«Моногатари о трёх хвостах, золотой короне и чае, который остыл от поцелуя»

Император Эндрю Миньярд умер на семьдесят втором году жизни. Не от болезни. Не от меча. Не от яда, который подсыпали придворные (а подсыпали, и не раз — его лиса чуяла отраву за версту). Он умер от того, что его сердце, запертое за семью печатями всю жизнь, наконец научилось биться ровно. И — перестало. Это случилось весной, в пору цветения сакуры. Лепестки падали на веранду, где они с Нилом сидели тридцать лет подряд. Эндрю держал в руках чашку чая — того самого, который теперь всегда пил холодным, потому что тёплый напоминал ему о первой встрече, а тёплый он пить не умел. — Сегодня хороший день, — сказал Эндрю. Голос его был тихим, но спокойным. — Небо чистое. Сакура цветёт. И ты снова не зачесал хвосты. — Я никогда их не зачёсываю, — ответил Нил. Он сидел рядом, положив голову на плечо императора. Его хвосты — всё ещё три, всё ещё рыжие, с белыми кончиками — лежали на полу, усыпанном розовыми лепестками. — Врёшь. — Не сейчас. Они замолчали. В саду пела птица — та самая, что пела каждую весну. Где-то в лесу выли лисы — их семья, их народ, их древняя магия. — Мне страшно, — сказал Эндрю. — Ты никогда не боялся, — ответил Нил. — Я боялся одного. Что оставлю тебя одного. Нил поднял голову и посмотрел на него. За тридцать лет лицо Эндрю изменилось: появились морщины, волосы стали совсем белыми, темные глаза стали чуть светлее. Но взгляд остался тем же — ледяным, цепким, полным любви, которую он так и не научился называть по имени. — Ты не оставишь меня одного, — сказал Нил. — Мы связаны. Помнишь? — Помню. — Тогда закрой глаза. Эндрю закрыл. — А теперь открой. Он открыл. И увидел не сад, не веранду, не падающую сакуру. Он увидел бесконечное поле — золотое, как шерсть лисы, и небо такого же цвета, как глаза Нила в тот день, когда они встретились. — Где мы? — спросил Эндрю. — Между, — ответил голос. Не Нила — другой, старший, женский. — Между жизнью и смертью. Между землёй и небом. Между тем, что было, и тем, что будет. Мисаки стояла вдалеке — молодая, как в день их знакомства, с двумя хвостами и серебряными колокольчиками. Она улыбалась, но в её улыбке была грусть. — Ты пришла попрощаться? — спросил Эндрю. — Я пришла сказать, что ритуал сработал, — ответила она. — Вы связаны. Но связь эта... не такая, как вы думали. — Какая? — спросил Нил. Он появился рядом с Эндрю — такой же молодой, как тридцать лет назад, потому что кицуне не стареют. — Вы будете искать друг друга, — сказала Мисаки. — В каждой следующей жизни. И находить. Но помнить — не будете. — То есть, — голос Эндрю стал жёстким, — я умру, перерожусь, встречу его — и не узнаю? — Ты узнаешь, — ответила Мисаки. — Но не помнить. Твоя душа будет помнить. Твоё тело — нет. Ты будешь чувствовать, что этот человек — твой. Но не будешь знать почему. — Это жестоко, — сказал Нил. — Это жизнь, — ответила сестра. — Вы хотели быть вместе навсегда? Вот ваше навсегда. Бесконечное возвращение. Бесконечное узнавание. Бесконечное падение друг в друга — каждый раз заново. Поле начало таять. Золотая трава превращалась в лепестки сакуры, небо сворачивалось в свиток, а Мисаки становилась всё прозрачнее. — Прощайте, — сказала она. — До встречи. В следующей жизни. --- Часть вторая: Трон без императора Во дворце оплакивали императора семь дней. На седьмой день, когда тело Эндрю Миньярда предали огню, как требовала традиция, Нил исчез. Никто не знал, куда он ушёл. Одни говорили, что вернулся в горы, к лисам. Другие — что умер следом, потому что не смог жить без своего императора. Третьи — что он так и остался сидеть на веранде, и его хвосты срослись с деревом, превратившись в цветущую глицинию. Правду знала только Мисаки. Она стояла на холме, глядя на дым, который поднимался от погребального костра. В её руках был свиток — тот самый, с ритуалом. — Глупые, — сказала она ветру. — Вы думали, что навсегда — это про счастье. А навсегда — это про боль. Она развернула свиток и прочитала последнюю строку — ту, которую не показывала им перед ритуалом: «Связанные кровью и правдой обречены встречаться вновь. Но каждая встреча будет стоить им памяти. Они не узнают друг друга. Только почувствуют. И этого достаточно». Мисаки свернула свиток и убрала его в рукав. — Никогда не достаточно, — сказала она. И ушла в лес. --- Часть третья: Чайная церемония через триста лет Говорят, что если прийти в старый храм на восточном холме в новолуние, можно увидеть странную пару. Один — Широкоплечий, светловолосый, с лицом, вырезанным из льда. Он сидит на веранде и смотрит в сад, где уже триста лет не растёт бамбук и не цветёт сакура — только дикая слива и папоротник. Другой — рыжий, с ярко голубыми глазами и тремя хвостами, которые он прячет под старым кимоно. Он подаёт чай. Всегда холодный. Они не разговаривают. Они просто сидят рядом и смотрят, как луна поднимается над горами. Если спросить их, кто они, светловолосый ответит: — Не знаю. А рыжий улыбнётся и скажет: — Мы просто ждём. — Чего? — Следующего раза. Луна заходит за облако. Когда она выходит снова — веранда пуста. Только две чашки на полу. И одна из них — ещё хранит тепло. --- Часть четвёртая: То, что остаётся В императорском архиве хранится свиток, который никто не может прочитать. Он написан на древнем языке, который забыли даже монахи. На нём нет печати императора, нет даты, нет имени автора. Только один иероглиф на обороте: «狐» — кицунэ. Если долго смотреть на этот свиток, начинают мерещиться голоса. Один говорит: — Я не умею просить. Второй отвечает: — Я знаю. Первый говорит: — Останься. Второй отвечает: — Навсегда? Первый молчит. Но если прислушаться — можно услышать, как он улыбается. Хранители архива клянутся, что по ночам свиток светится — слабым серебряным светом, похожим на лунный. И что от него пахнет лисой и императором. А значит — пахнет правдой.