«Моногатари о трёх хвостах, золотой короне и чае, который остыл от поцелуя»

В год Дракона, в пятый месяц лета, когда бамбуковые рощи шелестели на ветру, а глицинии осыпали императорский дворец фиолетовым снегом, по всей стране разнеслась страшная весть. Император Эндрю, тринадцатый правитель династии Миньярд, объявил охоту на кицуне. Говорили, что он жесток. Говорили, что у него нет сердца. Говорили, что он никогда не смеётся, не пьёт сакэ в компании придворных и не смотрит на женщин, которых ему подкладывают в опочивальню каждую ночь. Его глаза, темные, холодные, пугали даже самых храбрых воинов. Его голос, низкий и ровный, не знал пощады. А ещё говорили, что в детстве его покусала бешеная лиса. Поэтому он ненавидит всех лисиц. Обычных и оборотней — без разницы. Указ был краток, как удар меча: «Всякий, кто убьёт кицуне и принесёт мне его хвост, получит золота столько, сколько весит его голова. Всякий, кто укроет лисицу-оборотня, будет казнён вместе со всей семьёй». И началась резня. В горах горели священные рощи. В деревнях плакали дети, потому что их родители уходили в лес с луками и возвращались не всегда. Кровь лилась рекой. И никто не знал, зачем императору Эндрю нужны эти хвосты. Может быть, для зелья бессмертия. Может быть, для того, чтобы согреть свою ледяную постель. Но правда была проще: он хотел убить, ту которая посмела насмехаться над ним во сне. ________________________ В горах Ямато, в храме, забытом богами, жил Нил. Он не был похож на других кицуне из легенд. У него не было девяти хвостов — только три, рыжих, с белыми кончиками, которые он прятал под широкими одеждами простого крестьянина. Его уши превращались в человеческие при первом солнечном луче, а глаза — слишком голубые, слишком чистые, для человека, для японца — он прикрывал их тенью от соломенной шляпы. Он был молод. И очень глуп. — Ты слышал? — спросил его старый ворон, каркнув с крыши храма. — Император обещал золото за наши хвосты. — Слышал, — ответил Нил, перебирая сушёные травы. — Он не найдёт меня. Я слишком хорошо прячусь. — Ты слишком хорошо врёшь, — поправил ворон. — Это не одно и то же. Нил улыбнулся. У него была улыбка, которая заставляла людей забывать, кто он. Казалось, в ней не было ничего магического — просто яркие рыжие веснушки, просто ямочки на щеках. Но это была древняя магия кицуне: заставлять людей видеть то, что они хотят видеть. — Мне нужно в столицу, — сказал Нил, вставая и отряхивая кимоно. — Там моя сестра. Её поймали. Ворон каркнул так громко, что с веток посыпалась листва. — Ты спятил! Столица кишит охотниками! Император лично руководит казнями! — Поэтому я и иду, — Нил затянул пояс, проверяя, не видно ли хвостов. — Кто будет искать лису в логове охотника? ________________________ Столица Хэйан-кё встречала его запахом ладана и крови. У ворот города висели головы. Не человеческие — лисьи. Нил насчитал двенадцать. От этого вида в нутри что-то сжало, кольнуло, глаза потиху начали намокать... Он не заплакал. Кицуне не плачут при свидетелях. Он просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошёл дальше, в самое сердце дворца, где жил император-чудовище. План был прост: проникнуть во дворец, найти сестру (живую или мёртвую — он ещё не решил), а потом убить Эндрю Миньярда. Одним ударом. Быстро и чисто. Так, как учат старые лисы своих детей. Нил никогда не был хорошим учеником. --- Внутренний дворец оказался лабиринтом из ширм, бамбуковых рощ и молчаливых слуг. Нил проскользнул внутрь под видом нового повара — подкупил смотрителя, подделал документы, наложил морок на лицо. Теперь он был простым юношей. Он не ожидал увидеть императора так быстро. Эндрю Миньярд сидел на веранде, выходящей на сад, и пил чай. Один. Без охраны. Без свиты. В тёмно-синем кимоно, расшитом серебряными драконами, с мечом у пояса, который, казалось, никогда не покидал ножен. И он был красив. Нил замер. Он смотрел на императора, а император смотрел на него. «Проклятье», — подумал Нил. Потому что вблизи Эндрю оказался не просто красивым. Он оказался тем, кого кицуне называют «истинной добычей» — человеком, чья аура светится так ярко, что её видно даже без магического зрения. Под слоем жестокости, под бронёй безразличия, под короной и мечом пряталась душа, израненная, одинокая и голодная. Голодная до тепла. День первый. Утро. Нил вошёл на веранду императора с подносом, полным чайной утвари. Его сердце билось ровно — он научился контролировать страх ещё в детстве, когда впервые убегал от охотников. Кимоно сидело идеально. Уши были спрятаны. Хвосты — свернуты в тугой узел под поясом. Он был идеальным слугой. Невидимкой. — Чай, ваше величество, — сказал он, ставя чашку на низкий столик. Император сидел, глядя в сад. Он не обернулся. Не подал вида, что заметил слугу. Нил уже хотел выдохнуть с облегчением — но в этот момент Эндрю Миньярд повернул голову.И посмотрел на него. Это был не просто взгляд. Это было сканирование. Рентген. Допрос без слов. Эндрю смотрел так, будто хотел заглянуть под кожу, в самые кости, в туда, где пряталась правда. Нил замер. Только на мгновение — но этого мгновения хватило. — Ты новенький, — сказал император. Голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Да, ваше величество. Меня зовут... Накамура. — Накамура, — повторил Эндрю, пробуя имя на вкус. — Лжёшь. — Ты пахнешь лесом и дождём, — император поставил чашку на поднос. — Придворные пахнут рисом и сандалом. Ты не отсюда. — Я вырос в деревне, — нашелся Нил. — В горах. — В горах, где живут кицуне? Это был прямой удар. Нил знал, что должен сделать — рассмеяться, отшутиться, наложить морок посильнее. Но вместо этого он посмотрел в глаза императора и увидел там не злобу, а усталость. Огромную, вековую усталость человека, который убивал так долго, что забыл, зачем начал. — Я не знаю, ваше величество, — тихо сказал Нил. — Я не встречал кицуне в своих горах. Нил не дрогнул. Он знал, что это будет. Он готовился. Он сотни раз репетировал этот момент в храме, в горах, ворону, который слушал его каркая. — Ваше величество,— сказал он, — вы всегда так говорите новым слугам? — Только тем, кто врёт. — Тогда вам придётся уволить половину дворца. Император моргнул. Это было едва заметно — веко дрогнуло на долю секунды, — но Нил заметил. Кицуне замечают всё. И в этом моргании он прочитал удивление. Лёгкое, почти невесомое, но настоящее. — Убирайся, — сказал Эндрю. Нил поклонился и ушёл. Но спиной он чувствовал взгляд императора — тяжёлый, цепкий, изучающий. Он знал: за ним следят. И знал: это только начало. --- День третий. Эндрю не мог перестать думать о новом слуге. Это раздражало его. Бесило. Он сидел на совете, слушал доклады военачальников, кивал, подписывал указы — а перед глазами стояли зелёные глаза и рыжие волосы. «Почему?» — спрашивал он себя. — «Что в нём такого?» Он приказал своим шпионам собрать всё о Накамуре. На следующий день ему принесли досье. Оно было пустым. Никто не знал, откуда пришёл этот слуга. Никто не помнил, кто его нанял. Запись в дворцовой книге была, но подпись смотрителя оказалась поддельной. — Он шпион, — сказал глава тайной стражи. — Вероятно, убийца. Прикажете казнить? — Нет, — ответил Эндрю. — Прикажите наблюдать. Он хотел поймать его на ошибке. Хотел увидеть, как тот сорвётся, побелеет, упадёт на колени с мольбами. Он хотел доказать себе, что этот мальчишка — ничто. Просто очередной пешка, которую подослали враги. Но Накамура не ошибался. Он подавал чай идеально. Он кланялся ровно настолько, насколько требовал этикет. Он не заискивал, не сплетничал, не брал взяток. Он работал больше всех и исчезал в своей комнате, как только заканчивались обязанности. Эндрю наблюдал. И не мог найти изъяна. Это бесило его ещё больше. --- День седьмой. Эндрю решил проверить его лично. Он пришёл в комнату слуг под вечер, когда Накамура должен был ужинать. Но вместо того, чтобы есть, юноша сидел на циновке и перебирал сушёные травы — какие-то коренья, цветы, листья. — Что это? — спросил Эндрю, входя без стука. Накамура не вздрогнул. Не испугался. Он просто поднял голову и посмотрел на императора своими зелёными глазами. — Лекарства, ваше величество. — Ты болен? — Нет. Но другие могут заболеть. — Ты лечишь слуг? — Если нужно. Эндрю сел напротив. Не на подушку — прямо на пол, как равный. Это был тест. Он хотел посмотреть, как Накамура отреагирует на такое нарушение иерархии. Юноша не отреагировал никак. Он просто продолжил перебирать травы. — Ты не боишься меня, — сказал Эндрю. — Нет, — ответил Накамура. — Почему? — Потому что вы ещё не дали мне повода. — Я убиваю людей. — Я знаю. — Я убиваю кицуне. Накамура замер. Всего на секунду. Его пальцы сжались на стебле сушёной травы, но лицо осталось спокойным. — Я не кицуне, ваше величество, — сказал он. — Лжёшь. — Не сейчас. Эндрю смотрел на него. В полумраке комнаты юноша казался ещё более неправильным — слишком ярким, слишком живым. Его кожа светилась в лунном свете, а волосы отливали медью. «Он красивый», — подумал Эндрю. И тут же одёрнул себя. Красота не имела значения. Красота была оружием. Красота была ловушкой. — Завтра ты будешь подавать чай на совете, — сказал он, вставая. — Не опозорься. — Не опозорюсь, — ответил Накамура. Эндрю вышел. Но в коридоре он остановился и прижался лбом к холодной стене. «Что со мной не так?» — спросил он себя. — «Почему я не могу перестать думать о нём?» Ответа не было. --- Совет. Накамура вошёл в зал совета, как на поле боя. Эндрю наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Юноша не дрожал. Не бледнел. Он расставлял чашки с такой грацией, будто делал это всю жизнь — хотя Эндрю знал, что тот никогда не прислуживал на советах. Лорд Мори, толстый советник с масляными глазами, посмотрел на Накамура с презрением. — Новый слуга? — спросил он. — Какой-то слишком... яркий. — Он просто слуга, — ответил Эндрю. — Пейте Но сам он не пил. Он смотрел, как Накамура обходит зал, как его пальцы держат чайник, как осторожно он ставит чашки перед каждым советником. И когда юноша поравнялся с военачальником — тем, кто славился своей жестокостью и любовью к убийствам, — Эндрю напрягся. Военачальник положил руку на меч. Накамура не остановился. Он поставил чашку. Наклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. И улыбнулся. Не вызывающе. Не подобострастно. А так, будто военачальник был для него пустым местом. Военачальник убрал руку с меча. Эндрю выдохнул — и тут же разозлился на себя за этот выдох. «С каких пор меня волнует, что случится с каким-то слугой?» — подумал он. Но ответ знал. С того самого дня, как увидел его впервые. --- День двадцать первый. Ночь. Эндрю не спал. Он сидел у окна, смотрел на луну и думал. О нём. Только о нём. О рыжих волосах, о голубых глазах, о лжи, которая была такой естественной, что казалась правдой. — Я схожу с ума, — сказал он пустой комнате. Никто не ответил. Он встал. Прошёл по коридорам дворца — туда, где жили слуги. Ноги сами принесли его к комнате Накамуры. Заглянул в щель между ширмами. Юноша спал. С открытыми глазами — как делают кицуне. Три хвоста, распущенные, лежали поверх одеяла, и белые кончики слабо светились в лунном свете. Эндрю смотрел на него. На его спокойное лицо. На шрамы, которые были видны из-под ворота кимоно. На руки, сжатые в кулаки даже во сне. «Он кицуне, — подумал Эндрю. — Он мой враг. Я должен, обязан убить его». Но вместо этого он стоял и смотрел. Смотрел, как вздымается грудь юноши. Как подрагивают его уши — острые, лисьи, которые он так старательно прятал днём. — Кто ты? — прошептал Эндрю. Накамура не ответил. Но его хвосты шевельнулись — как будто услышали. Эндрю отшатнулся от двери и ушёл. Быстро. Почти бегом. Он боялся, что если останется ещё на минуту — то войдёт. Сядет рядом. Коснётся этих рыжих волос. А этого нельзя было делать. Потому что император не прикасается к врагам. Император их убивает. --- День двадцать восьмой. Эндрю перестал спать совсем. Он сидел на веранде ночами, пил холодный чай и ждал утра — того момента, когда Накамура принесёт новый поднос. Это стало его единственной радостью. Единственным смыслом. Он ненавидел себя за это. — Вы выглядите уставшим, ваше величество, — сказал Накамура однажды утром, ставя чашку на столик. — Я не сплю, — ответил Эндрю. — Отчего? — Оттого, что мне снятся сны, в которых я не должен видеть того, кого вижу. Накамура замер. Его уши дёрнулись, а под кимоно хвосты— Эндрю заметил это движение. — Ваше величество, — сказал юноша тихо, — может быть, вам стоит сменить слугу? — Нет. — Почему? — Потому что ты единственный, кто не бесит меня своим присутствием. — Это комплимент? — Это факт. Накамура посмотрел на него. Долго. Пристально. В его голубых глазах мелькнуло что-то — страх? надежда? — но он быстро опустил взгляд. — Я принесу свежий чай, — сказал он и ушёл. Эндрю смотрел ему вслед. И понял. Он понял, что не хочет, чтобы этот юноша уходил. Никогда. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через год. Он хотел, чтобы Накамура — лиса, враг, шпион, убийца — оставался рядом всегда. «Я влюбился, — подумал Эндрю. — В лису. В ту, кого поклялся убить». Он не знал, плакать ему или смеяться. Он не умел ни того, ни другого. Он просто сидел на веранде, смотрел на остывший чай и ждал. Как ждал каждое утро. --- День тридцать пятый. Эндрю сдался. Он сидел на веранде, когда Накамура вошёл с подносом. Император не сказал «лжёшь». Не сказал «убирайся». Он сказал: — Ты мне нравишься. Накамура замер. — Что? — Я сказал, что ты мне нравишься, — повторил Эндрю. Голос его был ровным, как лезвие меча. — Не знаю почему. Не знаю зачем. Но это факт. — Ваше величество, я... — Ты кицуне, — перебил Эндрю. — Я знаю. Ты пришёл убить меня. Я знаю. Ты ищешь свою сестру. Я знаю. Я знаю всё. — Тогда... — голос Накамуры дрогнул впервые. — Тогда почему я ещё жив? Эндрю встал. Подошёл к нему вплотную. Посмотрел сверху вниз. — Потому что я не хочу тебя убивать, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты остался. — Это безумие, — прошептал Накамура. — Я знаю. — Ты император. Ты должен... — Я должен только то, что хочу сам, — перебил Эндрю. — А я хочу, чтобы ты каждый день приносил мне чай. И врал. И смотрел на меня своими голубыми глазами. Накамура смотрел на него. Его хвосты дрожали под кимоно. Уши прижались к голове. — Ты говоришь это так, будто я уже не могу уйти, — сказал он. — Ты не можешь, — сказал Эндрю. — И я не могу тебя отпустить. Мы в ловушке, лиса. Я не знаю, кто её создал. Но я не хочу из неё выбираться. Он развернулся и ушёл, оставив Нила стоять на веранде с остывшим чаем. А вечером, когда они встретились снова, Эндрю посмотрел на него и понял окончательно. Это не просто симпатия. Это не просто одержимость. Это любовь. Та самая, которую он считал выдумкой поэтов и слабостью дураков. Она пришла к нему в обличье рыжей лисы с голубыми глазами и лживым именем. И он не хотел от неё избавляться. --- — Я врал, я кицуне, — сказал Нил в ту ночь, когда пришёл в покои императора без маски. — Убей меня. Но сначала скажи, где моя сестра. Эндрю сидел на циновке, перебирая чётки. Он даже не вздрогнул. — Я знаю, — сказал он. — Ты... что? — Я знаю, что ты кицуне. В первый же день. Твои уши дрожали, когда ты кланялся. Нил попятился. Его рука потянулась к поясу, где под кимоно был спрятан короткий клинок. — Ты убил мою сестру, — прошептал он. — Я чувствую её запах на твоих руках. — Твоя сестра жива, — Эндрю отложил чётки и поднялся. — Она в храме на восточном холме. Я не убиваю кицуне. — Ты объявил охоту! — крикнул Нил. — Ты казнил двенадцать! — Я казнил тех, кто нападал и убивал людей, — спокойно ответил Эндрю. — Тех, кто крал детей, насылал болезни, обманывал купцов. Твоя сестра невиновна. Я держу её в храме, потому что она единственная, кто может рассказать мне правду. — Какую правду? Эндрю сделал шаг вперёд. Нил — назад. Их разделяла всего одна циновка. — Правду о том, — император наклонил голову, и в его светлых глазах зажглось что-то, похожее на огонь, — почему я не могу тебя убить. Тишина. Слышно было, как в саду шуршит бамбук и сакура. — Ты... — Нил сглотнул. — Ты император. Ты можешь всё. — Я могу приказать казнить тысячу человек, — согласился Эндрю. — Я могу сжечь город, уничтожить провинцию, стереть с лица земли целый род. Но я не могу заставить свою руку подняться на ТЕБЯ. Он замолчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Ты проклял меня, лиса, — сказал он наконец. — Или это древняя магия. Или я сошёл с ума. Но с того самого мгновения, как ты вошёл с этим дурацким подносом, я не могу думать ни о чём, кроме цвета твоих чертовых глаз. Нил замер. Он знал это чувство. Кицуне называли его «нитью судьбы» — когда двое, неважно, люди или звери, связаны так крепко, что даже смерть не может их разлучить. Он думал, что это легенда. Детские сказки, которыми пугают наивных лисят. Но сейчас, глядя в лицо самого жестокого императора в истории Японии, Нил понял: легенды не врут. — Я не проклинал тебя, — прошептал он. — Это ты... ты призвал меня. Своим одиночеством. — Что? — Твоя душа кричала так громко, что я услышал её за тысячу ри, — Нил сделал шаг вперёд. Теперь их разделяла только ладонь. — Я думал, что иду искать и спасать сестру. Но на самом деле я шёл к тебе. Эндрю смотрел на него сверху вниз. В его глазах метались тени — недоверие, ярость, страх. И что-то ещё. Что-то, чего Нил никогда не видел в людских глазах. Надежда. — Ты лжёшь, — сказал император, но его голос дрогнул. — Да, — кивнул Нил. — Всегда. Но не сейчас. Он поднял руку и коснулся лица Эндрю — осторожно, как касаются раненого зверя, боясь, что тот укусит. Но император не укусил. Он закрыл глаза и выдохнул так, будто всю жизнь не дышал. — Если ты обманываешь меня, — прошептал Эндрю, — я убью тебя. Медленно, мучительно. — Если я обманываю тебя, — так же тихо ответил Нил, — ты убьёшь меня раньше, чем я успею сказать «прости». Лунный свет упал на их фигуры. Три хвоста — лисы. Два сердца. Два одиночества, нашедшие друг друга в древней столице, пропахшей кровью и цветами сакуры. Эндрю не поцеловал его. Он не умел. Вместо этого он сжал пальцы Нила в своих и прижал их к своей груди — там, где под кимоно билось сердце. — Останься, — сказал он. — Это приказ. — А если я не подчинюсь? — Тогда я изменю закон. И сделаю неповиновение императору самым страшным преступлением. Нил рассмеялся. В первый раз за много лет. И эхо его смеха разнеслось по коридорам дворца, пугая стражу и будя птиц в саду. А где-то на восточном холме, в храме, заваленном свитками, его сестра открыла глаза и улыбнулась. Она чувствовала нить, которая связала её брата с человеком. И знала, что эта нить не порвётся. Даже если весь мир встанет против них.