Сгореть за одну ночь

Тишина внутри фермы была неестественной — не той уютной тишиной, которая бывает в пустых домах, а той, которая предшествует взрыву. Старые доски скрипели под ногами, пыль висела в воздухе, оседая на ржавых инструментах и разбитых окнах. Свет едва пробивался сквозь грязные стёкла, создавая длинные, искажённые тени на полу. Маркус стоял у окна, всматриваясь в пустое поле за ним. Его лицо было спокойным, но пальцы слегка сжимали край подоконника. Дверь скрипнула. Антонио вошёл, опираясь на костыль. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина — не от боли, а от страха. Он был ранен, но не смертельно. Порез на ноге, который Люцифер оставил ему в кабинете, всё ещё болел. — Антонио, — голос Маркуса разрезал тишину. — Что с твоей ногой? Почему ты с костылем? — Отец, — ответил Антонио, переводя дыхание. — Люцифер в курсе, что я тебя знаю. Он пытался выведать у меня информацию о тебе. Он подошёл к старому пошарпанному дивану и тяжело опустился на него. Пружины жалобно скрипнули под его весом. — Ты же не сказал, что мы знакомы? — Маркус подошёл ближе. — Нет, — покачал головой Антонио. — Но я уверен, что он не поверил мне. Он начал выяснять, кто я такой. Мне пришлось сбежать с работы. Из тени выступил Бенито Фернандес. Он стоял в углу всё это время, наблюдая за разговором, и только сейчас подал голос. — Ты хвост не привёл за собой? — спросил он, не повышая голоса. — Нет, — ответил Антонио, глядя ему прямо в глаза. — Я был осторожен. Маркус задумчиво потёр подбородок. — У нас есть время, чтобы сбежать, — сказал он. — Люцифер думает, что ты во Франции, а я в бегах. Первым делом он полетит туда, чтобы найти тебя. Это даст нам время. — Ты настолько уверен в действиях Люцифера? — спросил Бенито, и в его голосе прозвучал скептицизм. — Он вырос на моих глазах, — ответил Маркус. — Я знаю, как он решает свои проблемы. Люцифер предсказуем. Бенито усмехнулся, но усмешка была злой. — Он был предсказуем до женитьбы, — сказал он. — После свадьбы он часто шёл против тебя. А сейчас… — он замолчал, — после потери ребёнка он вообще слетит с катушек. Им движет злоба, агрессия, ненависть. Маркус задумался. — Ему никто не звонил, пока он был с тобой? — спросил он Антонио. — Нет, — ответил тот. — В любом случае, нам нужно уехать как можно быстрее, — сказал Маркус, поворачиваясь к ним. — Вопрос с ним и его женой можно решить позже, находясь за границей. — Если мы не уедем, он просто убьёт нас, — сказал Бенито, и голос его был ровным, как констатация факта. — Главу Трибунала так просто не убить, — ответил Маркус, и в его голосе прозвучала сталь. — Тебе ли не знать, Бенито. Бенито покачал головой. — Маркус, мы говорим о Люцифере, который слал этот Трибунал куда подальше. Он, Маэль и другие молодые доны меняют правила. Наши устои им до лампочки. Он подошёл к столу и опёрся на него руками. — Люцифер пристрелит меня и глазом не моргнёт, — сказал он. — И часть Трибунала его поддержит. Мужчины замолчали. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — тяжёлой, как свинец. Снаружи фермы Люцифер стоял у старого дерева, вглядываясь в здание через бинокль. Рядом с ним замерли Николас и Маэль. — Брат, — сказал Николас, опуская бинокль, — внутри до десяти мужчин. Антонио точно среди них. — Разберёмся с ними по-быстрому, — ответил Люцифер. Он повернулся к Маэлю. — После того как мы найдём Бенито, нужно будет собрать совет Трибунала, — сказал он. — Сыновей у него нет. Как распорядиться с его имуществом, нужно решить всем вместе. Маэль кивнул. — Старшее звено будет нам мстить, — сказал он. — Не будут, — ответил Люцифер. — А даже если посмеют, закончат так же, как и Фернандес. Маэль усмехнулся. — Ты прав, — сказал он. — Давно пора старые правила менять. Рация Маэля ожила, издав короткий сигнал. — Слушаю, — сказал он в микрофон. — Господин, периметр чист, можно заходить, — донёсся голос. Маэль переглянулся с Люцифером и Николасом. — Мы готовы, — сказал он. — Заходим, — бросил Люцифер, и в его голосе зазвенела сталь. Они двинулись к зданию. Тишина, повисшая после разговора, была нарушена звоном разбитого окна. Маркус резко обернулся, его лицо исказилось. — Нас вычислили, — сухо бросил он. — Нужно быстрее уходить. Мужчины метнулись к заднему выходу, но их путь преградили двое мужчин в чёрном. Они стояли неподвижно, с пистолетами в руках, их лица были каменными. — Вы не уйдёте, — сказал один из них. Люцифер появился в дверном проёме. — Какая неприятная встреча, — сказал он, и голос его был спокоен, даже ленив. — Одним махом всех троих. Удача явно на моей стороне сегодня. Мужчины замерли, поворачиваясь к нему лицом. Страх был только на лице Антонио. Бенито и Маркус оставались спокойными — воплощение холодной выдержки. — Прямо воссоединение семьи на глазах, — Люцифер окинул взглядом отца и сына и медленно похлопал в ладоши. — Как трогательно. — Я думал, ты уже во Франции, меня ищешь, — первым подал голос Бенито. Люцифер усмехнулся. — Это было бы слишком предсказуемо, разве нет? Бенито покосился на Маркуса. В его взгляде читалось: «Я же говорил». — Маркус наверняка сказал, что знает меня очень хорошо, — продолжил Люцифер. — Что я предсказуем. Но, как выяснилось, он меня не знает. Как и я его. Так искусно лгать на протяжении всей жизни. Маркус выдержал его взгляд. — Ты не можешь нас убить, Люцифер, — сказал он, и голос его был твёрдым, почти высокомерным. — Это против всех правил Трибунала. — Почему же не могу? — ответил Люцифер, и в его голосе появилась угроза. — Покушение на жизнь дона — это смертный приговор. А вы пытались меня убить. Он замолчал, и его взгляд помрачнел. — Вы покусились на жизнь моей жены и на жизнь моего ребёнка, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого — страшнее. — Я могу не просто убить вас. Я могу издеваться над вами, пока вы не начнёте умолять меня о смерти. И мне никто ничего не скажет. Он выдержал паузу. — Мир мафии ужасен, — продолжил он. — Но даже в нём есть те, кто имеет хоть каплю человечности. Каким отвратительным человеком был мой отец. Каким отвратительным оказался ты, Маркус. И ты, Бенито. — Для кого-то я тоже отвратителен, — сказал он. — Пусть так. Но во мне есть человечность. Я понял это благодаря своей жене. И я убью за неё. Даже если для этого придётся уничтожить весь Трибунал. Маэль кивнул своим людям. Они подняли оружие. — Я не хочу ничего слушать в оправдание, — сказал Люцифер. — Уже всё равно. Мне не жаль вас. Совсем ни капли. Он развернулся к ним спиной. — Прощайте, — сказал он. Выстрелы заполнили тишину фермы. Они звучали как раскаты грома — один за другим, без остановки, без пощады. Десять, двадцать, тридцать. Люцифер не оборачивался. Он шёл к выходу, и каждый шаг отдавался эхом в его груди. Позади него падали тела — те, кто когда-то были его семьёй, его врагами, его прошлым. Перед самым выходом он обернулся. На холодном полу лежали три тела. Кровь растекалась по деревянным доскам, заполняя щели и впитываясь в старую древесину. Все трое были мертвы. Люцифер смотрел на них несколько секунд. Маркус. Бенито. Антонио. Его лицо ничего не выражало — только усталость. Глубокая, всепоглощающая. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал радости. Только пустоту. Но где-то там, в больнице, ждала Вики. Его жена. Его жизнь. Он развернулся и покинул ферму, оставив там всевозможные воспоминания, связанные с теми людьми.

ღ⊱ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـﮩﮩ ﮩﮩـ٨ﮩﮩـ٨ﮩ⊱ღ

Утро было серым, но не хмурым — тем особенным, которое бывает ранней весной, когда воздух уже пахнет пробуждением, а солнце пробивается сквозь облака робкими лучами. Вики сидела на краю больничной кровати, и белая простыня казалась ей холодной, несмотря на то, что в палате было тепло. На ней была свободная белая футболка и черные просторные спортивные — Мими привезла их вчера. Простые, удобные вещи, которые не давили на тело. Волосы она собрала в небрежный пучок на затылке, пряча усталость, которая поселилась под глазами. Она смотрела в окно. За стеклом стояли голые деревья, но на их ветвях уже набухали почки — первые признаки жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса звучали так беззаботно, что это казалось почти жестоким. Вики провела рукой по животу. Там, где раньше был лёгкий, едва заметный округлость, теперь была пустота. Не физическая — она знала, что тело восстанавливается, что швы затягиваются. Другая. Та, которую нельзя было ощупать пальцами, но которая давила изнутри, как холодный камень. «Там была жизнь, — думала она. — Маленькая, хрупкая, совсем ещё не оформленная. Но она была. Я чувствовала её. Каждое утро, каждую ночь. Она была со мной». Она вспомнила тот день в кабинете УЗИ. Экран, на котором появилось маленькое светлое пятнышко — её дочка. Сердцебиение — быстрое, ровное, как у маленькой птички. Она тогда улыбнулась, впервые за долгое время — настоящей, счастливой улыбкой. Вики сжала пальцы на простыне, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она не плакала. Слёзы закончились вчера, когда она сидела в душе и вода смешивалась с ними, унося в слив всё, что она не могла высказать вслух. «Я не смогла защитить тебя, — думала она. — Я, твоя мать, которая должна была стать для тебя стеной. Я не уберегла тебя. Я не сказала ему раньше. Я поехала на тот склад. Я думала, что спасаю его, а в итоге потеряла тебя». Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встала та картина: выстрел, толчок в грудь, боль, которая разлилась по всему телу. Кровь на её руках. Его лицо — бледное, испуганное. «Он тоже потерял её, — подумала Вики. — Он потерял дочь, о которой даже не знал». Она провела рукой по лицу, стирая следы усталости. Ей казалось, что она стала старше на десять лет за эту неделю. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью — люди спешили на работу, врачи делали обходы, Мими приносила фрукты, и никто не понимал, что внутри неё всё рухнуло. «Как я буду жить дальше? — спросила она себя. — Как я буду смотреть на него и не винить себя? Как я буду смотреть на других матерей, которые держат своих детей на руках, и не чувствовать эту пустоту?» Она не знала ответа. Но знала, что должна попытаться. Ради него. Ради них. Ради того, чтобы их потерянная дочь не была забыта. Вики открыла глаза и посмотрела на Мими, которая сидела на стуле у стены. Подруга выглядела уставшей, но держалась бодрее, чем чувствовала себя. На ней была простая футболка и джинсы — она уже начала жить в больнице, привыкая к запаху антисептика и тихому писку мониторов. — Мими, — сказала Вики, не оборачиваясь, — а где Люцифер? Почему его до сих пор нет? Четвёртый день он не появляется. Она замолчала на секунду. — Меня сегодня выписывают, — добавила она тише. Мими встала со стула и подошла к кровати, сев рядом с подругой. Она взяла её за руку, и её пальцы были тёплыми — единственное, что могло согреть Вики в этом холодном мире. — Милая, у них дела в Трибунале, — ответила Мими. — Он обещал, что к моменту выписки успеет. Она заглянула в глаза подруги. — Ты как? — спросила она. — Стараюсь не думать о том, что произошло, — ответила Вики. — Но это знание… что у меня должна была быть дочка. Она прикрыла глаза, и Мими увидела, как дрогнули её ресницы. — Мими, я так мечтала стать матерью, — сказала Вики, и голос её дрогнул. — Я никогда не говорила об этом, но всегда думала. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Я хотела стать той мамой для своего ребёнка, какой у меня не было, — продолжила она. — Хотела, чтобы мои дети чувствовали, что у них есть мама, и они могут на неё положиться. Что она всегда будет рядом. Что она никогда не отвернётся. Она сжала пальцы на коленях. — А сейчас… — голос её сорвался. Непрошеные слёзы появились на глазах. Она смахнула их ладонью, словно пытаясь стереть саму боль, которую они несли. — У меня ничего не осталось, — прошептала она. — Я потеряла дочь. Я потеряла часть себя. Мими сжала её руку крепче. — Вики, всё будет хорошо, — сказала она твёрдо. — Будет ли? — Вики подняла на неё глаза, и в них была такая тоска, что у Мими защемило сердце. — Врач с утра заходил, — сказала Вики. — Сказал, что я в порядке. Заживление идёт полным ходом. Она перевела дыхание. — Но теперь… забеременеть я не смогу так быстро, — сказала она, и голос её стал тише. — Шанс забеременеть снизился. Она сглотнула. — Он ничего мне точно не сказал, но было видно по его лицу, что этот шанс может быть действительно редким. Что если я и смогу, то не скоро. И не факт, что получится. Мими почувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева — не на Вики, а на жизнь, которая так несправедливо обошлась с её подругой. — Вики, нет, — сказала она, стараясь говорить твёрдо, но в голосе всё равно послышалась дрожь. — Всё будет хорошо! Он же не сказал тебе, что ты бесплодна. Шанс снизился — это не ноль. Восстановишься, и попробуете заново. Мими замолчала на секунду, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она проглотила его и продолжила: — У вас с Люцифером вся жизнь впереди. Вы справитесь. Я знаю. Вики покачала головой. — Недавние события показали, что эта жизнь может оборваться за считанные секунды, — ответила она, и в её голосе появилась горечь. — Я думала, что у меня есть время. Что я успею сказать ему. Что я успею родить. А потом — выстрел, и всё. Она провела рукой по лицу. — Теперь я боюсь, — прошептала она. — Боюсь доверять. Боюсь, что если я снова поверю в счастье, оно снова будет отнято. Мими молчала. Она знала, что не может дать ответа на этот вопрос. Никто не мог. — Милая, — сказала она наконец, — но ты попробуй. Просто попробуй. Не закрывайся. Ты сильная. Ты всегда была сильной. И ты сможешь пережить это. Вместе с ним. Дверь палаты приоткрылась. В проёме показался Люцифер. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на лице — несколько дней небритости. Но его глаза, увидев Вики, загорелись теплом. — Ты пришёл, — с облегчением вздохнула она. — Я пойду, — сказала Мими, поднимаясь. — Встретимся у вас дома. Она выскользнула за дверь, оставляя их вдвоём. Люцифер подошёл к кровати, сел на стул рядом и взял её руку в свою. Его пальцы были тёплыми, и она почувствовала это тепло — единственное, что могло согреть её сейчас. — Вики, ты как? — спросил он. — Терплю, насколько это возможно, — ответила она. — Врач был? — спросил он. — Да, — кивнула она. — Сейчас скоро принесёт выписку, и можно будет ехать. Её голос был отстранённым — как будто она говорила не с ним, а с кем-то другим, кто находился далеко-далеко. Люцифер видел, как она и её душа надломлены. Жизнерадостность пропала с её лица. Под глазами залегли тени бессонных ночей. Она больше не плакала, хотя внутри всё разрывало её на кусочки от этой невысказанной боли. Он сжал её руку. — Я здесь, — сказал он. — Я не уйду. Кто ответит за её боль? Кто вернёт ей нерождённого ребёнка? Кто вернёт то счастье, которое должно было быть у них? Он не знал. Но знал, что будет рядом. Дверь отворилась. В проёме показался доктор Риччи. В руках у него была прозрачная папка, в которой лежали бумаги. — Добрый день, господин Мортильяро, — сказал он. — Добрый день, доктор Риччи, — ответил Люцифер, поднимаясь. — Виктория, — обратился врач к Вики, — анализы в норме. Поводов держать вас здесь больше нет. Он протянул ей папку с документы. — Каждые две недели рекомендовано приезжать для осмотра, — сказал он. — Мы должны быть уверены, что раны заживают хорошо. Раны. Это слово ударило Вики прямо в сердце. События того дня всплывали в голове одно за другим: выстрел, её падение, его крик, боль в животе. Она сжала папку в руках, чувствуя, как бумага холодит пальцы. — При хорошем лечении и покое, — продолжил доктор, — шрамы почти не останутся на вашем теле. Шрамы. Шрамы могут не остаться на теле, но они останутся в сердце, в душе. Они будут с ней до конца её дней. Каждое утро, когда она будет просыпаться, она будет вспоминать. Каждый раз, когда она посмотрит на свой живот, она будет знать, что там больше нет жизни. — Спасибо большое, доктор, — сказала Вики, и голос её прозвучал неуверенно. — Не смею вас больше задерживать, — ответил доктор Риччи. — У вас есть мой номер. Звоните в любое время суток — я всегда смогу помочь. Люцифер кивнул врачу в знак благодарности. Он вышел, оставляя их вдвоём. Такая опека… Понятное дело, что Люцифер проплатил врачам всё, что необходимо, поэтому для Вики здесь такой уход. Вики медленно поднялась с кровати. Шаги её были неуверенными, неторопливыми. Ноющая боль отдавала в районе живота при каждом движении. Она на мгновение остановилась у выхода из палаты, просто вдыхая свежий запах больничного коридора. — Ты готова? — спросил Люцифер, подходя к ней. — Нет, — честно ответила она. Она взяла его за руку — и они вышли из палаты. Они прошли по коридору, мимо пустых кресел и белых стен, мимо медсестёр, которые улыбались им вслед. Вики чувствовала на себе их взгляды — сочувствующие, понимающие. Они вышли из больницы на улицу. Воздух был свежим, пахло влажной землёй и цветущими деревьями. Вики остановилась, вдохнула полной грудью. Впервые за долгое время она почувствовала, что может дышать. — Поехали домой, — сказал Люцифер тихо. — Домой, — повторила она, и в её голосе впервые за долгое время появилась надежда. Она взяла его за руку — и они пошли к машине. Машина остановилась у знакомых ворот, и Вики почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она смотрела на виллу через лобовое стекло, и каждый знакомый силуэт — стены, увитые плющом, фонтан, розы — отзывался в ней болью, которую она не могла заглушить. Когда-то это место было для неё клеткой. Она помнила свои первые дни здесь. Как она ненавидела этот дом. Как она мечтала сбежать, сжечь всё дотла, исчезнуть из этой жизни навсегда. Она считала, что Люцифер запер её в золотой клетке, лишил свободы, превратил в заложницу. Но если быть справедливой, она сама себе эту клетку придумала. Она вспомнила, как он стоял у окна в тот первый день, когда она приехала на виллу. Как он смотрел на неё — спокойный, уверенный, и говорил: «Ты можешь уйти. Но ты не уйдёшь». Она тогда ненавидела его за эту уверенность. А теперь? Теперь она не представляла, как могла ненавидеть человека, который стал для неё всем. Абсурд. Вилла, которую она раньше хотела сжечь, сейчас служила ей домом. Таким родным, что она не могла представить жизни без него. В этом доме было приятных воспоминаний куда больше, чем в родительском. Первые улыбки, когда он приносил ей кофе по утрам. Первые разговоры — те, что случались глубокой ночью, когда они лежали в темноте и говорили о самом важном. Первые ночи, когда она перестала бояться и начала чувствовать. Абсурд. Вики с удовольствием всегда возвращалась домой после работы — туда, где её уже ждал муж. Они ужинали, проводили время вместе, спорили о пустяках, и она чувствовала себя нужной, любимой, живой. А сейчас? Что было сейчас? Дом возвышался прямо перед ней. Знакомые очертания, знакомые стены, знакомый сад. Но она не чувствовала радости. Только пустоту и боль, которая не отпускала её ни на минуту. Как так? Сад, в котором они часто пили кофе, словно посырел. Весна вступала в свои права — вот-вот должны были распуститься листья, но ей казалось, что деревья стоят голыми, серыми, мёртвыми. Она смотрела на фонтан, где они когда-то сидели и говорили о будущем, и внутри неё всё сжималось. «Я не хочу возвращаться, — подумала она. — Я не хочу видеть этот дом, который должен был стать моим убежищем. Я не хочу видеть его, потому что каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю». Она вспомнила тот вечер, когда они сидели в саду и говорили о детях. Он сказал, что не знает, готов ли стать отцом. А она уже носила под сердцем его дочь. Она помнила, как хотела сказать ему, но не смогла. Помнила, как ушла в спальню, закрыла дверь и заплакала. «Я боялась, — думала она. — Я боялась, что он не захочет. Что он скажет, что не готов. Что он попросит меня подождать. А я не могла ждать. Я уже ждала. Я ждала её». Она провела рукой по животу. «Теперь нечего ждать». — Вики, пойдём, — голос Люцифера вырвал её из мыслей. Она повернула голову и увидела его — уставшего, с тёмными кругами под глазами, смотревшего на неё с такой нежностью, что у неё сжалось сердце. «Он тоже страдает, — подумала она. — Он потерял дочь, которую даже не успел узнать. А я отталкивала его. Я не давала ему быть рядом. Я боялась, что если я позволю ему приблизиться, мне станет ещё больнее». Она сделала шаг вперёд. — Да, — ответила она. — Пойдём. Они прошли через сад, мимо розовых кустов, которые ещё не зацвели, но уже набрали бутоны. Мимо фонтана, который журчал так же, как и тогда, когда она впервые увидела его. Вики чувствовала его руку на своей спине — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Она знала, что он боится прикоснуться к ней сильнее. Боится сделать ей больно. Боится, что она снова оттолкнёт его. «Я не оттолкну тебя, — подумала она. — Я больше не хочу тебя отталкивать. Я устала быть одна». Дверь открылась, и на пороге показалась Элиза. Её лицо было бледным, глаза красными — она плакала. Увидев Вики, она всплеснула руками и шагнула вперёд. — Вики, девочка моя! — воскликнула она, и голос её дрожал. — С тобой всё в порядке! Она обняла её так нежно, но так крепко — как будто боялась, что та исчезнет снова. От неё пахло выпечкой и цветами, и этот знакомый запах, казалось, был единственным, что могло согреть её сейчас. Вики почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела сказать что-то, но не могла. Только обняла Элизу в ответ, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. «Я не плакала, когда узнала о потере, — подумала она. — Я не плакала, когда врач сказал, что шанс на беременность снизился. Я не плакала, когда выходила из больницы. Я боялась, что если начну, то уже не остановлюсь». — Элиза, — выдохнула она наконец, — я так рада вас видеть. Слеза скатилась по её щеке — тёплая, солёная, настоящая. Слеза счастья, которая пробилась сквозь боль и пустоту. «Я жива, — подумала она. — Я жива. И он рядом. И Элиза. И Мими. И Николас. У меня есть они. У меня есть он. Я не одна». Когда-то незнакомая женщина стала для неё одной из самых близких людей. — Деточка, — сказала Элиза, отстраняясь и вытирая глаза, — пройдём. Не стой у двери. Она приобняла Вики за плечи и повела её в гостиную. Люцифер следовал за ними молча, как тень. «Я знаю, что он боится, — подумала Вики. — Он боится, что я не справлюсь. Боится, что я уйду. Боится, что я перестану его любить. Но я не перестану. Я не могу. Потому что он — моя жизнь». Элиза усадила Вики на диван, подложила подушку под спину и укрыла лёгким пледом. Вики чувствовала его тепло на своих плечах — такой знакомый, такой родной. — Я вас оставлю, — сказала Элиза. — Мы пока приготовим обед. Она повернулась к Люциферу. — Доктор назначил какие-то рекомендации по диете? — спросила она. — Да, — наконец подал голос Люцифер. Он протянул ей папку — ту самую, которую отдал доктор Риччи. — Держите. — Спасибо, господин Люцифер, — ответила Элиза, забирая документы. Она вышла из гостиной. Тишина повисла в комнате. Вики сидела на диване, чувствуя, как ноющая боль отдаёт в животе при каждом движении. Она аккуратно приподняла ноги, чтобы облегчить её, и прислонилась спиной к подушкам. «Я снова дома, — подумала она. — В том самом доме, который я ненавидела. В том самом доме, который стал моим убежищем. Странно, как жизнь может перевернуться за один год». Люцифер присел рядом. Его рука легла ей на ногу — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Вики вздрогнула. Он сразу убрал руку. — Прости, — сказал он, и в его голосе послышалась боль. «Он боится прикасаться ко мне, — поняла она. — Он думает, что я оттолкну его». — Нет, нет, — ответила она, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. — Всё хорошо. Сядь ближе, пожалуйста. В её голосе послышалась мольба, и он не мог ей отказать. Люцифер встал и пересел ближе — так, что их плечи почти соприкасались. Вики аккуратно положила голову ему на плечо. Она чувствовала его тепло, его запах, его дыхание — и это было единственное, что могло удержать её на плаву. «Я хочу чувствовать его, — подумала она. — Я хочу знать, что он рядом. Что он не уйдёт. Что я не одна». — Прости меня, милая, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты пострадала из-за меня. Она почувствовала, как его рука легла на её плечо, сжимая, но не больно. — Ты не виноват, — ответила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Ты не знал, что предатели окажутся так близко. — Виноват, — сказал он тихо. — Я должен был понять это раньше. Цена предательства оказалась слишком дорогой. Последнее слово он произнёс чуть тише, и Вики уловила в нём горечь и сожаление. Она знала, о чём он говорит. О цене, которую они заплатили. О своей дочери. «Он тоже думает о ней, — поняла она. — Каждый день. Каждую минуту. Но он молчит, потому что боится сделать мне больно. Боится, что если он заговорит о ней, я сломаюсь». В гостиной повисло молчание. Оно разливалось по всей комнате, обволакивая всё вокруг — диван, стены, окна, за которыми начинал темнеть сад. Оно было тяжёлым, как свинец, и одновременно хрупким, как стекло. — Что с ним? — спросила Вики наконец. Она даже не смогла произнести имя Маркуса. Оно въелось под кожу, как яд, и она не хотела слышать его, не хотела думать о нём. — Он мёртв, — ответил Люцифер. — Вернее, они. Снова молчание. Медленное, тягучее, как патока. — Они?.. — переспросила Вики. — Антонио, — сказал Люцифер. — Бенито Фернандес. И Маркус. Они были соучастниками. Антонио оказался его сыном. «Сын Маркуса, — подумала Вики. — Тот самый Антонио, который присылал мне цветы. Который писал письма. Который смотрел на меня так, будто я принадлежу ему. Он был сыном Маркуса. Он знал. Он всё знал». — Не может быть… — прошептала она. — Ты их убил? — спросила она. — Нет, — ответил Люцифер. — Не я. Ты бы не хотела, чтобы мои руки были в их крови. Но я не сожалею об их смерти. Вики молчала. «Я должна чувствовать облегчение, — подумала она. — Они мертвы. Они не смогут причинить нам боль снова. Но я не чувствую ничего. Только пустоту. Только боль. Только эту тишину, которая давит на меня». — Спасибо, — сказала она наконец. — За что? — спросил Люцифер. — За то, что ты не сделал этого сам, — ответила она. — За то, что думал обо мне. Он слегка поцеловал её в лоб. Они не поднимали тему о дочери. Оба понимали — рана ещё слишком открыта. Ещё не время говорить об этом. Вики закрыла глаза, чувствуя тепло его руки на своём плече, и позволила себе просто быть. Быть рядом с ним. Быть в этом доме. Быть живой. «Может быть, однажды, — подумала она, — я смогу говорить о ней без боли. Может быть, однажды я смогу вспоминать её с улыбкой. Но не сегодня. Сегодня я просто хочу чувствовать его рядом».

ღ⊱ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـﮩﮩ ﮩﮩـ٨ﮩﮩـ٨ﮩ⊱ღ

Вечер опустился на виллу медленно, как густой сироп, обволакивая сад синеватыми сумерками. Фонари зажглись у дорожек, отбрасывая тёплые жёлтые пятна на мокрую после вечерней росы траву. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, и воздух был наполнен запахом влажной земли и распускающихся бутонов. Мими и Николас сидели на старой мраморной скамейке у фонтана. Она была холодной, но Мими не замечала холода — она смотрела на дом, где за светящимися окнами только что закончился ужин. Они только что закончили ужин. Все вместе — Вики, Люцифер, Мими, Николас. Сидели за большим столом, и тишина была почти физически осязаемой. Вики почти не притрагивалась к еде — ковыряла вилкой в тарелке, отодвигала куски, которые не могла заставить себя съесть. Люцифер сидел рядом, и его взгляд был прикован к ней. Он не сводил с неё глаз, боясь, что если отвернётся, она исчезнет. Мими видела их лица — бледные, уставшие, сломленные. Как между ними висела та самая тишина — тяжёлая, как свинец, и хрупкая, как стекло. Они не говорили о том, что случилось. Не говорили о дочери. Не говорили о будущем. Просто сидели рядом и держались за руки. После ужина Вики и Люцифер ушли в свою комнату. Мими видела, как они поднимались по лестнице — он поддерживал её за талию, она опиралась на его плечо. Каждый шаг давался ей с трудом, но она не жаловалась. А он не отводил взгляда. — Они так и не заговорили о ребёнке, — сказала Мими тихо, глядя на тёмные окна спальни. Николас сидел рядом, положив руки на колени. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла тревога. — Они боятся, — ответил он. — Боятся, что если заговорят, то сломаются окончательно. Мими провела рукой по плечу, словно пытаясь согреться. — За ужином она почти ничего не съела, — сказала она. — Она просто смотрела в одну точку. А он смотрел на неё. И я видела, как ему больно. Как он хочет что-то сказать, но не может. — Он боится сделать ей больно, — сказал Николас. — Боится, что любое слово может стать последней каплей. Поэтому он молчит. Но он рядом. И это главное. Мими замолчала, чувствуя, как внутри неё поднимается волна эмоций. — Я не знаю, как они переживут это, — сказала она. — Потерять ребёнка… Это не просто боль. Это часть души, которая уходит навсегда. И она никогда не вернётся. Она повернулась к Николасу. — Я смотрела на неё за ужином, — сказала Мими. — Она выглядела такой потерянной. Она всегда была сильной. Всегда держалась. А сейчас она просто… сдалась. И это пугает меня больше всего. Николас положил руку ей на плечо. — Она не сдалась, — сказал он. — Она просто устала. Ей нужно время. И она не одна. У неё есть Люцифер. И у них есть мы. Мими сжала его руку. — Я никогда не брошу её, — сказала она. — Ни её, ни тебя. Николас сжал её плечо в ответ. — И я никогда не брошу тебя, — ответил он. Они замолчали, глядя на дом. Зажглась лампа в спальне на втором этаже — там, где были Вики и Люцифер. Сквозь неплотно задёрнутые шторы Мими видела их тени — она сидела на кровати, он стоял рядом, держа её за руку. Они не разговаривали. Просто были рядом. — Знаешь, — сказала Мими, не отрывая взгляда от окна, — я всегда боялась этого мира. Вашего мира. Мафии. Оружия. Смерти. Я думала, что никогда не смогу принять его. Николас посмотрел на неё внимательно. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас я вижу, как Вики и Люцифер держатся друг за друга, — ответила Мими. — Как они выживают, несмотря на всё. Как они любят друг друга, даже когда больно. Как ты рискуешь своей жизнью ради брата. Ради меня. Она повернулась к нему и взяла его за руку. — Я не хочу, чтобы страх управлял моей жизнью, — сказала она. — Я не хочу бояться того, что может случиться. Я хочу быть с тобой. Она сжала его пальцы. — Я готова, — сказала она. — Стать частью этого мира. Ради тебя. Николас замер. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Мими… — начал он. — Я люблю тебя, — перебила она. — И я хочу быть с тобой. Что бы ни случилось. Она говорила тихо, но в её голосе была такая сила, что у Николаса перехватило дыхание. — Мими, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты даже не представляешь, что значит для меня твой выбор. Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал — медленно, благоговейно, как самую дорогую вещь в мире. — Я никогда не брошу тебя, — сказал он. — Клянусь. Он наклонился к ней и поцеловал — нежно, но так, что она почувствовала всю его любовь, всю его преданность, всю его верность. В этом поцелуе было обещание — на всю жизнь. Она ответила на его поцелуй. И в этот момент, под тихое журчание фонтана и свет звёзд, они поняли, что готовы ко всему. Готовы к этому миру. Готовы друг к другу. И готовы быть рядом с теми, кто им дорог. Мими отстранилась первой, но не убрала руки с его плеч. — Мы не дадим им упасть, — сказала она. — Что бы ни случилось. — Не дадим, — ответил Николас. Они сидели на скамейке, глядя на светящееся окно спальни, где двое людей учились жить заново. И знали — они будут рядом. Всегда.