Мне было так жаль

Глава 3. Чешуя и пепел Проходит месяц. Или год. Время на "Владыке" пахнет одинаково — кровью, солёной водой и страхом. Я больше не сплю на палубе. Гриммель велел построить для меня "конуру" — деревянный ящик в трюме, слишком тесный, чтобы расправить крылья, и слишком низкий, чтобы встать на задние лапы. Когда я внутри, я ничего не вижу. Только слышу, как надо мной ходят сапоги его людей. Они меня боятся. Хорошо. Страх лучше уважения — он никогда не кончается. Беззубика выпустили. Он больше не пытается улететь. Он сидит на корме и смотрит на горизонт — туда, где когда-то был Берк. Иногда я сажусь рядом. Он позволяет. Но не трогает. Гриммель замечает это. Улыбается. — Семейные трудности? — спрашивает он, почёсывая Беззубика за ухом. Тот вздрагивает, но не убирает голову. — Ничего, привыкнут. Я ненавижу, как он говорит "привыкнут". Как будто мы — звери. Как будто у нас нет имён. На десятое задание он посылает меня одну. Без Беззубика. — Тренировка, — объясняет он, застёгивая на мне сбрую с колокольчиками. — Чтобы я слышал, где ты. На случай, если вздумаешь... передумать. Он не говорит "сбежать". Он знает, что я не сбегу. Цель — рыбацкая деревня в двух часах лёта. Никаких драконов. Только люди. Только сети и вёсла. — Сожги дотла, — приказывает Гриммель. — Всех. Даже кошек. Я лечу. Ветер бьёт в лицо, колокольчики звенят — Гриммель слышит каждый мой вздох. Деревня маленькая. Домов десять. Посередине — колодец и старый дуб с качелями. На качелях качается девочка. Ей года четыре. Волосы светлые, как у Иккинга в детстве. Она видит меня первой. Не кричит. Не плачет. Просто смотрит круглыми глазами и шепчет: — Дракон... Я зависаю в воздухе. Плазма горячим комком поднимается в горле. Сожги дотла. Всех. Даже кошек. Я не могу. Вместо огня из моей пасти вырывается только хрип. Я разворачиваюсь и лечу обратно. Быстрее ветра. Быстрее собственной трусости. Гриммель ждёт на палубе. С плёткой. Не для меня — для Беззубика, который лежит у его ног и дрожит. — Не сожгла, — констатирует он, когда я приземляюсь. Не спрашивает. Знает. — Там был ребёнок, — выдыхаю я. Гриммель кивает. Спокойно. Почти ласково. — Знаю. Я специально выбрал эту деревню. Он поднимает плётку. Один удар — Беззубик взвизгивает. Второй. Третий. — Остановись! — я бросаюсь вперёд, но двое его людей хватают меня за крылья. Я царапаюсь, кусаюсь, но они держат. — Следующий раз, — говорит Гриммель, опуская плётку, — ты сожжёшь не только деревню. Ты принесёшь мне косичку той девочки. Как доказательство. Я падаю на колени. Мои когти оставляют глубокие борозды в палубе. — Ты чудовище, — шепчу я. Гриммель наклоняется ко мне. Его дыхание пахнет мятой и смертью. — Нет, дорогая. Я — реалист. А ты — моя маленькая светлая фурия. И ты сделаешь всё, что я скажу. Потому что иначе — Беззубик будет учиться летать без крыльев. Он уходит. Уводит Беззубика за собой — кормить, зализывать раны, приручать. Я остаюсь одна. На коленях. В луже собственного бессилия. Ночью я не сплю. Я смотрю на ошейник. На бляшку. На букву "Г". И впервые за всё время я думаю не о том, как выжить. Я думаю о том, как убить. Но Гриммель всегда на шаг впереди. Наутро он объявляет: — Мы плывём на Берк. Моё сердце останавливается. — Иккинг думает, что ты предатель, — улыбается Гриммель. — Будет интересно посмотреть, как ты докажешь обратное. Он протягивает мне нож. Не мой. Иккинга. С рукоятью из овечьей кости. — Держи. Подаришь при встрече. Я беру нож. Он всё ещё пахнет домом. Глава 3 закончена. Следующая: «Глаза Иккинга»