Мне было так жаль

Они не держат меня на цепи. Это было бы слишком просто. Слишком заметно. Гриммель умнее — он привязал меня к себе тем, что я сама выбрала его. В моей голове теперь живёт его голос, тихий, масляный, как жир на воде. «Ты сделала правильный выбор», — говорит он каждый раз, когда я приношу ему свежую тушу. «Они бы не поняли. Они бы никогда не поняли такую, как ты». Беззубик сидит в клетке. Специальной — из гарпунов и обсидиана, чтобы он не выжег прутья. Он не смотрит на меня. Три дня. Три дня он отворачивается, когда я подхожу. Гриммель кормит его через щель. Гладит по морде. Строит из себя доброго хозяина. — Он скоро привыкнет, — шепчет он мне в ухо. — Они все привыкают. Я не сплю. Сон — это время, когда он лезет мне в голову. Я вижу Иккинга. Он стоит на обгоревшем причале и кричит моё имя. Не то, что я носила на Берке. Настоящее. То, которое он выдумал для меня в первую нашу ночь над облаками. Я просыпаюсь в луже собственной слюны. Когти впиваются в палубу до крови. На четвёртый день Гриммель даёт мне первое задание. — Там, на востоке, — он разворачивает карту, пальцы пахнут серой и старым серебром. — Караван с оружием. Три корабля. Мне нужны выжившие. — Для чего? Он улыбается. Я ненавижу эту улыбку. — Чтобы рассказали остальным. Что фурии вернулись. Что небо снова опасно. Он не говорит «летай», но я лечу. Потому что если откажусь, он отдаст Беззубика своим «учёным». А они любят разрезать живых. Караван я вижу за час. Маленькие точки на синей глади. Люди. Семьями. С детьми. Мой желудок сжимается. Крылья тяжелеют. Ты не обязана, — шепчет внутренний голос голосом Иккинга. Ты можешь улететь. Прямо сейчас. Навсегда. Но Гриммель найдёт. Он всегда находит. И тогда вместо трёх кораблей будет тридцать три. С факелами. И с Беззубиком на цепях впереди. Я пикирую. Первый выстрел — плазмой, в мачту. Дерево взрывается щепками, люди кричат. Второй — в корму, чтобы никто не уплыл. Я не целюсь в них. Ни в одного. Но они этого не знают. Мать прижимает к груди ребёнка. Отец заслоняет их своим телом и смотрит на меня с таким ужасом, от которого хочется вырвать себе глаза. «Так надо», — повторяю я, как молитву. «Так надо». Я хватаю одного. Самого громкого. Того, кто кричит больше всех. Несу его к Гриммелю. Он бьётся в моих когтях, царапается, плачет. Гриммель встречает нас на палубе. Хлопает. Медленно. Наслаждаясь. — Отличная работа, — говорит он, забирая пленника. — А теперь иди. Беззубик тебя ждёт. Он не ждёт. Он по-прежнему сидит ко мне спиной. Но впервые за четыре дня его хвост чуть-чуть дрожит. Я ложусь рядом с клеткой. Кладу морду на лапы. — Прости, — шепчу я в темноту. Он не отвечает. Но через час я чувствую, как его теплое дыхание касается моего уха. Он не повернулся. Он просто дышит в мою сторону. Этого достаточно. На утро Гриммель вешает на мою шею ошейник. Не железный. Кожаный. С крошечной серебряной бляшкой, на которой выгравировано: «Собственность Г.» — Чтобы никто не усомнился, — объясняет он, затягивая пряжку. — Ты моя. И ты сама это выбрала. Я не царапаюсь. Не рычу. Я смотрю на Беззубика. Он наконец повернулся. В его салатовых глазах — не ненависть. Горе. Самое страшное, что может быть между двумя фуриями. Он знает, что я делаю это не ради себя. Но простить — не может. И я его не виню.