Per aspera ad astra

Они стояли друг напротив друга уже несколько секунд, которые растянулись в вечность. Вокруг текла обычная городская жизнь — люди спешили по своим делам, машины сигналили на светофоре, где-то играла уличная музыка. Но для них двоих время остановилось. Юнги смотрел на Чимина и не верил своим глазам. За два года он представлял эту встречу сотни раз. Иногда во сне. Иногда в полубреду, когда засыпал под утро. Иногда в моменты слабости, когда доставал белую кружку из шкафа. Но сейчас, когда Чимин стоял перед ним — живой, настоящий, повзрослевший — Юнги не знал, что сказать. Он ожидал, что будет больно. Но не думал, что настолько. Чимин изменился. Возмужал. Плечи стали шире, черты лица — острее. Он уже не был тем мальчишкой, который плакал на его кухне. Но глаза — те же. Тёплые, глубокие, чуть испуганные. И браслет — Юнги знал, что он там, под тканью джинсов. Чувствовал. Юнги сделал первый шаг. Не потому что был готов — потому что не мог стоять на месте. Слишком много всего накопилось. Они оказались в полуметре друг от друга. Чимин не отступил. Не опустил взгляд. Смотрел прямо — в серые глаза, в морщинки, в седые пряди, которых раньше не было. — Привет, — сказал Юнги. Голос был ровным, спокойным. Он не ожидал, что сможет говорить так — будто они расстались вчера. — Привет, — ответил Чимин. Голос дрогнул, но он сдержался. Пауза. Тяжёлая, как свинец. — Ты изменился, — сказал Юнги. — Ты тоже, — ответил Чимин. Они стояли на оживлённой улице, и сотни людей проходили мимо, не замечая этой встречи. Для них это был просто вечер вторника. Для Юнги — момент, который он ждал и боялся одновременно. — Может, отойдём? — предложил Юнги, кивнув в сторону скамейки у книжного магазина. — Здесь шумно. Чимин кивнул. Они сели на скамейку — не рядом, но и не далеко. Полметра, которые пахли кофе и осенними листьями. Юнги не знал, с чего начать. Спросить «как ты»? Сказать «я скучал»? Извиниться? Слишком много всего накопилось за два года. — Я уволился из школы, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Я знаю, — ответил Чимин. — Мне сказали. — Я не мог там больше. Всё напоминало о тебе. Чимин молчал. Юнги чувствовал его взгляд на своём профиле. — Я устроился в компанию, — продолжил он. — Руководитель отдела. Кабинет, бумаги, совещания. Скучно, но безопасно. — А я учусь на юриста, — сказал Чимин. — Третий курс. Хорошо учусь. — Я знаю, — тихо сказал Юнги. Чимин повернулся к нему. В глазах промелькнула надежда. — Откуда? — Спрашивал. Через знакомых. Хотел знать, что у тебя всё хорошо. — Тебе не стоило. — Знаю, — Юнги опустил голову. — Но я не мог не знать. Ты был для меня всем, Чимин. Ты и остался. Чимин сжал папку, которую всё ещё держал в руках. — Это неправильно, — сказал он. — Знаю. — Ты сам сказал. Тогда. В кабинете. Сказал, что устал. Что не можешь так жить. Что мы друг друга убиваем. — Я помню, — голос Юнги был тихим, но спокойным. — Я помню каждое своё слово. И каждое твоё. — И что изменилось? — голос Чимина дрогнул. — Ты перестал бояться? Я перестал врать? Мы научились быть здоровыми? Юнги повернулся к нему. Посмотрел прямо в глаза. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я знаю только, что два года я пытался забыть. Выбросить. Начать новую жизнь. У меня не получилось. — У меня тоже, — тихо сказал Чимин. Он смотрел на свои руки, сжимающие папку. — Я не снял браслет, — сказал он. — Даже когда ты велел. Не смог. — Я знаю, — Юнги почти улыбнулся. — Я его чувствую. Глупо, да? — Глупо, — согласился Чимин. Они замолчали. Вокруг шумел город, а они сидели на скамейке, как два незнакомца, которые когда-то были друг для друга всем. — Ты злишься на меня? — спросил Юнги. — Злился, — ответил Чимин. — Первый год — очень. Потом прошло. — А сейчас? — Сейчас я не знаю, — Чимин повернулся к нему. — Я не знаю, что чувствую. Когда я тебя увидел, у меня сердце остановилось. А потом я подумал: а что дальше? Мы поговорим, разойдёмся и снова будем страдать по отдельности? — Я не хочу страдать, — сказал Юнги. — Я хочу попробовать ещё раз. — Это всё ещё неправильно, — напомнил Чимин. — Знаю, — Юнги кивнул. — Но я устал бояться. Устал жить по правилам. Устал быть правильным. — А если у нас снова не получится? — Тогда я буду знать, что попытался, — Юнги посмотрел на него твёрдо. — А не бежал, как в прошлый раз. Чимин молчал долго. Смотрел на свои руки, на браслет под тканью джинсов, на осенние листья под ногами. — Я не прощу тебя, — сказал он наконец. — За то, что ты меня бросил. За то, что сказал «оставь браслет». За то, что не пришёл раньше. — Я знаю. — Но я попробую, — Чимин поднял голову. — Не потому что я тебя простил. А потому что я не могу без тебя. Юнги почувствовал, как внутри что-то разжалось. Как отпустило напряжение, которое он держал два года. — Я не жду, что ты меня простишь, — сказал он. — Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. — А если я не позволю? — Тогда я уйду, — спокойно ответил Юнги. — И больше не побеспокою. Но я должен был попытаться. Чимин смотрел на него — на спокойное лицо, на твёрдый взгляд, на руки, которые лежали на коленях и не дрожали. Юнги был другим. Не тем, который выгонял его из спальни. Не тем, который молчал на кухне. Он был спокойным. Решительным. Взрослым. — Я не знаю, получится ли у нас, — сказал Чимин. — Но я тоже хочу попробовать. Юнги выдохнул — медленно, шумно, как будто всё это время не дышал. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Чимин. — Но если ты снова меня бросишь, я найду тебя и убью. — Договорились, — почти улыбнулся Юнги. Они сидели на скамейке, смотрели на вечерний город и молчали. Но теперь молчание было другим — не пустым, не больным. Наполненным. Осторожным. — Кофе? — спросил Юнги. — Кофе, — кивнул Чимин. Они встали и пошли в сторону кофейни — не держась за руки, не касаясь друг друга. Просто рядом. Два человека, которые когда-то потеряли друг друга и теперь учились быть рядом заново. Они зашли в первую попавшуюся кофейню — маленькую, тёплую, с низкими столиками и приглушённым светом. Такие места Юнги раньше не любил — слишком интимно, слишком по-домашнему. Но сейчас он был благодарен за полумрак, за тихую музыку, за то, что можно спрятаться от чужих взглядов. Чимин сел напротив, положил папку на соседний стул. Заказал американо — без сахара, как раньше. Юнги — чёрный кофе, как всегда. Они ждали заказ в тишине. Не той, тяжёлой и давящей, которая была на скамейке. Другой — уставшей, но спокойной. Как будто оба выдохнули после долгого бега. Официант принёс кофе. Чимин обхватил кружку ладонями, греясь. Юнги смотрел на его пальцы — длинные, тонкие, без колец. На запястье — часов нет. — Ты так и не научился пить кофе без сахара? — спросил Юнги, кивнув на его кружку. — А ты так и не научился начинать разговор с нормальных тем? — ответил Чимин без злости. Юнги усмехнулся. Это была их старая игра — уходить от важного, прятаться за мелочами. Но сейчас он не хотел прятаться. — Как твои родители? — спросил он. — Хорошо, — Чимин сделал глоток. — Мама до сих пор спрашивает, почему я не привожу девушку. Отец молчит, но я знаю, что он тоже волнуется. — Ты им не сказал? — осторожно спросил Юнги. — О нас? Нет, — Чимин покачал головой. — А ты думаешь, надо было? — Я думаю, это не моё дело, — ответил Юнги. — Я не имею права советовать. — Раньше ты имел. — Раньше я был дураком, — тихо сказал Юнги. — Думал, что знаю, как лучше. А на самом деле просто боялся. Чимин посмотрел на него поверх кружки. — Чего? — Всего, — честно ответил Юнги. — Что меня уволят. Что тебя исключат. Что твои родители подадут на меня в суд. Что ты уйдёшь. Что я останусь один. Что я не справлюсь. — И как, справился? — Нет, — Юнги поставил кружку, посмотрел в глаза. — Я не справился. Я каждый день думал о тебе. Каждую ночь. И два года — это было больнее, чем всё, что было до. Чимин молчал. Смотрел в кружку, на коричневую пену, на свои пальцы. — Я тоже думал, — сказал он наконец. — О тебе. О нас. О том, что если бы я тогда поел, поспал, не довёл себя до обморока... может, ничего бы не случилось. — Случилось бы, — твёрдо сказал Юнги. — Рано или поздно. Потому что проблема была не в обмороке. Проблема была в нас. В том, что мы не умели разговаривать. Не умели просить о помощи. Не умели быть честными. — А теперь умеем? — в голосе Чимина прозвучала горечь. — Не знаю, — Юнги покачал головой. — Но я готов учиться. Если ты тоже. Чимин долго смотрел на него — на спокойное лицо, на седину в волосах, на руки, которые больше не дрожали. — Ты стал другим, — сказал он. — Я стал старше, — ответил Юнги. — И мудрее. Надеюсь. — А я стал самостоятельнее, — Чимин почти улыбнулся. — Живу в общаге, сам готовлю, сам стираю. Никто не проверяет, поел я или нет. — А ты ешь? — Стараюсь, — Чимин сделал глоток. — Теперь стараюсь. Они пили кофе, говорили о пустяках — об учёбе, о работе, о погоде. Избегали острых тем, но не потому, что боялись. А потому, что время для них ещё не пришло. Когда кружки опустели, Юнги посмотрел на часы. — Проводить тебя? — До общаги? — Чимин удивился. — Это далеко. — Я знаю. Я на машине. Чимин колебался секунду. Потом кивнул. Они шли по вечернему городу. Юнги — чуть впереди, Чимин — рядом. Не касаясь, но и не отстраняясь. Осень дышала в спину, листья кружились под ногами. Машина стояла у тротуара — серая, неприметная, новая. Юнги открыл дверь, пропустил Чимина вперёд. В салоне пахло кожей и чем-то нейтральным. Чимин пристегнулся, уставился в окно. Юнги завёл двигатель, выехал на дорогу. Ехали молча. Но молчание не давило — оно было тёплым, почти домашним. Чимин поймал себя на мысли, что чувствует себя... спокойно. Впервые за два года. Все это было похоже на то, что правильно. Когда машина остановилась у общежития, Чимин не спешил выходить. Сидел, смотрел на серое здание, на светящиеся окна, на своё отражение в стекле. — Спасибо, что подвёз, — сказал он. — Не за что, — ответил Юнги. Чимин взялся за ручку двери, но не открыл. — Юнги? — Мм? — Ты правда хочешь попробовать ещё раз? Юнги повернулся к нему. В полумраке салона его лицо казалось мягче, моложе. — Правда, — сказал он. — Я никогда ничего не хотел так сильно. Чимин молчал. А потом отстегнул ремень, потянулся через рычаг коробки передач и поцеловал его. Это был не тот поцелуй, который они помнили — жадный, отчаянный, граничащий с болью. Другой. Осторожный. Вопросительный. Почти невесомый. Юнги не двигался несколько секунд — боялся спугнуть. Потом его рука легла на затылок Чимина, пальцы запутались в волосах. Он ответил — мягко, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не сказал за два года. Чимин чувствовал его дыхание, его пальцы, его губы — и внутри разливалось тепло, которого не было так долго. Браслет на лодыжке нагревался, словно откликался. Они отстранились. Чимин опустил лоб на плечо Юнги, закрыл глаза. — Ты всё ещё пахнешь кофе, — прошептал он. — А ты — домом, — ответил Юнги. Они сидели так, пока кто-то не посигналил сзади. Чимин нехотя отстранился, поправил папку, взялся за ручку. — Завтра? — спросил он. — Завтра, — кивнул Юнги. — Я позвоню. Чимин вышел из машины, захлопнул дверь. Сделал несколько шагов, обернулся. Юнги смотрел на него — из темноты салона, сквозь лобовое стекло. Чимин улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему — и пошёл к общежитию. Он не обернулся больше. Не потому что не хотел — потому что боялся, что если обернётся, то вернётся. Сядет обратно в машину и попросит увезти его куда угодно, только не в пустую комнату с чужой мебелью и чужими запахами. Но он шёл. Ключи грелись в кармане. На лодыжке привычно оттягивал кожу браслет. Внутри всё ещё гудело — от поцелуя, от голоса Юнги, от его слов: «Я позвоню». Чимин не знал, позвонит ли. Не знал, получится ли у них на этот раз. Не знал, не разобьются ли они снова об одну и ту же стену. Но сейчас, идя по освещённой аллее к серому зданию общаги, он чувствовал только одно — надежду. Она была хрупкой, почти невесомой. Как осенний лист, который вот-вот сорвётся. Но она была. И этого хватало.

* * *

Юнги не уезжал. Он сидел в машине, смотрел, как Чимин идёт к двери. Как достаёт ключи. Как оглядывается на секунду — и снова отворачивается. Как открывает дверь и исчезает в подъезде. Юнги выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Губы всё ещё помнили вкус Чимина — кофе, осень, что-то давно забытое, родное. «Завтра», — подумал он. — «Я позвоню». И он знал, что сделает это. Не потому что был уверен в правильности. А потому что больше не мог ошибаться. Не мог терять. Не мог убегать. Он завёл машину, выехал со стоянки. В зеркале заднего вида мелькнуло окно общаги — четвёртый этаж, третье окно от угла. Чимин жил там. Юнги узнал это ещё до того, как они встретились. Спрашивал, узнавал, запоминал. Сейчас в том окне загорелся свет. Юнги улыбнулся — первый раз за два года — и нажал на газ.

* * *

Чимин сидел на подоконнике, смотрел вниз. Серая машина отъезжала, таяла в потоке других, исчезла за поворотом. Он знал, что Юнги смотрел. Чувствовал. Чимин коснулся лодыжки, провёл пальцами по цепочке. Браслет был тёплым — как будто живым. Чувствовал, хотя не живой. Он не знал, что будет завтра. Через неделю. Через год. Не знал, получится ли у них быть здоровыми, честными, взрослыми. Не знал, не разобьются ли они снова. Но знал одно: он больше не будет бежать. Не будет врать. Не будет молчать. И если Юнги позвонит — он ответит. Чимин слез с подоконника, подошёл к кровати, лёг. Закрыл глаза. В темноте перед ними стояло лицо Юнги — спокойное, решительное, с морщинками у глаз и редкими седыми прядями. «Я позвоню», — сказал он. Чимин улыбнулся в темноту. Он верил. Эпилог. Два года спустя Они сидели на кухне — той самой, где когда-то пили кофе по утрам, ссорились, мирились, плакали и смеялись. Квартира была новой. Не той, где они жили раньше. Другой район, другая планировка, другая мебель. Но белая кружка с трещиной стояла на столе — рядом с чёрной. А на лодыжке Чимина по-прежнему блестел тонкий браслет из белого золота. — Ты сегодня рано, — сказал Юнги, входя с работы. — Экзамены кончились, — ответил Чимин, не отрываясь от ноутбука. — Последний курс. — И как? — Отлично, — Чимин поднял голову, улыбнулся. — Красный диплом. Юнги подошёл, поцеловал его в макушку. — Я горжусь тобой. — Ты всегда мной гордишься, — Чимин поймал его руку, прижался щекой к ладони. — Потому что есть чем. Он сел напротив, взял свою кружку — чёрную, без рисунка. Чимин налил ему кофе. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Юнги. — Думаю о том, как мы встретились, — Чимин посмотрел на браслет. — На улице. Через два года. — И как? — Странно, — Чимин усмехнулся. — Я думал, что умру от страха. А потом понял, что не хочу больше бояться. — И не боишься? — Боюсь, — честно ответил Чимин. — Но теперь я знаю, что это нормально. Бояться — нормально. Главное — не убегать. Юнги протянул руку через стол. Чимин вложил в неё свою. Пальцы переплелись — привычно, надёжно, навсегда. — Мы справились? — спросил Юнги. — Кажется, да, — ответил Чимин. — Пока да. — А дальше? — А дальше — посмотрим, — Чимин сжал его ладонь. — Но теперь мы умеем разговаривать. Умеем просить о помощи. Умеем быть честными. — Научились? — Учимся, — Чимин улыбнулся. — Каждый день. За окном темнело, зажигались фонари. Осень сменялась зимой, зима — весной. Они сидели на кухне, держались за руки и не торопились. Впереди была целая жизнь. А браслет на лодыжке Чимина тихо блестел в свете лампы. «Моему дому. Всегда.» Теперь дом был здесь.