Мне было так жаль

Берк встречает нас туманом. Я узнаю этот запах за милю — дым от сотни очагов, ржавые мечи на причалах, мокрая шерсть овец и что-то ещё. То, чего нет больше нигде. Дом. Гриммель не стал прятаться. Он пришёл с одним кораблём, без пушек, с белым флагом на мачте. И со мной. Я сижу на носу, на цепи, которую он надел перед самым входом в бухту. Цепь длинная — я могу встать, могу взлететь, но Беззубик остался на "Владыке". В клетке. С ключом на поясе у Гриммеля. — Один неверный взмах крыла, — сказал он, поправляя ошейник, — и я топлю его вместе с клеткой. Ты же знаешь, я сдержу слово. Я знаю. На причале — толпа. Я ищу его среди всех этих шлемов и бород, но нахожу не глазами. Чувством. Тем же, которым мы находили друг друга в грозу. Иккинг. Он вышел вперёд. Без меча. Без брони. В одной рубахе, закатанной по локоть. На лице — даже не гнев. Усталость. Такая глубокая, что под глазами залегли синие тени. Стоит и смотрит на меня. Я не выдерживаю первой. Отвожу взгляд. — Гриммель, — голос Иккинга твёрже, чем я ожидала. — Ты пришёл умирать? Гриммель смеётся. Выходит вперёд, разводит руками, будто старому другу рад. — Иккинг Ингерман сын. Какой же ты всё-таки драматичный. Я пришёл мириться. — С драконами? — С тобой. Драконы — просто инструмент. Иккинг переводит взгляд на меня. На цепь. На ошейник. На то, как я прячу когти, чтобы не царапать палубу от стыда. — Ты её поработил, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует. — Я её спас, — поправляет Гриммель. — От тебя. От вашей дурацкой дружбы, которая чуть не стоила ей жизни. Спроси у неё сама. Иккинг делает шаг вперёд. Прямо к борту. Прямо ко мне. — Эй, — говорит он тихо. Только для меня. — Это правда? Я смотрю в его глаза. Зелёные. Летние. В них нет ненависти. Только вопрос. Тот самый, который он задал в первый день, когда я не убила его в лесу. Ты со мной? Я открываю пасть. В горле стоит ком из плазмы и слёз. — Он… — начинаю я, но Гриммель наступает мне на хвост. Сильно. Так, что хрустит. — Осторожнее, — шепчет он. — Беззубик очень любит морскую воду. Я замолкаю. Иккинг видит всё. Он не глуп. Он видит, как я вздрагиваю от прикосновения Гриммеля. Как поджимаю хвост. Как цепь гремит при каждом моём вдохе. — Отпусти её, — говорит он. Уже не просит. Требует. — Отпущу, — кивает Гриммель. — Когда мы подпишем мир. Ты перестаёшь охотиться на мои корабли. Я перестаю сжигать твои деревни. И фурия остаётся у меня. Как гарантия. — Гарантия чего? — Что ты не выкинешь какой-нибудь героический поступок, Иккинг. Ты слишком любишь живность, чтобы рисковать этой. Иккинг молчит. Вся бухта молчит. Даже чайки улетели. А потом он делает то, чего я не ожидала. Он снимает с пояса свой нож. Тот самый, которым он перерезал мои верёвки в первый раз. И кидает его мне под лапы. — Выбирай, — говорит он. — Я не буду тебя спасать, если ты не хочешь. Я смотрю на нож. Потом на Иккинга. Потом на Гриммеля, который улыбается, потому что знает — я не возьму. Потому что Беззубик. Потому что клетка. Потому что я уже выбрала однажды. И этот выбор сломал нас всех. Я отодвигаю нож лапой. Медленно. Чтобы он упал в воду. — Прости, — шепчу я так тихо, что слышу только одна душа в этой бухте. Иккинг закрывает глаза. Когда он открывает их снова, меня для него больше не существует. Он поворачивается к Гриммелю и говорит: — Я согласен на перемирие. И уходит, не оглядываясь. А я остаюсь на цепи. С ножом на дне. И с ошейником, который теперь весит как весь мир. Гриммель гладит меня по голове. — Умница, — говорит он. — Очень правдоподобно. Я не отвечаю. Потому что если открою пасть — оттуда вырвется не плазма. А то, что страшнее. Крик.