Туман над нами

Когда Варвара проснулась, Лёньки уже не было - видимо, ушёл ещё днём, аккуратно прикрыв за собой дверь, стараясь не скрипеть половицами и не греметь щеколдой. На столе осталась записка - кривовато вырванный из школьной тетрадки листок в клеточку, придавленный пустой кружкой, чтобы не улетел. Почерк у Лёньки был корявый, с разным наклоном букв, но старательный: «Картошка с хлебом на столе. Спите давайте. Я ещё зайду». Вместо подписи - схематичный человечек с растопыренными руками и улыбкой до ушей. Рада потом, проснувшись окончательно, найдёт эту записку и будет долго вертеть в пальцах, улыбаясь неизвестно чему. В доме стояла особенная, глубокая тишина. Воздух наконец успокоился, перестал метаться, замер, и земля за окном напитывалась влагой, как гигантская губка, впитывая в себя всё, что небо вылило на неё за последние дни. С улицы не доносилось ни звука - ни лая собак, которые, видимо, тоже спали, утомлённые непогодой, ни голосов соседей, ни даже птичьего гомона. Птицы вообще замолкли, попрятавшись по гнёздам, и только редкий, лёгкий шелест ветра в мокрых ветках яблони, что росла у самого окна и царапала его своими кривыми пальцами, напоминал о том, что мир за стенами дома всё ещё существует, всё ещё дышит, всё ещё ждёт. Для Петрович пробуждение было таким, будто её вытягивают из глубины за руку. Не резко, не грубо - медленно, сантиметр за сантиметром, но неумолимо, не оставляя выбора, не спрашивая, хочет ли она возвращаться. Сначала был просто свет - серый, размытый, едва пробивающийся сквозь сомкнутые веки. Потом - звук: тихий, почти невесомый шелест за окном, далёкий, едва различимый гул ветра в проводах. Потом - ощущение тепла. Чужого тепла. Близкого. Девушка не открыла глаза сразу. Вместо этого она лежала, замерев, прислушиваясь к себе, к миру, к этому чужому теплу, и пыталась понять, где заканчивается она и начинается всё остальное. Сознание возвращалось к ней постепенно, слой за слоем. Сначала - тактильное: грубая ткань одеяла под щекой, шершавая поверхность матраса, чужое плечо, к которому она прижималась во сне и от которого теперь шло ровное, глубокое тепло, проникающее сквозь кожу, сквозь мышцы, куда-то глубоко внутрь. Потом - звуковое: дыхание, ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе, и этот звук почему-то не раздражал, не мешал, а наоборот, успокаивал. Потом - зрительное: серый, размытый свет, проникающий сквозь немытое стекло, дрожащие полосы на потолке, тени от веток яблони, которые плясали по стенам. Варвара не стала анализировать это. Не сейчас. Вместо этого она просто лежала и дышала, и позволяла себе - впервые за долгое, очень долгое время - просто быть. Их было двое. Одеяло сбилось, скаталось куда-то в ноги, и плечо Рады касалось её плеча. Это прикосновение не было навязчивым, не было требовательным - просто точка контакта, почти невесомая, но от неё по всему телу Варвары разливалось странное, непривычное спокойствие. Она слышала дыхание Радославы - ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе, - и этот звук, такой обыденный, такой человеческий, почему-то казался ей самым важным звуком в мире. Свет в комнате был серым, размытым, и Варвара машинально отметила: вечер. Уже не день - солнце, наверное, клонилось к закату, и его последние, усталые лучи пробивались сквозь немытое, залитое дождём стекло, рисуя на потолке бледные, дрожащие полосы. Время снова сдвинулось, утекло куда-то незаметно, пока она спала, и от этого было странное, двоякое ощущение: с одной стороны - спокойствие, глубокое и всеобъемлющее, с другой - лёгкое, едва заметное беспокойство, которое шевелилось где-то на периферии сознания, как назойливая муха. Слишком долго. Она не привыкла спать так долго. Не привыкла к тому, что мир за окном может быть тихим и спокойным, а не наполненным шумом, требованиями, голосами - теми самыми голосами, которые она слышала с подросткового возраста и которые стали её постоянными спутниками. А потом - резко, как удар холодной воды, - она почувствовала холод на плечах. Не тот, что от воздуха, а тот, что бывает, когда кожа ничем не прикрыта, когда она открыта, уязвима, доступна для чужих глаз, чужих прикосновений, чужого внимания. Это был холодок не температурный, а какой-то внутренний, психологический, идущий от осознания собственной незащищённости. Варвара вдруг остро ощутила, что воздух в комнате касается её плеч, ключиц, шеи - там, где обычно была ткань. Она опустила взгляд, уже зная, что увидит, но всё равно сердце пропустило удар. Бюстгальтер. Только бюстгальтер. Чёрный, простой, без кружев, без лишних деталей, самый обычный, самый функциональный предмет гардероба - но сейчас он казался ей вызывающе открытым, почти неприличным в своей обыденности. Футболка валялась рядом, на полу, скомканная в небрежный комок, словно её сорвали второпях и отбросили за ненадобностью. Паника была мгновенной. Она не поднималась постепенно, не предупреждала о себе - она просто обрушилась, как лавина, накрыла с головой, сдавила горло ледяной рукой. Варвара резко села - слишком резко, так что матрас под ней скрипнул, просел, и этот звук разрезал тишину. Сердце забилось быстро, гулко, где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Рыжая схватила футболку - та поддалась не сразу, зацепилась за что-то, - и натянула через голову одним рваным, почти отчаянным движением, не глядя, не думая, повинуясь чистому инстинкту: закрыться, спрятаться, вернуть себе контроль над ситуацией. Ткань задралась, зацепилась за плечо, запуталась в волосах, пришлось поправлять, распутывать, тянуть вниз. Пальцы чуть дрожали - едва заметно, но достаточно, чтобы она сама это заметила и разозлилась на себя за эту дрожь. Контроль ускользал, как вода сквозь пальцы. Она не помнила, как сняла футболку. Это было самым страшным - не сам факт, а провал в памяти. Она помнила, как они играли в карты, помнила Лёнькин смех, помнила, как он предлагал играть на желания и как у неё внутри что-то дёрнулось - азартное, предвкушающее. Помнила, как выиграла - и как в груди вспыхнуло почти детское ликование, чистое и яркое, какого она не испытывала уже много лет. Помнила, как загадала желание - массаж, - и как внутри всё перевернулось от собственной смелости, от осознания, что она только что попросила, а не взяла. Помнила, как легла на кровать, как Рада села рядом, как её ладони - осторожные, почти робкие - коснулись плеч, и как от этого прикосновения по телу пронеслась дрожь. Помнила каждое движение чужих пальцев по своим мышцам, каждый свой выдох, каждый тихий стон, который она не смогла сдержать и за который потом ненавидела себя целую секунду. Помнила, как напряжение, что копилось годами, медленно, нехотя отступало, растворялось, уходило куда-то в тепло - в то самое тепло, что исходило от рук Рады. Помнила, как провалилась в это тепло - мягко, без сопротивления, как в глубокую воду. А дальше - ничего. Пустота. Белое пятно. Она не помнила, как стягивала футболку. Не помнила, зачем. Не помнила, что говорила при этом. И это - не сам факт, а то, что она не контролировала даже такие мелочи, - ударило сильнее, чем если бы она вспомнила что-то постыдное. Постыдное можно было бы принять, пережить, проанализировать, списать на усталость или похмелье. Но отсутствие контроля - это было то, чего она боялась больше всего. Больше, чем чужого осуждения. Больше, чем одиночества. Больше, чем провала на проекте. Она привыкла держать всё в своих руках. Привыкла быть той, кто знает, той, кто предвидит, той, кто управляет ситуацией - всегда, в любой компании, при любых обстоятельствах. Это было её бронёй, её щитом, её способом существования в мире, который никогда не был к ней добр. А сейчас оказалось, что Варвара отдала управление - сама, добровольно, даже не заметив этого. Рада не брала его силой - она просто была, и этого оказалось достаточно, чтобы Петрович перестала держать оборону. Эта мысль была как холодная вода, выплеснутая в лицо - бодрящая, но отрезвляющая до дрожи. Рада так и не уснула. Варвара поняла это по тому, как она лежала - слишком неподвижно для спящего человека, слишком ровно дышала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела на неё - не с усмешкой, не с укором, не с тем оценивающим выражением, которое рыжая привыкла видеть на лицах людей, заставших её врасплох. В её взгляде было что-то совсем другое - молчаливое, спокойное внимание, которое не давило, не требовало, не осуждало. Как будто Рада просто принимала то, что видела, - принимала целиком, без попытки изменить или исправить. И от этого становилось только сложнее - потому что Варвара не знала, что делать с принятием. Она привыкла к борьбе, к сопротивлению, к необходимости доказывать своё право на существование. А тут - никакой борьбы. Только этот спокойный, открытый взгляд, который говорил без слов. – Я забыла, что сняла её. Голос Варвары прозвучал глухо, хрипловато после сна, и она сама услышала в нём нотки оправдания - те самые, которые так ненавидела в других. Это разозлило её - не сильно, но достаточно, чтобы внутри что-то сжалось. Варвара не оправдывалась. Она просто констатировала факт. Но голос предал её, выдал то, что она пыталась скрыть: неуверенность, растерянность, уязвимость. Она ненавидела быть уязвимой. Ненавидела, когда её заставали врасплох. Ненавидела, когда не могла контролировать даже собственный голос. Радослава чуть приподняла бровь - не издевательски, скорее удивлённо. Это движение было лёгким, почти незаметным, но Варвара уловила его - она вообще улавливала всё, что касалось Рады, каждую мелочь, каждый жест, каждое изменение в дыхании, даже когда не хотела этого признавать. Зеленоглазая смотрела на неё с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она пыталась понять что-то важное, - не осудить, не высмеять, не приклеить ярлык, а именно понять. И в этом выражении были одновременно мягкость и упрямство, сочувствие и сила - то сочетание, которое Варвара находила всё более и более... притягательным. – Ты сама её стянула. Я даже не сразу поняла зачем. Голос Рады был ровным, спокойным. Она не отводила взгляда, но пальцы её - Варвара заметила это краем глаза, даже сейчас, даже в этом состоянии, - чуть сжали край одеяла. Комкали его. Нервничали. Значит, ей тоже было не всё равно. Значит, она тоже чувствовала что-то - что-то, что не могла или не хотела выразить словами. Варвара замерла. Она не помнила этого. Совершенно. Пустота. Чёрный провал в памяти. Девушка помнила массаж - помнила каждое прикосновение, каждое движение пальцев Рады по своим плечам, каждое своё ощущение. Помнила, как сначала было почти больно - мышцы сопротивлялись, не желали расслабляться, не желали отпускать напряжение, которое стало частью её самой. Помнила, как потом, постепенно, боль ушла, сменилась теплом, и как она сама удивилась этому теплу - насколько оно было простым, обычным, человеческим. Помнила свои тихие стоны, которые вырывались помимо воли, помнила, как кусала губу, пытаясь сдержать их. Помнила, как руки двигались по её спине - неумело, но старательно, и в этой неловкости было что-то бесконечно трогательное, что-то, от чего внутри разливалась благодарность. А дальше - ничего. Пустота. Белое пятно. Не помнила, зачем. Не помнила, что говорила ещё. И это было самым страшным. – Я не помню, – сказала рыжая тихо, и голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно, но внутри всё звенело от напряжения, от почти физического ощущения, что что-то пошло не так, что-то выскользнуло из-под контроля. – Ничего страшного. Радослава говорила это так, будто действительно не видела в этом ничего страшного. Будто это было нормально - раздеться, потерять контроль, заснуть, не вспомнив. Будто это не было чем-то, что для Варвары граничило с паникой. И от этого становилось ещё труднее. Потому что Рада не понимала - или, может быть, понимала слишком хорошо, - что именно сейчас происходило в голове у Петрович. – Нет, – девушка покачала головой. Движение было медленным, тяжёлым, будто голова весила целую тонну. – Я не помню, как я её сняла. Она провела рукой по плечу - сначала правому, потом левому. Движение было машинальным, почти бессознательным, но когда пальцы коснулись кожи, она вдруг осознала то, что должно было поразить её с самого начала, ещё в момент пробуждения. Мышцы были мягкими. Не просто расслабленными после сна - а именно мягкими, податливыми, живыми. Не забитыми, не каменными, не стянутыми в тугие, болезненные узлы, которые она привыкла носить, как невидимые доспехи. Варвара провела ладонью по плечу, по шее, по верхней части спины - и везде чувствовалась только гладкость, расслабленность, тепло. То самое тепло, которое оставили после себя руки Рады. Девушка не помнила себя без этого фонового напряжения. Оно было с ней всегда - столько лет, сколько она себя помнила. Каждое утро она просыпалась с этим напряжением, каждый день жила с ним, каждый вечер ложилась спать, зная, что оно никуда не денется. Оно было частью её, как Кехно, как рыжий цвет волос, как татуировка ворона на предплечье. Оно было её бронёй, её защитой, её способом держать мир на расстоянии. И сейчас его не было. Вместо него было только тепло с той стороны кровати, где лежала Рада, и холодок на коже там, где только что были голые плечи. Этот холодок напоминал о том, что она была открыта. Что она позволила себе быть открытой. Что на какой-то момент - на несколько часов - она перестала быть экстрасенсом, перестала быть той, кто говорит с духом. Она была просто девушкой с которой рядом лежал кто-то, кому она - страшно подумать - доверяла достаточно, чтобы уснуть. – Я долго спала? – Нормально. Часа три, наверное. Три часа. Это много. Слишком много для Варвары. Она обычно спала урывками, по два-три часа за ночь, просыпаясь от каждого шороха, от каждого шёпота Кехно, от каждой мысли, которая вдруг врывалась в сознание и требовала внимания, как капризный ребёнок. Она привыкла к этому режиму, смирилась с ним, даже гордилась им - вот, мол, какая я, мне не нужен восьмичасовой сон, я выше этого. А тут - три часа подряд, без снов, без голосов, без тревоги. Она почти забыла, что можно просто лечь и уснуть, и проснуться отдохнувшей. – Лучше стало? – Да. Слишком. Рада приподнялась на локте. Движение было плавным, осторожным, будто она боялась спугнуть момент, боялась сказать что-то не то, боялась, что Варвара сейчас отстранится и закроется - как закрывалась всегда, когда кто-то подходил слишком близко. Её лицо было совсем близко - рыжая видела каждую ресницу, каждую тень, что ложилась на щёки, каждую морщинку, что появлялась у уголков глаз, когда она хмурилась. И она хмурилась сейчас - не зло, а скорее озадаченно. Варвара вдруг поняла, что Рада пытается понять её - не её дар, не её способности, не её место в мире экстрасенсов, а её саму. И от этого становилось почему-то неловко и приятно одновременно. – В смысле? – Я не привыкла к такому состоянию. Когда ничего не мешает. – Это плохо? – Это непривычно. Радослава села, прислонившись спиной к стене. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками - жест был почти детским, но в нём чувствовалась какая-то особая, спокойная уверенность, которой Варвара невольно завидовала. Её волосы, светлые, спутанные после сна, падали на лицо, и она нетерпеливым движением заправила прядь за ухо - движение, ставшее уже привычным, знакомым, почти родным. Варвара видела, как она хмурится, пытаясь подобрать правильные слова, пробиться сквозь стену, которую Петрович снова начала возводить между ними, даже не заметив этого. – Ты звучишь так, будто я сделала что-то не так. Рыжеволосая услышала в её голосе лёгкую, едва заметную обиду. И это задело её. Задело сильнее, чем она ожидала. Потому что Рада действительно помогла. Потому что Рада не сделала ничего плохого - только хорошее, только то, о чём Варвара сама попросила. А она, вместо того чтобы поблагодарить, нападает на неё со своей тревогой, со своими страхами. – Нет. Скорее... убрала. То, что было. Не знаю, как это назвать. Ты просто коснулась меня, и всё это куда-то ушло. Убрала то, что я таскала годами - и даже не заметила, как это случилось. И мне странно без этого груза. Как будто я раздетая. Как будто я... – она запнулась, подбирая слово, – как будто я без кожи. – Ну так это же нормально, – сказала светловолосая, и в её голосе прозвучало столько простого, здравого смысла, что Варвара почти рассмеялась. – Не всегда. Для меня - не всегда. Тишина стала плотнее. Она повисла в воздухе. Варвара смотрела на свои руки и думала о том, что Рада действительно не понимает - или понимает, но не до конца. Для неё это было просто: убрать напряжение, расслабиться, позволить себе быть мягкой. Это было то, что нормальные люди делают постоянно - ходят на массаж, принимают ванну, засыпают в обнимку. Для Варвары это было равносильно тому, чтобы снять доспехи посреди поля боя. Она не умела по-другому. Не умела быть уязвимой. Не умела доверять. И сейчас, когда Рада сделала это - сняла с неё доспехи, даже не заметив, - она чувствовала себя голой. Не телом - душой. Рада вздохнула. Вздох был долгим, тяжёлым - не раздражённым, скорее усталым, но в этой усталости не было желания отступить. В ней было желание понять, докопаться, пробиться. – Ты вообще когда-нибудь просто расслабляешься? – В контролируемых условиях. – Это как? – Когда я понимаю, что происходит. И что ничего не выйдет за рамки. Когда я знаю, на сколько шагов вперёд, и что будет после. Когда я... контролирую ситуацию. Рада повернулась к ней полностью. Она развернулась всем телом, оторвав спину от стены, и теперь сидела лицом к Петрович, подавшись чуть вперёд. Её взгляд был прямым, открытым, и в нём читалось что-то такое, что Варвара не могла расшифровать сразу, - не вызов, не любопытство, не жалость. Это было что-то большее. Что-то, чему она ещё не могла дать названия. Что-то, от чего сердце забилось быстрее. – А сейчас вышло? Девушка не ответила сразу. Она смотрела на свою руку - на пальцы, которые лежали поверх одеяла и, казалось, всё ещё дрожали, хотя на самом деле были неподвижны. Дрожь была внутренней, фантомной - отголосок того напряжения, что только что ушло, оставив после себя пустоту. Она думала о том, что вчера всё было иначе. Вчера она выиграла - в карты, - и эйфория победы была такой неожиданно яркой, такой детски-чистой, такой опьяняющей, что она не думала. Вообще не думала. Она просто хотела продолжения: хотела, чтобы Рада проиграла, хотела получить свой приз, хотела, чтобы чужие руки сделали то, чего она сама себе никогда не позволяла, - прикоснулись к ней без требования, без ожидания, без подтекста. Просто прикоснулись. Просто были тёплыми. И внутри всё ещё жило это странное, тревожное чувство: она помнила, как Рада проиграла в карты, и как ей хотелось продлить тот момент, сделать его чем-то большим. И она загадала желание. Массаж. Это казалось таким простым, таким безобидным - игра, продолжение игры, шутка, которая не могла ни к чему привести. Но когда Радослава согласилась - без спора, без возражений, просто кивнула и сказала «хорошо», - внутри у Вари что-то щёлкнуло. Она вдруг поняла, что игра закончилась. Что это уже не игра. Что она хочет этого - не для победы, не для самоутверждения, не для того, чтобы доказать своё превосходство. Она хочет этого просто потому, что хочет. Хочет, чтобы Рада прикоснулась к ней. Хочет почувствовать чужие руки на своей коже. Хочет - впервые за долгое время - просто чувствовать, не анализируя, не просчитывая наперёд, не боясь последствий. И это желание испугало её больше, чем всё, что может напугать среднестатистического человека. – Я не думала, – сказала она вслух, и слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. – Когда загадывала. Радослава нахмурилась, и её брови сошлись на переносице в тонкую линию. – О чём? – О том, что это будет значить. Я была... – Варя запнулась, подбирая слово, и каждое, которое приходило на ум, казалось неправильным, слишком мелким, слишком простым для того, что она чувствовала. – Я была на подъёме. После игры. Ты проиграла, и мне показалось, что это просто продолжение. Что это смешно. Что я могу загадать что угодно, и это будет частью шутки. Частью нашей... игры. Я не думала, что это будет... так. Девушка подняла взгляд на Раду, и ей показалось, что она делает шаг с обрыва - не зная, что там внизу: вода или камни. Их глаза встретились - зелёные, сонные, но внимательные глаза Рады и её собственные, которые сейчас, наверное, казались слишком серьёзными, слишком напряжёнными для такого разговора. Варвара видела, как в глазах Рады что-то мелькнуло - быстро, почти незаметно, но она заметила. Она всегда замечала. Это было... разочарование? Нет, не совсем. Скорее, тень разочарования, смешанная с пониманием. И от этого кольнуло в груди. – Это не было шуткой. Я поняла это только сейчас. Рада смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду - быстро, почти незаметно, но Петрович заметила. Она увидела, как дрогнули ресницы светловолосой, как чуть сжались её губы, как пальцы, лежавшие на коленях, сжались чуть сильнее, впиваясь в ткань одеяла. Это длилось всего долю секунды, но этого было достаточно, чтобы Варвара поняла: её слова ранили. Не сильно, не насмерть - но ранили. Потому что Рада восприняла их не как признание, а как сожаление. Как будто Варвара говорила: «Я не должна была этого делать. Это было ошибкой». А она говорила совсем другое - просто не умела сформулировать. Не умела сказать: «Мне было хорошо, и это меня пугает». – А ты не думала, – сказала Рада медленно, и голос её прозвучал ниже обычного, глубже, с той особой твёрдостью, которая появлялась у неё, когда она была уверена в том, что говорит, – что я тоже могла не соглашаться? Рыжая моргнула. Эта мысль была простой, очевидной - но она не приходила ей в голову. Почему-то она была уверена, что всё зависело только от неё: её желание, её контроль, её ошибка. Она даже не рассматривала возможность того, что у Рады был выбор. Что Рада - взрослый, свободный человек, - могла в любой момент сказать «нет». И она этого не сделала. – Ты могла не соглашаться, – повторила Рада. – Ты сказала «массаж», я могла сказать «нет». Или «выбери другое». Или просто остаться сидеть на кухне с Лёнькой. Я этого не сделала. – Почему? – голос Варвары прозвучал тихо, почти шёпотом, и она сама удивилась тому, сколько в этом вопросе было надежды - глупой, неуместной, но такой живой. Рада посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде было всё - и неуверенность, и вызов, и что-то ещё, глубокое и тёплое, что Варвара не могла расшифровать, хотя очень старалась. Потом Рада отвела глаза - не потому что сдалась, а потому что, кажется, сама не до конца знала ответ. – Не знаю. Может, тоже была на подъёме. Может, просто не подумала. Может... – она запнулась, и Варвара видела, как слова застревают у неё в горле, как она пытается их проглотить, но они всё равно вырываются наружу. – Может, я сама этого хотела. Слова упали в тишину, как камень в воду, и круги пошли во все стороны. «Я сама этого хотела». Варвара слышала их - и не могла поверить. Не в то, что Рада этого хотела, а в то, что она это сказала. Сказала вслух. Сделала шаг навстречу. – Но я согласилась, Варь, – Радослава впервые назвала её по имени, и оно прозвучало как-то особенно, мягко, интимно, – Ты не заставляла. Ты попросила. Я сама согласилась. Это имя - «Варя» - разрезало воздух, как тёплый луч света. Варвара слышала его сотни раз - от родителей, от бабушки, от дедушки, от брата, от коллег по проекту, - но из уст Рады оно прозвучало иначе. Мягче. Интимнее. Что-то внутри неё дрогнуло - не от страха, а от чего-то совсем другого, чему она ещё не могла дать название. – Я знаю, – тихо сказала Варя. – Я знаю, что не заставляла. Я знаю, что ты согласилась сама. Но от этого мне только... – она снова запнулась, – только страшнее. Потому что если ты сама согласилась, значит, это было по-настоящему. С обеих сторон. Я не знаю, что делать с этим. – Тогда почему ты говоришь так, будто во всём виновата только ты? Варвара открыла рот, чтобы ответить - и не нашла слов. Потому что Рада попала в точку. Попала туда, где сидела самая глубокая, самая старая, самая болезненная правда. Она действительно думала так. Всегда думала так. Что она - та, кто инициирует, та, кто провоцирует, та, кто теряет контроль, и значит - вся ответственность на ней. Вся вина на ней. Так было всегда. С детства. С того момента, когда она впервые поняла, что она - другая. Что её дар - это не только сила, но и бремя. Что она видит то, чего не видят другие, и поэтому должна отвечать за всё, что происходит. Должна предвидеть. Должна контролировать. Должна быть сильной - всегда, при любых обстоятельствах. И то, что сейчас - с Радой - она позволила себе не быть сильной, было и самым большим облегчением, и самым большим страхом в её жизни. – Я не знаю, как разделять, – призналась Варя. – Я привыкла, что если что-то идёт не по плану - это моя вина. Потому что я должна была предвидеть. Потому что я экстрасенс. Потому что я вижу то, что скрыто. И если я не увидела - значит, я виновата. Так работает мой мир. Так он работал всегда. – Ты не должна предвидеть всё, – сказала Рада спокойно. – Ты не одна. Есть ещё я. И я тоже участвую. И я сделала свой выбор. Голос Радославы был мягким, но в нём чувствовалась сталь - не агрессивная, не колючая. Она не произносила эти слова как лозунг, как утешение, как пустую фразу, которую говорят, чтобы что-то сказать. Она произносила их как факт. Как то, что она сама для себя уже решила. И от этого они весили так много. Варвара опустила взгляд. Молчание между ними было уже не напряжённым. Где-то в глубине этого молчания улеглось то, что ещё минуту назад звенело и бурлило: неловкость, страх, признание. Теперь осталось только что-то тихое, почти мирное. Как после грозы. – Ты могла просто сказать «спасибо» и пойти дальше, – сказала Рада тише. – Я бы поняла. – Могла. Но тогда я бы проигнорировала то, что для меня важно. – И что именно? Варя выпрямилась. Она всё ещё чувствовала холодок на плечах - фантомный, как будто футболка не до конца согрела, как будто кожа запомнила эту уязвимость и не хотела отпускать. И под этим холодком была правда, которую она не хотела говорить, но уже не могла не сказать. Эта правда пульсировала где-то внутри, между сердцем и горлом, и от неё было больно - больно, как от вправления вывихнутого сустава. Но после этой боли всегда становится легче. – То, что я перестала понимать, где мои границы. Ты ничего не делала. Проблема во мне. Я сама их опустила - ещё когда загадала желание. Я не думала. Я была на азарте и не думала, что это зайдёт так далеко. Радослава чуть подалась вперёд, и её лицо теперь было совсем близко - Варвара видела каждую деталь: лёгкий румянец на щеках, крошечную царапинку на скуле, которой она раньше не замечала; тёплую, внимательную зелень глаз, которые сейчас смотрели прямо на неё - не осуждая, не требуя, а просто... принимая. – А теперь ты жалеешь? Варвара покачала головой. Медленно, но уверенно. – Нет. Я не жалею. Мне просто страшно. – От того, что тебе было хорошо? – От того, что я не заметила, когда перестала контролировать. От того, что я позволила себе... расслабиться. От того, что ты смогла сделать это - снять с меня напряжение, которое я копила годами, - а я даже не заметила, как это произошло. И от того, что мне хочется, чтобы это повторилось. Последние слова она произнесла почти шёпотом - и тут же пожалела о них. Они были слишком честными, слишком открытыми, слишком... уязвимыми. Но Рада смотрела на неё - без злости, без обиды, без того выражения превосходства, которое Варвара ожидала увидеть. Просто смотрела. Её взгляд скользил по лицу Петрович, задерживаясь на каждой чёрточке, на каждой тени, на каждом едва заметном движении. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Варе хотелось то ли отвернуться, то ли наоборот - остаться в нём навсегда. – Ты можешь уйти, если хочешь, – сказала Рада. – Я не держу. Я не буду обижаться. Я пойму. Варвара подняла глаза. Рада была такой спокойной, такой непоколебимой, такой... сильной в своей уязвимости, что внутри у рыжей что-то дрогнуло. Это спокойствие не было равнодушием - Варвара достаточно знала людей, чтобы отличить одно от другого. Это было спокойствие человека, который даёт другому свободу. Который не требует, не давит, не ставит условий. Который просто оставляет дверь открытой. И это - именно это - ударило сильнее любых слов. Впервые за долгое время кто-то не требовал от неё решений - просто оставлял дверь открытой. Не заставлял выбирать прямо сейчас. Не накладывал на неё груз ответственности за чьи-то чувства. Не говорил: «Ты должна». Просто давал ей право решить самой. И от этого - впервые за много лет - ей не хотелось уходить. – Я не умею оставаться. Не в таких ситуациях. Долгая пауза. Варя не двигалась. Она сидела на кровати и смотрела на Раду. Собственные слова эхом отдавались в голове: «Я не умею оставаться». Это было правдой - горькой, честной правдой, которую она редко произносила вслух. Она умела уходить. Умела отстраняться. Умела строить стены - быстро, эффективно, безошибочно. Оставаться - оставаться значило быть уязвимой. Оставаться значило доверять. Оставаться значило... не контролировать. А потом, медленно, Рада легла рядом. Она двигалась осторожно, плавно, словно боялась спугнуть дикого зверя, который вот-вот сорвётся и убежит. Матрас чуть прогнулся под её весом, и Варвара почувствовала, как её плечо снова коснулось плеча Радославы - тёплого, живого, настоящего. Этот контакт был почти невесомым, но он был - и этого было достаточно. Достаточно, чтобы внутри что-то оттаяло. Достаточно, чтобы страх отступил - не исчез, но стал меньше, тише, управляемее. – Я не должна была соглашаться? – тихо спросила Рада в потолок. – Ты не могла знать, – ответила Варя. – Я сама не знала. Я не знала, что это будет... так. – Тогда в следующий раз, – сказала Радослава, и Варвара услышала в её голосе лёгкую улыбку, – просто предупреди. Если это для тебя слишком. Если ты чувствуешь, что теряешь контроль. Я не буду настаивать. Я просто буду знать. – Следующий раз? – переспросила Варя, и в её голосе мелькнуло что-то - не испуг, скорее удивление, смешанное с надеждой. Светловолосая чуть улыбнулась. Улыбка была лёгкой, почти незаметной - просто уголки губ чуть приподнялись, а в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти озорное. – Ну да. Если захочешь. Варя ничего не ответила. Рада полежала ещё немного, глядя в потолок, потом села - не резко, но решительно. Потянулась к тумбочке, нашарила пальцами пачку. Внутри оставалось две сигареты. Она вытащила одну, сунула в рот, потом обернулась через плечо. Варя смотрела на неё. В полумраке глаза казались совсем тёмными, но не холодными - просто ждущими. Радослава задержала взгляд на секунду дольше, чем собиралась. – Будешь? Пауза. Варвара чуть приподнялась на локте. Движение вышло медленным, ленивым, но в нём чувствовалась какая-то скрытая грация. – Давай. Радослава зажала сигарету в зубах, нашарила на тумбочке спичечный коробок. Чиркнула - серный запах ударил в нос. Она поднесла огонёк к своей сигарете, затянулась - кончик заалел, затрещал, потом, не глядя, протянула Варваре. Варя чуть подалась вперёд. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды - сухие, тёплые, - и Рада почувствовала, как по коже пробежал тот самый электрический разряд, который она уже научилась узнавать, но к которому всё ещё не могла привыкнуть. Варя затянулась. Медленно, глубоко, по-своему - она всегда курила иначе, чем Рада: не заглатывала дым, а словно пробовала его на вкус, закрывая глаза на вдохе и чуть запрокидывая голову. Дым вырвался из её губ тонкой, ровной струйкой, поднялся к потолку и растворился в сером полумраке комнаты. В этом движении было что-то почти ритуальное. Рада снова легла - теперь на спину, закинув руку за голову. Потолок над ней был всё тем же: старые доски, трещины, тени от дождя, ползущие по дереву. Но теперь он не казался чужим. Она смотрела в него и чувствовала, как внутри медленно отпускает - то ли от сигареты, то ли от присутствия рядом. Варвара передала сигарету обратно - просто протянула руку, и Рада взяла, не глядя. Фильтр был чуть влажным от чужих губ. Девушка задержала дым в лёгких дольше обычного. Потом выдохнула - медленно, в потолок. Дым закружился, потянулся к окну, где за мокрым стеклом угадывались размытые силуэты деревьев. Они курили по очереди. Без слов. Рада передавала сигарету - Варя принимала. Их пальцы встречались каждый раз, и каждый раз этот короткий контакт отдавался в теле Рады тепловой волной. Она не смотрела на Варвару - боялась, что если посмотрит, то не сможет отвести взгляд. Но она чувствовала её каждой клеткой: как движется её рука, как поднимается и опускается грудь при дыхании, как чуть слышно поскрипывает матрас, когда она меняет позу. В какой-то момент Петрович затянулась особенно глубоко, и Рада услышала - или скорее почувствовала, - как она задержала дыхание, а потом выпустила дым с тихим, почти беззвучным вздохом. В этом вздохе было что-то такое, от чего у Рады сжалось сердце: не усталость, не грусть, а что-то более глубокое, что-то, чему она не могла подобрать названия. Облегчение? Смирение? Доверие? Она не знала. Но от этого звука ей вдруг захотелось повернуться, придвинуться ближе, коснуться - не случайно, не вскользь, а по-настоящему. Рада не повернулась. Просто затянулась ещё раз и передала сигарету обратно. Между ними в воздухе висело что-то новое. Это было что-то другое: спокойное, почти домашнее. Как будто они сидели так сотни раз. Как будто это было самой естественной вещью в мире - лежать в темноте, курить одну сигарету на двоих и слушать, как дождь начинает шуршить за окном. Рада вдруг поймала себя на мысли, что запоминает этот момент. Запоминает, как пахнет в комнате - табаком, сыростью, старым деревом и чуть-чуть духами Вари, теми самыми, сладковатыми, почти неуловимыми. Как лежит свет от окна - серый, размытый, рисующий на полу бледные прямоугольники. Как рыжая дышит - ровно, спокойно, чуть слышно. Как её собственная рука лежит на животе, и большой палец машинально поглаживает край одеяла. Она хотела запомнить это всё - до мельчайших деталей. Потому что такие моменты случаются редко. Потому что они хрупкие, как первый лёд, и так же легко ломаются от неосторожного слова. Сигарета догорала. Оставалось совсем немного - фильтр уже нагрелся, и Рада чувствовала тепло даже сквозь бумагу. Она сделала последнюю затяжку - короткую, почти символическую, - и потянулась к кружке, стоявшей на полу у кровати. Пепел осыпался в кружку серыми хлопьями. Окурок зашипел, коснувшись остатков остывшего чая на донышке. Рада отряхнула пальцы о край одеяла и снова легла - теперь на бок, лицом к Варе. Варвара лежала так же - на боку, подперев голову рукой. Её волосы разметались по подушке, и в этом неярком свете они казались почти алыми. Чёрная линза блестела влажно, а здоровый глаз смотрел на Раду - спокойно, без вызова, без вопроса. Просто смотрел. И зеленоглазая вдруг поняла, что не хочет отводить взгляд. Что может смотреть на неё - долго, не мигая, - и не чувствовать ни смущения, ни желания спрятаться. Что-то изменилось. Может быть, всё изменилось. Она протянула руку. Медленно, давая себе время передумать, давая Варе время отстраниться. Но та не отстранилась. Пальцы Рады коснулись её щеки - легко, почти невесомо. Кожа была тёплой, чуть суховатой. Большой палец скользнул по скуле,остановился у виска. Варя не двигалась. Только ресницы дрогнули - один раз, едва заметно. Радослава провела ладонью дальше - по виску, по краю уха, запуталась пальцами в рыжих прядях у основания шеи. Волосы были мягкими. Она просто гладила их, пропуская между пальцами, распутывая невидимые узелки, и каждое движение отдавалось в ней самой - тёплой, тянущей волной где-то глубоко внутри. Петрович закрыла глаза. Не резко - медленно, словно соглашаясь на что-то. Её губы чуть приоткрылись, и Рада увидела, как она выдохнула - долгим, прерывистым выдохом, который, казалось, она держала в себе целую вечность. Плечи опустились. Напряжение, которое всегда, даже во сне, держало её тело в невидимом корсете, ушло - не полностью, но заметно. Она стала мягче. Беззащитнее. Рада придвинулась ближе. Теперь между ними почти не осталось расстояния - она чувствовала тепло, исходящее от тела Вари, чувствовала запах её кожи, смешанный с табаком и чем-то ещё, чем-то, что она уже начала узнавать. Она протянула вторую руку и положила ладонь Варваре на плечо - просто положила, не сжимая, не притягивая. Варя не открыла глаз. Но её рука, та, что лежала поверх одеяла, двинулась - медленно, почти неуверенно, - и накрыла ладонь Рады. Пальцы сомкнулись - тонкие, прохладные, чуть дрожащие. Они переплелись - сначала неловко, будто пробуя, - а потом сжались крепче, и Рада почувствовала, как ноготь Вари царапает её костяшку, а большой палец гладит тыльную сторону ладони - медленно, ритмично. Светловолосая смотрела на их сплетённые руки и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от грусти - от полноты. От того, что этот момент был слишком настоящим, чтобы вместиться в обычные слова. Она подумала, что если бы могла остановить время, она бы остановила его здесь - в этой комнате, в этом полумраке, с этой девушкой, чья рука лежит в её руке. Они лежали так - близко, слишком близко, - и мир за окном перестал существовать. Дождь стих. Ветер улёгся. Даже дом перестал потрескивать - замер, словно боялся спугнуть. А потом, через пару минут, дверь открылась с таким грохотом, что Рада вздрогнула всем телом - не просто дёрнулась, а именно вздрогнула. Варя приподнялась на локте мгновенно - сон слетел с неё в долю секунды. Её тело напряглось, плечи развернулись, взгляд стал острым, цепким, оценивающим. Радослава почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, гулко, где-то в горле. Но это был всего лишь Лёнька - мокрый, запыхавшийся, с картонной коробкой в руках. Рада узнала его ещё до того, как он заговорил, - по характерному силуэту в дверном проёме, по тощей фигуре в не по размеру олимпийке, по тому, как он стоял, широко расставив ноги в резиновых сапогах, с которых ручьями стекала вода. Он тяжело дышал, грудь его под мокрой тканью ходила ходуном, а с волос, с куртки, с кончика носа стекали капли, падая на пол и образуя там маленькую, быстро растущую лужицу. Дверной проём за его спиной был серым, размытым - дождь всё ещё моросил, хотя уже не так сильно и ветер трепал мокрые ветки, отбрасывая на стену дрожащие, причудливые тени. – Вы тут живы вообще? – выпалил он с порога, стряхивая капли с волос резким, нетерпеливым движением, от которого брызги разлетелись во все стороны, попав даже на стену. – Я стучал, вы не слышали. Пришлось самому. В его голосе звучало возмущение - искреннее, почти детское, - но под ним, как под верхним слоем краски, угадывалось облегчение. Лёня волновался - Рада это поняла по тому, как он бежал, как запыхался, как крепко прижимал к груди свою картонную коробку, словно в ней было что-то невероятно ценное. – У нас дверь была не заперта, – сказала Рада, всё ещё приходя в себя после резкого пробуждения. Её собственный голос показался ей хриплым, сонным, чужим - как будто она не говорила несколько дней. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и чувствовала, как внутри всё ещё колотится сердце - быстро, неровно, словно она только что пробежала стометровку. – Ну да, а если б я маньяк был? Парень произнёс это с такой искренней, неподдельной обидой за их беспечность, что Рада невольно усмехнулась - тихо, почти беззвучно, одними уголками губ. В этом пацане удивительным образом сочетались взрослая ответственность и детская непосредственность. Он, который сам недавно рассказывал, как паял провода раскалённым гвоздём и чуть не спалил сарай, - он сейчас беспокоился об их безопасности с серьёзностью заправского сторожа. – Ты и есть маньяк, – сказала Варя, снова откидываясь на подушку, но в её голосе не было колкости - только ленивая, сонная усмешка, которая смягчала слова, делала их почти ласковыми. – Чего припёрся? Она опустилась обратно на матрас - медленно, плавно, как кошка, которая, оценив обстановку, решила, что опасности нет и можно снова расслабиться. Её рыжие волосы разметались по подушке, и в этом жесте, в этой позе, в том, как она повернула голову, было что-то такое неуловимо домашнее, такое уютное, что Радослава на секунду засмотрелась - и тут же отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло, а в животе что-то сладко сжимается. Лёнька прошёл в комнату, поставил коробку на пол - аккуратно, почти благоговейно, так, как ставят только очень хрупкие или очень ценные вещи, - и только тогда по-настоящему учуял запах в пространстве и увидел самих девушек. Он замер - замер так откровенно, так бесхитростно, с такой явной работой мысли на лице, что Рада сразу поняла: он заметил. Заметил их близость, их расслабленность, то, как естественно они делили пространство. Заметил и сделал какие-то свои, совершенно определённые, совершенно однозначные выводы. Его пауза была красноречивее любых слов - она была полна того подросткового, но уже очень проницательного понимания, которое иногда пугает своей точностью. Лёнька расплылся в довольной улыбке. Улыбка была широкой, открытой, совершенно невинной и в то же время до неприличия понимающей. Его глаза заблестели, а на щеках проступили ямочки - те самые, которые появлялись у него, когда он собирался сказать что-то особенно ехидное или особенно важное. – Ага. Понятно. – Что тебе понятно? – Рада подняла бровь, и её голос прозвучал чуть резче, чем она хотела, - сработал защитный рефлекс, старая привычка отгораживаться, когда кто-то подбирался слишком близко к тому, что она сама ещё не до конца понимала, не до конца принимала, не до конца была готова показывать миру. – Курили на двоих. Одну сигарету. – Он скрестил руки на груди с видом прокурора, на лице застыло выражение абсолютного, непоколебимого торжества. – Это, вообще-то, косвенный поцелуй называется. Я читал. Радослава почувствовала, как щёки заливает жаром - не лёгким румянцем, не мимолётным теплом, а настоящим, густым, почти болезненным жаром, который поднимался откуда-то из глубины груди, заливал лицо, шею, добирался до кончиков ушей. Она слишком остро, слишком явственно осознала вдруг, что они действительно курили одну сигарету на двоих, и что это было не просто так, не случайно, не от недостатка табака, а потому что... Потому что это казалось естественным. Потому что они уже перешли столько невидимых границ, нарушили столько негласных правил, что ещё одна - даже такая интимная, даже такая красноречивая - уже не ощущалась как нечто запретное. Но Лёнька, с его дурацкой прямотой, с его подростковой бестактностью, вытащил это на свет, назвал словами, сделал видимым - и теперь светловолосая не знала, куда девать глаза, куда девать руки, куда девать саму себя. Варвара посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде - Рада заметила это краем глаза, даже сквозь собственное смущение - было всё: и лёгкое раздражение, и скрытая, почти отеческая насмешка, и что-то ещё, что-то очень тёплое и очень личное, что Рада не могла расшифровать, но что заставило Лёньку чуть поёжиться, хотя он продолжал улыбаться во весь рот. – Ты для этого пришёл? Просветить нас про косвенные поцелуи? – Не-а, – Лёнька кивнул на коробку, которая стояла у его ног, мокрая по краям, с прорванным уголком, из которого торчал клочок старого пледа. – Я котят принёс. Манька окотилась недавно. Пятеро. Бабка сказала раздать, потому что куда нам пять. А у вас тут мыши, я слышал, как они под полом скребутся. Ночью спать не дают, наверное. Радослава села на кровати. Начала переваривать то, что только что сказал Лёнька, и то, как Варя на это отреагировала. Мысли в голове путались, перескакивали с одной на другую, но одна была ясной и чёткой: Лёнька притащил котят. В дождь. Через всю деревню. В картонной коробке. И этот факт был настолько абсурдным в своей простоте и настолько трогательным в своей искренности, что Рада не могла не улыбнуться - даже сквозь смущение, даже сквозь усталость. – Ты серьёзно? – Абсолютно. – Лёнька присел на корточки, и его мокрые волосы свисли вниз, почти касаясь пола. Он открыл коробку - осторожно, медленно, словно открывал сундук с сокровищами. Оттуда раздался тонкий, хоровой писк - такой высокий, такой жалобный, такой пронзительный. – Глядите. Варя нехотя поднялась - Рада видела, как она борется с собой, как её тело, всё ещё расслабленное, не хочет двигаться, не хочет покидать тёплое место на матрасе, - но любопытство, это извечное кошачье любопытство, которое так противоречило её обычной сдержанности, победило. Она встала с кровати, подошла к коробке. Сама Рада уже сидела на полу рядом с коробкой, забыв о холоде, который шёл от старых, давно не крашенных досок. Внутри коробки, на старом, застиранном до мягкости пледе, копошились пятеро крошечных котят. Они были похожи на живые комочки шерсти - слепые, беспомощные, но уже полные той особенной, цепкой, вибрирующей жизненной силы, которая есть только у новорождённых и которая кажется почти чудом. Два рыжих - ярких, солнечных, с белыми подпалинами на груди, - лежали, прижавшись друг к другу, переплетясь хвостами, и тихо, жалобно попискивали. Один серый - дымчатый, с голубоватым отливом, который делал его похожим на крошечную грозовую тучу, - полз в сторону, беспорядочно перебирая крошечными, ещё не слушающимися его лапками. Один белый с чёрным пятном на ухе - этот был самым активным, самым нахальным, он карабкался по своим братьям и сёстрам, тыкался носом в плед, в стенки коробки, искал что-то, чего ещё не умел найти. И один чёрный - тот лежал чуть в стороне от остальных, сжавшись в крошечный, почти незаметный комочек, такой тёмный, что Рада с трудом различала его черты на фоне тёмного пледа. Он был отдельно. Он был сам по себе. – Они слепые? – спросила Радослава. – Не, уже открыли глаза. Им недели три где-то. Манька их прятала, я еле нашёл. Чёрный котёнок - тот, что лежал в стороне, - вдруг выполз из своего угла и неуверенно, шатаясь на каждом шагу, пополз к краю коробки. Его движения были медленными, неуклюжими, он то и дело останавливался, словно собираясь с силами для следующего рывка, а потом снова полз - туда, где край коробки образовывал невысокую, но для него, наверное, непреодолимую стенку. Он был самый маленький из всех - Рада только сейчас это по-настоящему заметила, - заметно меньше остальных. Его шёрстка была не гладкой и блестящей, как у его братьев, а какой-то взъерошенной, влажной, будто он только что родился, будто мать ещё не успела вылизать его как следует. Или будто мать вообще не особенно старалась. Варвара молча смотрела на него. Светловолосая наблюдала за ней краем глаза, боясь повернуть голову, боясь спугнуть момент, и видела, как медленно, неуловимо менялось её лицо. Обычно собранное, внимательное, иногда отстранённо-спокойное - сейчас оно становилось другим. Мягче. Открытее. В её глазах, устремлённых на чёрного котёнка, который так отчаянно, так упрямо полз к краю коробки, было что-то такое, чего Рада раньше не замечала - или замечала, но не могла назвать. Какая-то глубокая, задумчивая нежность, смешанная с узнаванием. Как будто Варя смотрела на это крошечное, дрожащее, упрямое существо и видела что-то очень знакомое. Что-то, что она знала слишком хорошо. – Этот чёрный, – сказал Лёнька, и голос его стал чуть тише, словно он рассказывал секрет, который не предназначался для чужих ушей. – Он самый мелкий. Манька его всё время отпихивала. Но живучий, зараза. Петрович протянула руку и осторожно - так осторожно, как будто брала в руки не котёнка, а что-то невероятно ценное и невероятно хрупкое, что-то, что могло рассыпаться от одного неловкого прикосновения, - взяла чёрного котёнка. Её пальцы - длинные, бледные, с обломанным маникюром, те самые пальцы, которые ещё недавно сжимались от напряжения на её собственных плечах, - обхватили крошечное тельце с неожиданной, пронзительной нежностью. Котёнок поместился в её ладони целиком - он был таким маленьким, что его голова едва выглядывала из-под указательного пальца, а задние лапки свешивались с края ладони, беспомощно болтаясь в воздухе. Котёнок был крошечный, дрожащий, с влажным чёрным носом, который он тут же ткнул в ладонь Вари, ища тепло. Он дрожал всем телом - мелкой, непрерывной, вибрирующей дрожью, и эта дрожь передавалась рыжей через кожу. Она поднесла его к лицу - осторожно, медленно, - и котёнок тут же попытался забраться по её пальцу вверх, цепляясь крошечными, игольчатыми, почти невесомыми коготками за её кожу. Его глаза - мутноватые, ещё не утратившие младенческой голубизны, - смотрели на Варю без страха, без узнавания, без каких-либо ожиданий. – Ну вот, – сказал Лёнька с глубоким, искренним удовлетворением. – Одного уже пристроили. – Я не говорила, что мы его оставляем, – сказала Варя, но котёнка не вернула. В её голосе не было резкости - только привычная защита, автоматический рефлекс, который срабатывал каждый раз, когда кто-то пытался заставить её признать что-то слишком личное, слишком важное. Но слова - эти пустые, формальные слова - ничего не значили, потому что руки говорили совсем другое. Она держала котёнка у груди, прижимая его к сердцу, и её пальцы - те самые, которые так боялись потерять контроль, - чуть поглаживали чёрную, взъерошенную шёрстку. Неосознанно. Нежно. Почти матерински. Котёнок затих в её ладони, перестал дрожать, и его крошечное, хрупкое тельце постепенно согревалось, впитывая тепло кожи Варвары. – А ты скажи. – Лёнька перевёл взгляд на Радославу, и в его глазах читалась хитрая, понимающая искорка. – Ты-то как? Рада посмотрела на Варю, держащую котёнка у груди. Чёрный мех на фоне чёрной футболки - той самой, которую Варя натянула второпях полчаса назад, - и только бледные, длинные пальцы и влажный, блестящий нос выделялись в сером полумраке комнаты. Свет из окна - последние, угасающие отблески дня - падал на Варю сбоку, очерчивая её профиль мягким, серебристым контуром, и в этом неверном, дрожащем свете она казалась почти нереальной - как картина, как сон, как что-то, что Рада боялась спугнуть неосторожным движением или громким словом. Лицо рыжей было спокойным, но в этом спокойствии было что-то новое, что-то, чего Рада раньше не видела - или видела только мельком, только урывками, когда Варя забывала о своих стенах. Какая-то глубокая, умиротворённая мягкость, которая шла не от усталости, а от чего-то другого. От принятия, может быть. От того, что она наконец-то позволила себе просто быть, а не контролировать. Сейчас она не забыла о своих защитах - она просто перестала защищаться. Хотя бы на минуту. Хотя бы для этого крошечного, никому не нужного существа. И от этого зрелища - от того, как она держала котёнка, как смотрела на него, как гладила, - у Рады внутри что-то медленно, неумолимо теплело. – Ну, мыши у нас действительно есть, – сказала она, и голос её прозвучал легче, спокойнее, чем она ожидала. – Вот! – Лёнька просиял, и его улыбка стала ещё шире, если это вообще было возможно. – Практический подход. Остальных я Степанычу отнесу. У него мыши тоже есть, я проверял. Он был страшно доволен собой - это было видно по тому, как он расправил плечи, как гордо вскинул подбородок, как заблестели его глаза. Мальчишка, который только что провернул блестящую, многоходовую операцию и теперь наслаждался результатом, предвкушая, как будет рассказывать об этом бабке. Рада вдруг подумала - мысль была быстрой, как вспышка, - что Лёнька, наверное, с самого начала знал, к кому идти. Знал, что чёрного котёнка - самого мелкого, самого слабого, того, кого отпихивала даже собственная мать, - нужно нести именно сюда. Именно этим странным, потерянным городским девушкам, которые сами, кажется, не до конца понимали, что делают вместе в этом старом, заброшенном доме. Варя села на кровать, посадила котёнка себе на колени. Её движения были плавными, бережными - она устроила его на одеяле, заботливо подложив ладонь под крошечное тельце, чтобы ему было теплее и мягче. Котёнок устроился калачиком, уткнувшись чёрным носом в складку старого ватного одеяла. Его глаза - мутные, голубоватые - закрылись, и через несколько секунд он уже тихо, едва слышно замурлыкал. Звук был таким тонким, таким высоким, что походил скорее на жужжание шмеля, чем на мурлыканье, но он был. – Надо назвать, – сказала рыжеволосая. – Чёрный, – предложил Лёнька, и по его тону было ясно, что он считает это предложение верхом остроумия и изобретательности. – Гениально. – А что? Нормальное имя. У Степаныча кот был Чёрный, пятнадцать лет прожил. Рыжий был ещё, но его волки задрали. Петрович задумалась, глядя на котёнка. Её пальцы продолжали гладить чёрную шёрстку - медленно, ритмично, успокаивающе, - и Рада видела, как в её глазах мелькают мысли, как она перебирает варианты, отбрасывает их один за другим. Что-то в её лице неуловимо менялось - сначала была задумчивость, потом тень улыбки, а потом появился тот самый огонёк, знакомый уже, острый, озорной. – Инфаркт, – сказала она. Радослава моргнула. Слово прозвучало так неожиданно, так абсурдно в этом контексте, среди этих тёплых, уютных вещей, что она не сразу поняла, ослышалась ли она. – Что? – Инфаркт. Лёнька заржал. Смех его был громким, искренним, заливистым - он хохотал, откинув голову назад, и эхо от его смеха металось по комнате, отражаясь от стен, от потолка, от старой, рассохшейся мебели. Рада посмотрела на Варю - на её спокойное, почти невозмутимое лицо, на лёгкую, едва заметную усмешку в уголках губ, - потом на котёнка, который всё так же безмятежно спал, не подозревая, что только что получил, возможно, самое странное имя. – Инфаркт, – повторила она, пробуя слово на вкус, чувствуя его странную, нелепую, абсурдность. – Ну да. Подходит. И это действительно подходило. – Заметано, – Лёнька хлопнул себя по коленям и поднялся одним быстрым, пружинистым движением, которое совершенно не вязалось с его только что расслабленной позой. Мокрая олимпийка всё так же облепляла его плечи, но он, казалось, вообще не замечал холода - его переполняла энергия, радость, удовлетворение от хорошо сделанной работы. – Остальных я раздам. А вы тут... это. Кормите его. Молоком. Только не коровьим, а то обосрётся. Козье надо. Я принесу завтра. Он уже развернулся к двери, уже сделал несколько шагов, но на пороге остановился - так резко, что чуть не поскользнулся на мокром полу, - и обернулся. Выражение его лица было таким, будто он только что вспомнил что-то невероятно важное, что-то, что нельзя не сказать, что-то, что поставит точку в этом разговоре. Глаза его хитро блестели, а губы расплывались в той самой, совершенно невыносимой ухмылке, которая не предвещала ничего хорошего. – Кстати, – сказал он, и голос его прозвучал нарочито небрежно, слишком небрежно для того, что он собирался сказать, – раз уж котёнок общий, а живёте вы вместе, то это, получается, вы теперь типа... Он не закончил. Он специально не закончил - оставил фразу висеть в воздухе, которую каждый должен был додумать сам. – Лёнька, – сказала Варвара спокойно, – иди. – А? – Парень сделал невинное лицо, но глаза его смеялись. – Иди. Лёнька ухмыльнулся - нахально, дерзко, с видом человека, который только что получил ответы на все свои вопросы, даже на те, которые не задавал. Он подхватил коробку с оставшимися котятами, прижал её к груди и вышел. Дверь хлопнула за ним - уже не так громко, как когда он входил. Рада подошла и села рядом и Варя чуть подвинулась - без слов, без взгляда, просто освобождая место, - давая ей пространство. – Инфаркт. – Хорошее имя. – Варвара по-прежнему не поднимала глаз, продолжая смотреть на котёнка, но в её голосе слышалась улыбка. – Не спорю. У тебя теперь кот. – У нас, – поправила Варя, не поднимая глаз. Варя чуть подвинула котёнка ближе к девушке. – Подержи. Ему тепло надо. Рада взяла котёнка – приняла его из чужих рук осторожно, чувствуя, как крошечное, хрупкое тельце перекатывается из одной пары ладоней в другую. Он был невесомым - легче, чем она ожидала, гораздо легче, чем казалось, когда она смотрела на него со стороны. Котёнок устроился у Рады на ладони и закрыл глаза. Его мурлыканье стало тише, ровнее, глубже - как будто он наконец-то нашёл то, что искал с самого рождения. Тепло. Покой. Безопасность. Где-то вдалеке, за огородами, снова залаяла собака - но лай этот был уже не тревожным, не угрожающим, а скорее привычным, почти родным, как часть этого дома, этой ночи, этой жизни. Радослава сидела на кровати, держа в ладонях котёнка, думала о том, что всё изменилось. Необратимо. Бесповоротно. Она не могла сказать, когда именно это произошло - может, сегодня вечером, когда Лёнька ворвался в дверь со своей коробкой, может, сегодня утром, когда они проснулись в одной постели и говорили о границах, может, когда они спорили на «цу-е-фа», может, ещё раньше - в тот самый момент, когда она, пьяная и уставшая, уткнулась лицом в шею Вари и почувствовала её запах. Но что-то изменилось - неуловимо, окончательно, навсегда.