Мне было так жаль

Вода вокруг была тёплой от крови. Моей и чужой. Иккинг только что перерезал верёвки, и я рухнула на палубу «Владыки», содрогаясь всем телом. Когти скрежетали по мокрому дереву, крылья — одно крыло, второе вывихнутое Гриммелем «для науки» — волочились следом, как сломанный флаг. «Ты свободна», — сказал он. Беззубик тёрся мордой о мою шею, урча, пахло морем, страхом и этим дурацким викингским оптимизмом. Я не слушала. Я слушала другое. Скрип сапог Гриммеля по лестнице. Его смех — тихий, сытый, всезнающий. Он не умер. Конечно, не умер. Такие, как он, не умирают от одного удара судьбы. Они просто пересчитывают кости и ждут. Он знает, где моя нора. Он знает, как пахнет моя кровь. Он знает, что Беззубик — моя слабость, а Иккинг — моя ошибка. Если я останусь с ними — он достанет меня через месяц. Или через год. И тогда в живых не останется никого. Выжить любой ценой. Мать учила меня этому раньше, чем летать. — Прости, — шепнула я в чешую Беззубика. Он не понял. Он никогда не понимал, что такое быть по-настоящему одной. А потом я прыгнула. Не за борт. Нет. Туда, где Гриммель, спотыкаясь о собственную шпагу, пятился к шлюпке. Его глаза расширились, когда моя тень накрыла его. — Ты… — выдохнул он. — Ты победил, — сказала я тихо. Схватила его за шиворот, как слепого котёнка, и рванула в небо. Палуба под нами трещала, кто-то кричал — Иккинг, кажется. Или Забияка. Не важно. Важно было то, что внизу, у самой воды, Беззубик уже расправлял крылья. — Держи! — Гриммель даже в такой момент не забыл командовать. Его пальцы вцепились в гребень на моём затылке — туда, где шёл шрам от его же кнута. Боль вспыхнула, но я промолчала. Пикирую. Беззубик взлетает, доверчивый, наивный, он ещё думает, что я играю. Что мы сейчас крутанём и улетим от Гриммеля вместе. Он не видит моих глаз. А я вижу его. Чёрного, блестящего, с распахнутой пастью, где вместо огня — одно удивление. Мои когти смыкаются на его задней лапе в тот миг, когда он отрывается от воды. Рывок. Беззубик издаёт звук, которого я никогда от него не слышала. Не рык. Не визг. Это был вопрос. — Так надо, — шепчу я ему в ответ, передавая бесчувственное тело Гриммеля на спину Беззубика, как мешок с костями. Тот сразу же хватается за шипы — даже без сознания его руки помнят, как делать больно. Беззубик пытается вырваться. Я сильнее. Я всегда была сильнее. Просто скрывала. — Лети, — приказывает Гриммель, открывая один глаз. Улыбается. — Лети домой, зверушка. И Беззубик летит. Не потому, что хочет. Потому что я несу его на своих крыльях, а он не может ударить меня огнём. Никогда не мог. Я провожаю их взглядом до горизонта. Гриммель оборачивается. Его губы шевелятся: «Хорошая фурия». А потом я падаю в ледяную воду, потому что одно крыло больше не держит, а сердце, кажется, треснуло пополам. На берегу орёт Иккинг. Он ничего не понял. Он думает, я предала их всех. И он прав. Но если бы я осталась, Гриммель бы вырезал Берк по одному. Через меня. Через Беззубика. А так — он получил игрушку пострашнее драконьего хвоста. Он получил меня. И теперь я должна делать вид, что убиваю по его приказу. Пока не найдётся способ убить его самого. Волны смыкаются над головой. Темнота пахнет свободой.