«Моногатари о трёх хвостах, золотой короне и чае, который остыл от поцелуя»

Свадьбу назначили на день летнего солнцестояния — самый магический день в году, когда грань между мирами истончается, а кицуне танцуют в лесах до рассвета. Никто в Японии никогда не видел ничего подобного. Эндрю настоял, чтобы церемония прошла не во дворце, а в том самом храме на восточном холме — где они связали свои судьбы кровью и правдой. Храм заново отстроили за месяц: вместо старых, почерневших досок поставили новые, из светлого кипариса, а крышу покрыли медью, которая горела на солнце как огонь. — Ты уверен? — спросил Нил за день до свадьбы. Они сидели на веранде его покоев — теперь у него были отдельные покои, но он почти никогда ими не пользовался. — Если мы проведём церемонию в храме, все увидят, что это не просто политический брак. — Ты же ненавидишь, когда на тебя смотрят. — Я ненавижу, когда на меня смотрят как на императора, — поправил Эндрю. — Завтра на меня будут смотреть как на твоего мужа. Это другое. Нил хотел съязвить, но не смог. Потому что в глазах Эндрю горел тот самый огонь — тёплый, живой, который появлялся только кога они оставались вдвоём. — Ты становишься сентиментальным, — сказал Нил вместо этого. — Ты заразил меня, — ответил император. — Это проклятие кицуне. — Нет, — Нил улыбнулся и коснулся его щеки. — Это любовь. Но ты прав. Симптомы похожи. --- Утро солнцестояния выдалось ясным и жарким. Небо было синим-синим, ни облачка — будто сами боги решили посмотреть на это представление. Птицы пели так громко, что заглушали даже барабаны, которые били у ворот храма с рассвета. Гостей было немного — по настоянию Эндрю. Только те, кому он доверял. А доверял он, как выяснилось, всего пятерым: Мисаки (разумеется), старому военачальнику, который не участвовал в заговоре, трём слугам, которые служили ему с детства, и... Кевину Дэю. — Кто это? — спросил Нил, когда увидел высокого темноволосого мужчину с кислым выражением лица, который стоял в углу храма и сверлил взглядом всех подряд. — Мой советник по военным делам, — ответил Эндрю. — Он не умеет улыбаться. Не обращай внимания. — Почему он смотрит на меня так, будто я украл его любимый меч? — Потому что ты украл его любимого императора, — Эндрю пожал плечами. — Он привыкнет. Нил хотел спросить, при чём здесь клюшка, но не успел — потому что Мисаки вышла в центр храма и подняла руки. — Встаньте в круг, — сказала она. Круг был начерчен на полу храма — не красный и чёрный, как в прошлый раз, а золотой. В центре круга горел небольшой костёр — священный огонь, который Мисаки разожгла своими хвостами. — Сегодня, — сказала она, — вы не будете клясться в верности. Вы не будете обмениваться чашами сакэ. Вы не будете произносить пустых слов, которые говорят на всех свадьбах. — А что мы будем делать? — спросил Эндрю. — Вы будете молчать, — ответила Мисаки. — И смотреть друг на друга. Магия сделает всё сама. Нил и Эндрю встали напротив друг друга — по разные стороны костра. Их разделяло всего три шага, но эти три шага казались Нилу целой жизнью. — Смотрите, — сказала Мисаки. Они смотрели. Нил смотрел в глаза Эндрю — темные, как смоль, но теперь в них не было льда или злобы. Там был он. Весь. От рыжих волос до кончиков хвостов, которые сегодня были распущены и украшены серебряными лентами. Эндрю смотрел на Нила — В голубые глаза, на его веснушки, на его шрамы, на его уши, которые нервно подрагивали. Он смотрел так, будто видел его впервые. И в то же время — будто знал его тысячу лет. Костер вспыхнул ярче. И Нил почувствовал, как магия поднимается из земли — не грубая, как в прошлый раз, а мягкая, тёплая, как материнское объятие. Она обвила их обоих, сплела в один клубок, и на мгновение Нил перестал понимать, где заканчивается он и начинается Эндрю. — Теперь вы мужья, — сказала Мисаки. — Не император и его фаворит. Не человек и кицуне. А мужья. Равные. Навсегда. Огонь погас. Нил сделал шаг вперёд — и упал прямо в объятия Эндрю, потому что ноги его не держали. Император поймал его — крепко, надёжно, как будто держал всю жизнь. — Я же говорил, — прошептал Эндрю ему в ухо. — Никаких длинных речей. — Заткнись, — ответил Нил, улыбаясь в его плечо. — Ты испортил церемонию. — Я сделал её лучше. Они поцеловались — перед костром, перед Мисаки, перед Кевином, который всё ещё сверлил их взглядом, перед всем миром, который, казалось, замер на мгновение, чтобы посмотреть на двух безумцев, посмевших нарушить все законы. Где-то в лесу завыли лисы. — Это наши, — сказала Мисаки, улыбаясь. — Они приветствуют нового члена семьи. Эндрю поднял голову и посмотрел в сторону леса. — У меня теперь есть лисья семья? — спросил он. — У тебя теперь есть всё, — ответила Мисаки. — Береги это. --- После церемонии был пир. Неофициальный, без придворных, на веранде храма. Мисаки принесла сакэ, который хранила в горах тридцать лет, и все пили из одной чаши — даже Кевин, который сначала отказывался, а потом напился и начал рассказывать о том, как он мечтал построить величайшую армию в истории Японии. — Ты пьян, — сказал ему Эндрю. — Я трезв как стёклышко! — возразил Кевин, падая лицом в рисовую лепёшку. — Он мне нравится, — сказал Нил, наблюдая за этим зрелищем. — У него нет фильтра. — У него есть только одержимость, — поправил Эндрю. — Но да, он безобиден. Поздно ночью, когда гости разошлись, а Мисаки ушла танцевать с лисами в лес, Нил и Эндрю остались одни в храме. — Ты устал? — спросил Нил. — Я всегда устал, — ответил Эндрю. — Но сегодня — хорошая усталость. Они лежали на циновке, глядя в открытую крышу храма на звёзды. Ни одного облака. Миллиарды огней, которые смотрели на них сверху. — Знаешь, — сказал Нил, — я никогда не думал, что доживу до свадьбы. — Я тоже, — ответил Эндрю. — Думал, что умру молодым. В лесу. С пробитой грудью. — Я думал, что умру старым, — сказал Эндрю. — Но одиноким. На троне. И никто даже не заметит, что меня не стало. — А теперь? — А теперь, — Эндрю повернулся на бок и посмотрел на Нила, — я хочу жить. Как можно дольше. С тобой. Нил поцеловал его — легко, почти невесомо. — Долго и счастливо? — спросил он. — Не гарантирую счастливо, — ответил Эндрю. — Но долго — да. Они заснули под звёздами, в храме, где когда-то пролили кровь и сказали правду. И снилось им одно и то же: рыжий лес, серебряная луна и двое, идущих по тропе рука об руку.