяжесть на его плече — вечная. Что этот запах сандала и грозы никогда не выветрится из его легких. Это было счастье, от которого щемило в груди: простое, человеческое, абсолютно невозможное для них обоих. И именно поэтому оно было таким ослепительным — как последняя вспышка сверхновой перед тем, как наступит вечная, ледяная тьма забвения. Они сидели на самом краю облачного пика, там, где мир кажется лишь набором игрушечных домиков внизу. Ветер трепал ленты на шляпе Странника, и он, вопреки своей привычке язвить, выглядел необычно задумчивым. — Сяо, — позвал он, не оборачиваясь. — Когда в Ли Юэ наступит следующий праздник морских фонарей? Сяо, прислонившийся к холодной скале, приоткрыл один глаз. — Через полгода. Почему ты спрашиваешь? Ты же терпеть не можешь толпы. Странник фыркнул, но в этом звуке не было привычного яда. Он вертел в руках маленькую пустую склянку, в которой когда-то было масло для его суставов. — Толпы — мусор. Но я подумал... В Сумеру есть традиция загадывать желания, записывая их на бумаге. А у вас их сжигают или отпускают в небо. Я хочу сделать свой фонарь. Настоящий. Сяо выпрямился, удивленно глядя на его затылок. — Ты? Загадывать желание богам, которых презираешь? Странник резко обернулся, его глаза сверкнули тем самым живым, человеческим упрямством, которое Сяо полюбил больше всего. — Боги тут ни при чем, идиот. Я хочу загадать это для нас. Я хочу, чтобы в следующем году мы сидели не здесь, в глуши, прячась от мира, а на самой высокой точке гавани. И чтобы ты не оглядывался на каждый шорох, ожидая демонов. Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, почти не слышно: — Я хочу, чтобы ты научил меня готовить этот твой «миндальный тофу». Говорят, он похож на сладкие сны. Я хочу... я хочу попробовать их на вкус вместе с тобой. Не один раз. А каждую гребаную зиму, пока тебе не надоест моя физиономия. Сяо почувствовал, как в груди что-то болезненно и сладко екнуло. Он подошел ближе и положил ладонь на плечо Странника. Тот не вздрогнул. — Мне не надоест, — пообещал Адепт. — Я найду самые лучшие материалы для твоего фонаря. Мы сделаем его таким огромным, что его увидят даже из Инадзумы. Странник рассмеялся — чистым, легким смехом, который эхом отразился от гор. — Ловлю на слове, Охотник на демонов. Через полгода. Ты, я, дурацкий фонарь и гора тофу. Это договор? — Это договор, — эхом отозвался Сяо. Они сидели там до глубокой ночи, обсуждая, какой формы будет их фонарь и куда они отправятся после праздника. Они планировали десятилетия вперед, делили вечность на двоих, строили замки из песка, не зная, что прилив уже начался. Ветер над постоялым двором «Ваншу» сегодня казался тяжелее обычного. Он не приносил прохладу, он приносил запах надвигающейся пустоты. Сяо стоял на краю террасы, сжимая копье так сильно, что пальцы побелели. Перед ним, прислонившись к перилам, сидел Странник. Его шляпа лежала рядом, отброшенная, как ненужный хлам. Но пугало не это. По фарфоровой щеке Странника, прямо от глаза, бежала глубокая, ветвистая трещина. Из неё не шла кровь. Оттуда сыпался мелкий, серый, безжизненный пепел. — Подойди ближе, Адепт, — голос Странника прозвучал глухо, словно битая посуда. — У нас мало времени, а я не хочу тратить последние секунды на крики через всю террасу. Сяо сделал шаг, его сердце, привыкшее к вековой боли, сейчас сжималось от совершенно нового, невыносимого ужаса. — Что это? Лекари… Бубу… — Сяо запнулся, понимая, насколько жалко это звучит. Странник усмехнулся, и от этого движения трещина на щеке разошлась шире. Кусочек искусственной кожи откололся и бесшумно упал на доски пола, мгновенно превратившись в пыль. — Никакая трава не склеит то, что изначально было создано из ошибок и забытых обещаний, — Странник поднял руку, рассматривая свои пальцы. Кончики уже стали прозрачными, осыпаясь хлопьями. — Ирминсуль забирает своё. Я слишком долго пытался переписать то, что не должно было существовать. Теперь мир просто… исправляет опечатку. — Я не позволю, — прошептал Сяо, перехватывая его ладонь. Но его пальцы сжали лишь пустоту и сухой прах. Часть кисти Странника просто исчезла, оставив после себя лишь горький запах озона и старой древесины. — Не будь дураком, — Странник посмотрел Сяо прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только бесконечная, выжигающая усталость. — Тысячи лет ты несешь чужую карму. А я — лишь тень, которая случайно задержалась на свету. Не смей оплакивать куклу. — Ты не кукла, — Сяо опустился на колени, пытаясь обнять его, удержать, физически скрепить распадающееся тело. — Ты… — Я — никто, — перебил его Странник. Его голос становился всё тише, превращаясь в шелест листвы. — И это самое прекрасное, что со мной случалось. Ветер резко усилился. Сяо почувствовал, как фигура в его руках становится невесомой. Одежда Странника обвисла, лишившись опоры. Трещины покрыли всё его лицо, превращая его в разбитую маску. — Сяо… — выдохнул он напоследок. Это был первый раз, когда он назвал Адепта по имени без издевки. — В следующий раз… не выбирай того, кто состоит из пыли. В следующее мгновение порыв ветра ударил в террасу. Руки Сяо сомкнулись, но в них не было ничего, кроме пустой ткани синего кимоно. Серый прах взметнулся в воздух, смешиваясь с ночным туманом Ли Юэ, и исчез в темноте, не оставив после себя даже эха. Адепт остался стоять на коленях, сжимая в руках пустую одежду, которая всё еще хранила едва уловимый аромат сандала и грозы. Над «Ваншу» воцарилась тишина, которую не мог нарушить даже ветер. Мир исправил свою ошибку. Сяо не умел кричать. Тысячи лет дробления костей и поедания гнилых снов научили его одному — сжимать зубы до крошева. Но когда пальцы сомкнулись на пустой ткани синего кимоно, из его груди вырвался звук, который не был похож на человеческий голос. Это был хруст ломающегося льда. Он стоял на коленях, и его трясло так сильно, что древнее копье, выпавшее из рук, жалобно звякнуло о доски. Сяо судорожно прижал к лицу оставшуюся одежду, в которой еще теплился запах озона и того самого горького чая. Он вдыхал этот запах, как утопающий хватает ртом воздух, пытаясь затолкнуть его в легкие, закрепить внутри, чтобы не дать ему выветриться. Самым страшным была не пустота в руках. Самым страшным было то, как стиралась память. Сяо чувствовал, как невидимая рука Ирминсуля лезет ему в череп, выскребая острым лезвием черты лица Странника. Вот только что он помнил изгиб его губ в той редкой, честной улыбке — и вдруг губы расплылись в серое пятно. Он помнил блеск его глаз, когда тот спорил о мелодии флейты — и через секунду глаза превратились в пустые глазницы. — Нет... — прохрипел Сяо, впиваясь ногтями в собственные ладони до крови. — Нет, только не это. Забери мою жизнь, забери мои силы, но оставь мне его! Он пытался зацепиться за воспоминание о том, как Странник клал голову ему на плечо на пике Цинъюнь. Но воспоминание рассыпалось прямо в процессе. Сяо чувствовал тепло на плече, но не мог вспомнить, кто там лежал. Он помнил звук смеха, но не мог вспомнить чей это был голос. Это была двойная смерть. Странник не просто рассыпался в прах — он умирал в единственном месте, где надеялся остаться живым: в сердце Адепта. Сяо завыл, прижимаясь лбом к холодному дереву террасы. Он чувствовал, как мир вокруг становится чужим и плоским. Всё, что наполняло последние месяцы смыслом — прогулки, споры, тишина на двоих — превращалось в белые пятна. Он помнил, что был счастлив, но не знал, с кем. — Я обещал быть твоим свидетелем... — его голос сорвался на шепот, полный такого отчаяния, что казалось, сами скалы Ли Юэ должны были содрогнуться. — Я обещал... а я... я забываю, как ты выглядел. Он поднял глаза к небу. Звезды сияли так же равнодушно, как и тысячи лет назад. Для Тейвата ничего не произошло. Просто «ошибка» была исправлена. Сяо остался один в тишине, сжимая в руках тряпку, которая с каждой секундой становилась для него просто куском ткани, найденным на полу. И эта нарастающая пустота внутри, это осознание, что он оплакивает кого-то, кого уже «никогда не существовало», была невыносимее любой кармической пытки. В ту ночь Адепт Сяо понял, что бессмертие — это не дар. Это проклятие помнить о боли, когда ты уже не помнишь, кто тебе её причинил. Прошло ровно полгода. Ли Юэ сияла миллионами огней, и ночное небо казалось золотым от тысяч фонарей, уносящих ввысь чужие надежды. Сяо стоял на самой высокой крыше гавани — ровно там, где «кто-то» обещал быть рядом с ним. В его руках был фонарь, сделанный с пугающей тщательностью: лучший шелк, каркас из бамбука, вымоченного в маслах, и тонкая роспись в виде перьев и ветра. Адепт смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается ледяная дыра. Он не помнил, для кого он его сделал. Ирминсуль завершил свою работу. Имя стерто. Облик забыт. Голос превратился в неясный шум ветра. Сяо знал только одно: его сердце болит так, будто его медленно вырезают из груди тупым ножом. Он помнил, что должен здесь быть. Он помнил, что обещал это кому-то очень важному. Кому-то, кто пах грозой и горьким чаем. — Я принес его, — прошептал Сяо в пустоту. Его голос дрожал. — Я сделал его, как мы договаривались. Он посмотрел на свободное место рядом с собой. Там никого не было. Только холодный ветер шевелил полы его одежды. Сяо поставил рядом небольшую тарелку с миндальным тофу — две порции. Одна осталась нетронутой. Он зажег фитиль. Огонь внутри фонаря вспыхнул, подсвечивая рисунок. Сяо медленно разжал пальцы. Фонарь качнулся и начал набирать высоту. Сяо провожал его взглядом, и вдруг по его щеке скатилась одинокая слеза — редкая, как падение звезды. Он не понимал, почему плачет. В его памяти не осталось ни единого кадра из того счастливого лета. Он просто стоял один на крыше, окруженный праздником, и умирал от необъяснимой тоски. — Счастливого праздника... — сорвалось с его губ. А высоко в небе, среди тысяч одинаковых огней, его фонарь вдруг дернулся, словно его коснулась невидимая ладонь. Порыв ветра — слишком резкий и целенаправленный для обычной ночи — подхватил его и понес прочь от города, в сторону Сумеру. Сяо смотрел, пока золотая точка не исчезла, и в этот момент ему на мгновение показалось, что кто-то невидимый прошептал ему на ухо: «Спасибо за тофу, Адепт». Но когда он обернулся — там был только прах и шелест опавших листьев. Мир забыл Странника, но Сяо, сам того не зная, продолжал любить его тень