Per aspera ad astra

Они съехались через год после той встречи у книжного магазина. Чимин тогда заканчивал третий курс, Юнги уже год работал в компании. Решение пришло само собой — не в один день, не после громкого разговора. Просто в какой-то момент Чимин понял, что его вещи занимают половину его квартиры, а Юнги понял, что не хочет больше возвращаться в пустой дом. — Давай съедемся, — сказал Юнги за завтраком. — Давай, — ответил Чимин, не поднимая головы от кофе. Так и решили. Они снимали квартиру в новом районе — недалеко от университета Чимина и недалеко от работы Юнги. Светлую, с большими окнами и крошечной кухней, где они помещались только вдвоём. Первые недели были странными. Они уже жили вместе раньше, но та жизнь была пропитана страхом — что кто-то узнает, что кто-то войдёт, что это неправильно. Теперь не было ни школы, ни сплетен, ни оглядок. Юнги просыпался по утрам и первым делом смотрел на Чимина — спящего, растрёпанного, с приоткрытым ртом. И не мог поверить, что это не сон. Чимин готовил завтрак в одних трусах и его футболке, напевал под нос глупые песни, и Юнги думал: «Я мог бы это потерять. Я это уже терял. Больше никогда». Он не говорил этого вслух. Чимин чувствовал сам. Они стали ходить на свидания. Обычные, человеческие — без оглядки по сторонам, без страха встретить знакомых. Кино по выходным. Ужины в ресторанах, где не нужно прятаться в отдельные кабинеты. Прогулки в парке, где они могли держаться за руки, не оглядываясь. Первый раз, когда Юнги взял его за руку при людях, у Чимина перехватило дыхание. Он посмотрел на их переплетённые пальцы, потом на лица прохожих — никто не смотрел. Никому не было дела. — Всё хорошо? — спросил Юнги. — Да, — ответил Чимин. — Просто... я никогда не думал, что это будет так просто. — Это не просто, — сказал Юнги. — Но это возможно. Они сидели на скамейке, пили кофе из бумажных стаканчиков и смотрели на закат. Чимин чувствовал тепло ладони Юнги, слышал его дыхание, видел, как в его глазах отражается небо. «Мы справились», — подумал он. — «Мы правда справились». Чимин привык, что Юнги пьёт кофе без сахара и всегда оставляет кружку в раковине, а не в посудомойке. Юнги привык, что Чимин поёт в душе и забывает выключать свет в ванной после. Чимин привык, что Юнги обнимает его со спины, когда он готовит ужин. Юнги привык, что Чимин трогает волосы на затылке, когда волнуется. Они привыкали друг к другу заново — не как любовники, которые прячутся по ночам. А как люди, которые выбрали быть вместе. Каждый день. Добровольно. Счастье – вот, что описывало то, что они имели сейчас. Оно не было громким. Не было фанфарами, не было вспышками. Оно было в мелочах. В кофе по утрам. В тихих разговорах на кухне. В фильмах, которые они смотрели, обнявшись на диване. В прогулках по городу, когда они могли взять друг друга за руку и не бояться. Чимин думал: «Вот оно. Счастье — это не когда всё идеально. Это когда ты можешь быть собой, и тебя принимают». Юнги думал: «Хорошо, что жизнь свела нас снова». Они не строили грандиозных планов. Не говорили о будущем с придыханием. Просто жили. День за днём. Неделю за неделей. Иногда Чимин ловил себя на мысли, что боится спугнуть это спокойствие. Что однажды утром он проснётся, а Юнги не будет рядом. Что всё это — сон. Что браслет на лодыжке — просто красивая безделушка, а не символ дома. Но Юнги был рядом. Каждое утро. Каждый вечер. Он ворчал, когда Чимин забывал выключить свет. Он обнимал со спины, когда Чимин готовил ужин. Он говорил: «Я люблю тебя» — не каждый день, но ровно столько, сколько нужно. Чимин перестал считать и взгляды, и тихие признания в любви. Потому что это просто не имело смысла. Они не прятались. Не потому что хотели кому-то что-то доказать — просто устали бояться. Чимин познакомил Юнги с друзьями — с теми немногими, кому доверял. Те удивились, но промолчали. Каждый имеет право на своё счастье. Юнги ни с кем не знакомил. У него не было друзей, которым он хотел бы открыться. Но он перестал врать коллегам, когда те спрашивали о личной жизни. — У меня есть парень, — сказал он однажды на корпоративе. Кто-то удивился, кто-то не обратил внимание. Юнги выдохнул. Ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Он пришёл домой, обнял Чимина и долго стоял так, уткнувшись носом в его макушку. — Ты чего? — спросил Чимин. — Ничего, — ответил Юнги. — Просто я рад, что ты есть. Страх никуда не делся. Просто перестал быть главным. Иногда, по ночам, Юнги всё ещё просыпался и проверял, дышит ли Чимин. Иногда Чимин ловил себя на мысли, что не может позвонить, потому что боится помешать. Но теперь они умели говорить об этом. — Мне приснилось, что ты ушёл, — сказал как-то Чимин утром. Юнги повернулся к нему, посмотрел в глаза. Он взял его лицо в свои руки и ткнулся губами в его губы. — Не уйду, — прошептал он в кожу губ. — Я уже уходил. Это была самая большая ошибка. — А если устанешь? — Скажу. Как мы договаривались. Чимин кивнул, уткнулся носом в его плечо. — Ты обещал. — И я держу обещания. Потом они лежали в постели весь день, слушали, как за окном шумит город, и не торопились. Время работало на них. Браслет. Этот чёртов браслет, который снова был стимулом их отношений. Чимин не снимал его. Никогда. Даже в душе. Даже на экзаменах. Даже когда спал. Тонкая цепочка белого золота въелась в кожу, стала частью тела. Чимин иногда трогал её пальцами, читал гравировку — «Моему дому. Всегда» — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Юнги тоже трогал. Иногда — когда Чимин засыпал у него на коленях. Иногда — когда они сидели на кухне и пили кофе и когда рога Чимина лежала на его бедре. Иногда — просто так, без причины. — Ты всё ещё так думаешь? — спросил он однажды. — О чём? — О том, что я — твой дом. Чимин посмотрел на него — на седые пряди, на морщинки у глаз, на спокойные серые глаза. — Ты всегда был моим домом, — сказал он. — Даже когда мы расстались. Даже когда я пытался забыть. Ты всё равно был внутри. Здесь. Он коснулся груди, туда, где сердце. Юнги наклонился и поцеловал его лодыжку — туда, где браслет касался кожи. Как в тот раз, в кабинете. Только теперь не было боли. Была нежность. — Ты тоже мой дом, — сказал Юнги, поднимая голову. Чимин улыбнулся. — Я знаю.

* * *

В один из вечеров они сидели на кухне — той самой, с маленьким окном и вечно заляпанной плитой. За окном темнело, зажигались фонари. Чимин грел руки о кружку с кофе, Юнги читал что-то в телефоне. — Юнги? — Мм? — Ты счастлив? Юнги поднял голову, посмотрел на него. На спокойное лицо, затем на браслет, который виднелся на ноге, на руки, которые больше не дрожали. — Да, — сказал он. — А ты? Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, которую Юнги помнил с самого начала. Только теперь в ней не было боли. — Тоже, — ответил он. Они допили кофе, помыли кружки — белую с трещиной и чёрную без рисунка — и поставили их на сушку. Чимин подошёл к Юнги, обнял со спины, уткнулся носом в плечо. — Не уходи, — прошептал он. — Я никуда не уйду, — ответил Юнги, накрывая его руки своими. — Обещаю. Чимин не отпускал. Он стоял, прижавшись щекой к широкой спине Юнги, и чувствовал, как медленно бьётся его сердце. Тёплое, живое, родное. — Ты пахнешь кофе, — сказал Чимин в ткань свитера. — А ты — мятой, — ответил Юнги. — Ты всегда пах мятой. С первого дня. — Это шампунь. — Знаю. Я покупал его специально для тебя. Чимин улыбнулся, развернул Юнги к себе лицом, заглянул в серые глаза. — Ты покупал шампунь для меня? — И твои любимые шоколадки. И кружку с трещиной. И всё, что ты любил. Чимин почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я не знал. — А я не говорил, — Юнги провёл пальцами по его щеке. — Боялся, что это будет слишком. Что ты испугаешься. — Я никогда тебя не боялся. — Знаю. Это я боялся. Чимин потянулся и поцеловал его. Мягко, почти невесомо, пробуя на вкус — кофе, мята, что-то давно забытое, родное. Юнги ответил — сначала осторожно, потом глубже, проводя языком по нижней губе, зарываясь пальцами в его волосы. Поцелуй затянулся. Чимин чувствовал, как внутри разгорается огонь — тот самый, который они гасили два года, а он всё равно тлел. — Спальня? — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. — Спальня, — кивнул Чимин. Юнги взял его за руку и повёл по коридору. Не торопясь. Не бегом. Они больше не спешили — впереди была целая ночь. В спальне горел только ночник — тот самый, который они купили вместе на первой неделе после того, как съехались. Тёплый, приглушённый свет падал на кровать, на подушки, на их переплетённые пальцы. Юнги остановился у кровати, повернулся к Чимину. Посмотрел на него — на взъерошенные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы. — Раздевайся, — сказал он. — Я хочу на тебя смотреть. Чимин не стал кокетничать. Стянул через голову футболку — ту самую, большую, чёрную, Юнгину, — бросил на пол. Расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём. Остался совершенно голым в тёплом свете ночника. На лодыжке блеснул браслет. — Иди сюда, — позвал Юнги. Чимин подошёл. Юнги провёл ладонями по его плечам, по груди, по животу — медленно, изучающе, будто видел впервые. Чимин стоял, не прячась, не сжимаясь, позволяя себя рассматривать. Браслет на ноге поблёскивал при каждом движении. — Ты так вырос, — сказал Юнги. — Возмужал. — А ты постарел, — ответил Чимин, касаясь пальцами его виска, седой пряди. — И ты всё ещё любишь меня? — Всё ещё, — Чимин расстегнул пуговицы на его рубашке, одну за одной, целуя открывающуюся кожу. Ключицы, грудь, живот. — И всегда буду. Он опустился на колени, расстегнул ремень, стянул брюки Юнги вместе с бельём. Член стоял уже — твёрдый, пульсирующий, с капелькой смазки на головке. Чимин провёл языком по всей длине, снизу вверх, обвёл головку, взял в рот. Юнги застонал, вцепившись в его волосы. — Чимин... слишком хорошо... Чимин не ускорялся. Он хотел растянуть этот момент — когда он может давать удовольствие, не требуя ничего взамен. Сосал медленно, глубоко, чувствуя, как член упирается в нёбо, как пульсирует на языке. Губы скользили по влажной коже, язык обводил вены, головка тонула в горле, вызывая у Юнги хриплые, сдавленные стоны. — Хватит, — выдохнул Юнги, потянув его за волосы вверх. — Я хочу быть в тебе. Он уложил Чимина на кровать, навис сверху, поцеловал — жадно, почти больно, покусывая нижнюю губу. Чимин обхватил его ногами за талию, прижимая ближе, чувствуя, как твёрдый член упирается ему в живот. Юнги потянулся к тумбочке, достал смазку. Щедро нанёс на пальцы — сначала на один, потом на второй. — Расслабься, — сказал он, проводя смазанным пальцем по входу. Чимин выдохнул, раздвинул бёдра шире, прикусил губу. Юнги медленно ввёл один палец — сначала только фалангу, потом глубже, давая Чимину привыкнуть. Внутри было туго, горячо, мышцы сжимались вокруг пальца, не желая отпускать. — Терпи, — прошептал Юнги, целуя его в колено. — Я не хочу сделать больно. — Делай, — ответил Чимин, закрывая глаза. — Я хочу чувствовать тебя. Юнги добавил второй палец. Чимин вскрикнул — не от боли, от растяжения, от того, как полно и непривычно. Юнги двигал пальцами медленно, растягивая, разминая, находя угол, от которого у Чимина перехватывало дыхание. — Там, — выдохнул Чимин, выгибаясь. — Ещё... Юнги нашёл простату, надавил — Чимин застонал, вцепившись в простыни, член дёрнулся, из головки вытекла прозрачная капля. — Чувствуешь? — спросил Юнги, массируя эту точку круговыми движениями. — Да... — простонал Чимин. — Пожалуйста... ещё... Юнги добавил третий палец. Чимин закусил губу до крови, но не закричал — только дышал часто-часто, сжимая плечо Юнги свободной рукой. Растяжка была медленной, почти мучительной, но внутри уже горело — от желания, от нетерпения, от того, как Юнги смотрел на него снизу вверх. — Готов? — спросил Юнги, убирая пальцы. — Да, — выдохнул Чимин. — Пожалуйста, сейчас. Юнги нанёс смазку на свой член — твёрдый, тёмно-розовый, с набухшей головкой. Приставил ко входу, посмотрел Чимину в глаза. — Скажи, что хочешь. — Хочу тебя, — Чимин обхватил его лицо ладонями, притянул к себе. — Хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыл, как меня зовут. Хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты кончил в меня. Хочу всё. Юнги вошёл — медленно, дюйм за дюймом. Чимин чувствовал каждое движение — как головка входит, как растягиваются стенки, как член заполняет его полностью, до предела. Когда Юнги вошёл до конца, замер, уткнувшись лбом в плечо Чимина. — Всё хорошо? — выдохнул он. — Да, — Чимин провёл пальцами по его спине. — Двигайся. Юнги начал двигаться. Сначала медленно — выходя почти полностью и снова погружаясь, давая Чимину время привыкнуть к глубине, к толщине, к тому, как член пульсирует внутри. Чимин стонал — тихо, протяжно, обхватив Юнги ногами за талию. — Быстрее, — попросил он. Юнги ускорился. Ритм стал жёстче, толчки — глубже, кровать заскрипела в такт. Чимин вцепился в его плечи, царапая кожу, выкрикивая его имя. — Сильнее, — простонал он. — Пожалуйста, сильнее. Юнги подхватил его под колени, закинул ноги себе на плечи и вошёл снова — резко, до упора, меняя угол. Чимин закричал — громко, на всю квартиру, чувствуя, как член бьёт прямо в простату, как внутри нарастает напряжение, как тело становится единым комком нервов и желания. — Кончаю, — выдохнул Чимин. — Кончай, — разрешил Юнги. Чимин кончил — с громким, разрывающим криком, изливаясь себе на живот и на грудь Юнги. Его тело свело судорогой, мышцы сжались вокруг члена так сильно, что Юнги зарычал и кончил следом, глубоко внутри, толчками заливая его, прижимая Чимина к кровати и целуя его в шею, в ключицы, в плечи. Они замерли, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота и спермы. Чимин чувствовал, как член пульсирует внутри, как из него вытекает, как тело дрожит от перегрузки. — Не выходи, — попросил он, когда Юнги хотел отстраниться. — Не выйду, — ответил Юнги, оставаясь внутри. Он перевернулся на бок, притянул Чимина к себе, обнял. Чимин свернулся калачиком, положил голову на его плечо, провёл пальцами по его груди, по влажной коже. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя тоже, — ответил Юнги. — Очень сильно. Чимин улыбнулся в темноту. — Спокойной ночи, Мин Юнги. — Спокойной ночи, Пак Чимин. Они лежали в темноте, переплетённые, счастливые, опустошённые. Нога Чимина лежала между бедер Юнги, а губы ласково касались кожи его шеи «for my home, forever» Теперь дом был здесь. И никуда больше не денется.

* * *

Конец.