Per aspera ad astra

Суббота. Единственный день в неделю, когда Юнги позволял себе не заводить будильник. Черт возьми, он был счастлив: никаких смазливых ублюдков в лице учителей, никаких оров до седьмого урока. Это звучало как мечта. Чимин проснулся первым – от солнечного света, который пробивался сквозь неплотные шторы. Он лежал на животе, щекой уткнувшись в подушку, и чувствовал, как Юнги обнимает его со спины, уткнувшись носом в затылок. Тяжёлая рука на талии. Тёплое дыхание на шее. Дома. Не в школе. Не ночью, когда всё торопливо и темно. Просто – субботнее утро, и они вдвоём. Чимин осторожно повернулся, чтобы посмотреть на спящего Юнги. Без строгой осанки, без застёгнутого на верхнюю пуговицу ворота – он выглядел моложе. Ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были чуть приоткрыты, и Чимин вдруг с острой болью понял, как сильно хочет, чтобы этот момент длился вечно. Чертовски сильно. — Ты пялишься, — хрипло сказал Юнги, не открывая глаз. Чимин улыбнулся. — А ты притворяешься спящим. — Не притворяюсь. Уже проснулся от того, как ты дышишь мне в лицо. Юнги наконец открыл глаза — мутные со сна, но тёплые. Он потянулся, хрустнув шеей, и прижал Чимина ближе, утыкаясь лицом в его макушку. — Кофе, — пробормотал он в волосы, — Хочу кофе. — Иди сделай. — Лень. Ты иди. Чимин фыркнул, но послушно выскользнул из-под одеяла. Натянул первую попавшуюся футболку — Юнги, большую, до середины бедра — и пошлёпал босыми ногами на кухню. Квартира утопала в свете. Без школьной спешки, без страха быть застуканными, без ночной темноты, в которой можно спрятать стыд. Чимин включил кофемашину, достал кружки и замер, глядя в окно. Обычный день. Солнце, чистое небо, воробьи на карнизе. Всё как у всех. Но не как у всех. Они не могли выйти в парк. Не могли пойти в кино или кафе. Не могли просто сидеть на скамейке и держаться за руки. Выходной означал только одно: запертая квартира, задёрнутые шторы и тишина, в которой слишком громко звучат вопросы, на которые нет ответов. — Задумался? — голос Юнги раздался сзади. Чимин вздрогнул. Юнги стоял в дверях кухни – босиком, в старых серых штанах, спущенных на бёдрах, и с растрёпанными волосами. Без маски строгого директора он выглядел почти обычным. Почти доступным. — Кофе готов, — сказал Чимин, протягивая кружку. Они сели за маленький кухонный стол. Напротив друг друга. Между ними — пар от кофе, утренняя тишина и то, что оба делали вид, будто не замечают. Юнги пил молча, листая что-то в телефоне. Чимин смотрел на его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, те самые пальцы, которые ночью сжимали его бёдра до синяков, а сейчас бездумно гладили край кружки. — Юнги-хен, — позвал Чимин. — Мм? — Давай сегодня куда-нибудь сходим? Тишина. Юнги поднял взгляд. В нём не было злости — только усталость, которую Чимин уже научился читать. — Ты знаешь, что мы не можем. — Можем. Если будем осторожны. Никто же не узнает, просто прогулка… — Чимин. — Голос Юнги стал твёрже. — Прекрати. Чимин замолчал, сжав губы. В груди разрасталась глухая обида — не на Юнги, на обстоятельства. На то, что они не могут просто быть. Юнги отставил кружку, потёр лицо ладонями. Когда он убрал руки, взгляд стал другим — усталым, но решительным, словно он собирался сказать что-то, что откладывал неделями. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Чимин почувствовал, как внутри всё оборвалось. — О чём? — О том, что это… — Юнги запнулся, подбирая слова. — Это не может продолжаться вечно. Ты же понимаешь. — Что именно не может продолжаться? — голос Чимина дрогнул. — Мы? То, что между нами? Юнги не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, на немытую чашку, на крошки на столе, куда угодно, только не на Чимина. — Я хочу, чтобы ты был честен со мной, — тихо сказал Чимин. — Пожалуйста. — Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь, — выдохнул Юнги. — Не могу гулять с тобой за руку. Не могу представить тебя друзьям. Не могу… — он замолчал, сглотнул. — Не могу назвать это тем, чем оно не является. — А чем оно является? — Чимин подался вперёд, вцепившись пальцами в край стола. — Скажи мне. Чётко. Без недоговорок. Юнги закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была пустота, от которой у Чимина заледенело внутри. — Это то, что происходит между нами. Секс, — сказал он глухо. — Это не должно существовать. — Не должно? — голос Чимина сорвался. — Или ты не хочешь? — Какая разница? — Юнги вдруг повысил голос — впервые за всё время их отношений. — Я директор чёртовой школы, Чимин! Если узнают — меня уволят. Тебя исключат. Твои родители… — он осекся, сжал кулаки, стараясь успокоиться. — Я не имею права. Ни на что из этого. Ты понимаешь? Чимин сидел, не двигаясь. Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их, впившись ногтями в ладони. — Значит, я для тебя — ошибка, — сказал он почти шёпотом. — Которую можно исправлять по ночам. — Ты не ошибка, — Юнги резко поднялся, хмуря брови. Подошёл к Чимину, наклонился ближе, взяв его лицо в ладони. — Ты никогда не был ошибкой. Ситуация — ошибка. Я — ошибка. Потому что я должен был остановиться в тот вечер в кабинете. Должен был отвезти тебя домой и забыть. Но я слабый, Чимин. Я не смог. Чимин смотрел в его глаза — серые, влажные, с красными прожилками. В них не было холода, который Юнги пытался надеть с утра. Был страх. Чистый, неприкрытый страх потерять. — Тогда скажи мне прямо сейчас, — Чимин накрыл его ладони своими. По щекам медленно протекла слеза, — Это только на ночь? Или ты хочешь, чтобы это было по-настоящему? Юнги замер. Он вытер слезу. В кухне было тихо. Кофе остыл. Солнце поднялось выше и теперь светило прямо в окно, заливая всё золотистым светом. — Я не знаю, как быть по-настоящему, — выдохнул Юнги. — Я никогда не умел. Но я знаю, что если ты уйдёшь… я сломаюсь. Чимин наклонился и поцеловал его. Мягко, почти невесомо, в уголок губ — туда, где у Юнги дрожала кожа. Ему было больно и трудно видеть любимого человека в таком отчаянии. — Тогда давай не будем менять ничего сейчас? – тихо прошелестел Чимин, не в силах найти в себе силы говорить громче. Он потянул Юнги за собой, уводя из кухни обратно в спальню. Юнги шёл за ним, как заворожённый — сильный, строгий директор, который сейчас был просто растерянным мужчиной, держащимся за подростка, как за спасательный круг. В спальне Чимин развернулся и мягко толкнул Юнги на кровать. Тот упал на спину, глядя снизу вверх. Чимин медленно стянул через голову футболку Юнги, в которой был, и остался совершенно голым в лучах утреннего солнца. — Что ты делаешь? — хрипло спросил Юнги. — Хочу, чтобы ты видел меня, — ответил Чимин. — При свете. Не в темноте. Он опустился на колени, расстегнул Юнги штаны, освобождая его член — уже полувозбуждённый, несмотря на серьёзный разговор. Провёл языком по головке, медленно, дразняще, глядя снизу вверх. — Чимин… — голос Юнги сорвался на стон. — Никаких «только на ночь», — прошептал Чимин, обводя губами ствол. — Сегодня день. И я здесь. Он взял глубже, чувствуя, как член упирается в нёбо. Юнги выгнулся, вцепившись в простыни, и Чимин ускорился, двигая головой вверх-вниз, посасывая, проводя языком по вене. Из глаз потекли слёзы — от напряжения, от глубины, от всего, что накопилось за утро. — Остановись, — выдохнул Юнги, нашаривая его плечи. — Иди сюда. Он потянул Чимина вверх, укладывая на кровать, и навис сверху. Поцеловал — глубоко, жадно, пробуя на вкус себя. Чимин обхватил его ногами за талию, прижимая ближе. Юнги заботливо вытирал его слёзы, не желая видеть их на красивом лице. — Пожалуйста, — прошептал Чимин. — Без презерватива. Я хочу чувствовать тебя. — Ты с ума сошёл, — прошептал Юнги, но в голосе не было отказа. Он потянулся к тумбочке за смазкой, но Чимин остановил его руку. — Не надо. Я уже мокрый. С того раза, как ты говорил. Юнги замер, глядя в его глаза. В них было что-то дикое, отчаянное — и безумно красивое. — Ты меня убьёшь, — сказал он и медленно вошёл. Чимин застонал — громко, не сдерживаясь. Без латекса чувствовалось всё: жар, пульсация, каждый миллиметр. Юнги двигался медленно, почти болезненно нежно, но Чимину хотелось жёстче — он сам начал двигаться бёдрами навстречу, заставляя толчки стать глубже. — Сильнее, — выдохнул он. — Пожалуйста. Юнги подчинился. Ритм ускорился, толчки стали резче, кровать заскрипела в такт. Чимин царапал его спину, кричал что-то бессвязное, а Юнги шептал его имя, уткнувшись лицом в шею, кусал ключицы, оставляя следы. Они кончили вместе — Чимин с громким всхлипом, изливаясь себе на живот, Юнги — глубоко внутри, сдавленно рыча. Потом Юнги рухнул рядом, тяжело дыша, и Чимин сразу прижался к нему, чувствуя, как из него вытекает. — Теперь ты помечен, — прошептал Чимин, касаясь губами его плеча. — Моим. Даже днём. Юнги не ответил. Но рука его легла на затылок Чимина и притянула ближе. Они лежали так долго — в липком поту, в солнечном свете, в тишине, которая больше не была пустой. А потом Юнги сказал: — Я не знаю, как это закончится. Но ты прав, мы просто есть. Я хочу этого. И Чимин закрыл глаза, позволяя себе поверить, что этого достаточно. Они лежали в тишине, переплетённые, пахнущие друг другом. Чимин чувствовал тепло ладони Юнги на своей пояснице, слышал, как постепенно выравнивается его дыхание, и думал о том, что этот момент — самый честный из всех, что у них были.