(Не)Великолепный век

Иллиана

– Что? Никуда я не пойду! Вы все умом тронулись что ли?!  Иллиана вздохнула и пробормотала что-то вроде: «Святой Аэриян, спаси мою голову!», приложила ладони к лицу, чтобы зачитать короткую молитву, и только после этого вновь обратила свое внимание на недовольного омегу, что вжался в стену и даже не потрудился подняться с подушек.  – Никто не спрашивал твоего желания, Илья. Я здесь, чтобы подготовить тебя к хальвету, как было велено Старшей госпожой, – женщина говорила терпеливо и медленно, будто перед ней сидел не двадцатилетний юноша, а маленький ребенок, только-только осваивающий тарсианский язык.  – Не могла Старшая госпожа такое повелеть! А ну отведите меня к ней! Я сам спрошу.  Иллиана вздохнула еще громче, молитва снова сорвалась с ее губ, но звучала она вовсе не как обращение к высшим силам, скорее как ругательство. Ее натруженные за годы службы во дворце руки посильнее сжали простынь, которую она сорвала с несносного златовласого юноши, а брови оказались сведены к переносице. Илью же это ничуть не смутило – он и пальцем не пошевелил, чтобы подняться, как было сказано, только сложил руки на груди и недовольно засопел. Выбившаяся из копны волосы кудряшка спала на лоб.  – Конечно, господин, прямо сейчас же устрою вам аудиенцию со Старшей госпожой. Она ведь весь день мается, бедняжка, слоняется по своим покоям в ожидании, пока ее посетит ваш светлый лик, – проворчала Иллиана и подошла к юноше ближе, наступая туфлями на застеленный матрас, чтобы схватить паршивца за руки и резким движением поднять на ноги.  – А ну быстро в баню! И если разольешь хоть один кувшин воды, накажу отхлестать по пяткам, ясно? – Иллиана устала. Она уже не молода, она старшая калфа в гареме, и у нее куча дел и без этого нахального ладолийца, чтоб его глупую голову! Это ж надо такое выдумать! Отказаться идти на хальвет к государю! Требовать аудиенции со Старшей госпожой! Еще чего этому рабу подать на блюдце с золотой каемкой? Может, простая вода его не устраивает на ужин? Вино велит подавать молодой господин? Тьфу!  – И как же я тогда пойду на хальвет? – ухмыльнулся омега и изящным движением заправил прядь волос. Это заставило Иллиану вспомнить, что стоявший перед ней юноша действительно был омегой, предназначен природой для любви и ласки альфы, для вынашивания потомства, а не для того, чтобы скалить зубы служкам, младшим калфам и веселить других наложниц всякими глупостями.  Иллиана смягчилась, но Илье это показывать не была намерена.  – До покоев государя донесут. А там тебе стоять не придется, – и она даже не лукавила! Она действительно так думала на случай, если этот ладолиец начнет буянить в бане.  – Я никуда не пойду, – вздернув острый нос, сказал Илья и снова сложил руки на груди.  Иллиана швырнула простынь ему под ноги и развернулась на пятках, зашагав к прохожей части общей спальни наложниц, что стояли как мышки, выстроившись в ряд, и делали вид, будто не подглядывали с особым любопытством за развернувшейся картиной.  – Стража! – крикнула Иллиана. Двое стражников тут же поспешили на зов главной калфы. – Возьмите его под рученьки и в баню.  – Иллиана, нет! Я никуда не пойду! – кричал Илья, убегая по чужим постелям от стражи.  Девушки завозмущались варварскому отношению к их подушкам и простыням. Другие же не в силах сдержать смех хихикали, неловко прикрыв рты ладонями. Илья тоже хохотал и вопил во весь голос, только успевая сверкать пятками! Да еще и бросаться в стражу подушками! Пух и перья разлетелись в разные стороны! Что за переполох в гареме на ночь глядя устроил этот паршивец?!  – Ну ты у меня попляшешь, маленький негодник! Я прикажу запереть тебя в темнице! – Иллиане оставалось лишь беспомощно наблюдать за хаосом, образовавшимся посреди гарема, и недовольно пыхтеть. В глубине души она улыбалась.  Давно в этом дворце не было слышно столько смеха. Давно она не встречала кого-то столько озорного как этот златовласый юноша. Все омеги оказывались здесь не по доброй воле. Все были украдены во время набегов янычар на пограничные городишки и села. Всем пришлось забыть про семью и малую Родину. Илье же терять было нечего, поэтому происходящее вызывало у него веселье, и тогда он сам делился этим чувством с остальными, то напевая забавные песенки во время уборки, то подначивая девушек играть в догонялки во время прогулки в саду, то рисуя какое-нибудь непотребство во время уроков живописи. Иллиана прикипела душой к этому юноше. Она хотела, чтобы его пятилетний срок обязательного нахождения в гареме поскорее истек и тогда его бы выдали замуж за хорошего господина из города, может, за купца, может, даже за министра. Старшую госпожу, мать Его Величества, Илья очаровал своей улыбкой и светящимися глазами так же быстро, как и всех остальных, поэтому Иллиана была уверена, что омегу ждало хорошее будущее. Старшая госпожа позаботилась бы об этом с особым вниманием.  – Что здесь происходит?  И в один миг все веселье растворилось в воздухе, все звуки стихли. Илья остановился посреди чужой постели и застыл с очередной подушкой в руке, которую вот-вот собирался бросить в стражника.  Иллиана зажмурилась и быстро развернулась к говорившему лицом, склоняя голову и чуть сгибая колени в поклоне.  – Госпожа, – поприветствовала она Роуз, единственную постоянную наложницу государя.  – С каких пор рабам позволено так себя вести в гареме?  Роуз переступила через порог, заходя в общую спальню. Ее голос был холоден, а выражение лица – суровым. Она уже переоделась в ночную одежду, волосы были заплетены в тугую аккуратную косу, от кожи пахло розами, наверняка из-за умывания розовой водой.  Наложницы склонили головы. Иллиана надеялась, что Илья – тоже.  Любимица государя остановилась прямо перед ней и выжидающе смотрела на главную калфу.  – Не позволено, госпожа.  – Тогда в темницу его до утра. Разве я должна объяснять правила гарема тебе, Иллиана? – Роуз недовольно взмахнула рукой, отдавая приказ стражникам. Широкий рукав переливающегося в свете зажженных свечей халата из черной атласной ткани красиво рассек воздух.  – Госпожа, нельзя его в темницу.  Иллиана была не молода, она служила в гареме еще тогда, когда Старшая госпожа ходила с бременем под сердцем. Она видала разных девушек в этих стенах, знавала всех сестер покойного государя, и каждая из них была на редкость неприятной особой, властной и высокомерной. Однако ни одна из этих женщин не вызывала того странного ворочающегося ощущения в груди, как это делала Роуз.  – Вы здесь все с ума посходили?! Перечить мне вздумала? – Иллиана потупила взгляд, стоило Роуз подойти к ней еще ближе и почти нависнуть, придавливая к полу своей аурой и горченым запахом.  – Как можно, госпожа. Нельзя его в темницу, потому как готовится к хальвету омега. Старшая госпожа приказала.  Роуз застыла. Потом сделала шаг назад. Иллиана заметила, как полы ее халата, расшитого золотыми нитями, лизнул подол ее собственного одеяния, конечно же, не столь дорогого.  – Хальвет? Этот омега?  – Да, госпожа.  Иллиана украдкой взглянула на девушку, что стояла рядом. Ее красивое тонкое лицо было искажено гневом и недовольством. Иллиану это совсем не удивило. Роуз была единственной женщиной государя с момента восшествия его на престол. Считалось огромной честью оказаться в покоях Его Величества хотя бы раз, задержаться в них на несколько ночей – невиданный подарок судьбы, а уж стать единственной госпожой, вхожей в личные покои правителя, что-то неслыханное. Может, так бы и продолжалось до конца дней, если бы во дворце появился наследник. Однако за два года регулярных встреч Роуз и государя ее цикл не был прерван новой жизнью, поселившейся внутри, а живот оставался плоским.  Иллиана понимала, что вхождение нового омеги в покои государя – лишь вопрос времени. Династия не могла так рисковать. Смута. Хаос. Даже гражданская война. Вот, что ждало страну без прямого наследника престола. Роуз не была глупой, она тоже это понимала, но, вероятно, надеялась, что у нее еще есть время. Однако Старшая госпожа и без того ждала слишком долго.  – Тогда вам нужно поторопиться. Государь рано отходит ко сну, – наконец, сказал она и, метнув сложный взгляд в сторону Ильи, покинула гарем.  Иллиана выдохнула, развернулась к юноше, все еще державшему подушку, и кивнула ему.  – Пойдем, Илюша. У нас мало времени.  // – Почему противился? – спросила она, поливая омегу горячей водой из кувшина. Рядом уже стоял цветочный отвар для благоухания кожи, им нужно было обмыться в самую последнюю очередь, чтобы аромат впечатался в кожу.  – А ты бы хотела ложиться в постель с незнакомцем? – Илья довольно жмурился и подставлялся под потоки воды. В обычные дни рабы должны помыться быстро и, разумеется, самостоятельно.  – В постель государя хотят лечь все.  – Да-да, что-то я не вижу, чтобы Роуз была такой счастливой после ночей с ним. Мучает ее там, наверное.  Иллиана улыбнулась щелкнула омегу по его острому носу. Тот приоткрыл один глаз и обиженно зыркнул на нее.  – Она несчастна, потому как не может подарить государю наследника. А не потому что он ее мучает.  – А ты откуда знаешь, что не мучает?  – Я знаю Его Величество с малых лет.  – Ого, тебе столько лет?  – Паршивец! – она пробежалась пальцами по ребрам, вызывая чувство щекотки. Илья захохотал и заерзал на месте в попытке уйти от прикосновения.  – И какой он? Красивый хоть? Хотя, конечно, красивый. У Старшей госпожи иного дитя не могло родиться, – продолжил Илья, когда они переместились в специально отведенные покои. Служки помогали Иллиане одевать юношу, прибирать его волосы и наносить масляные духи на шею и запястья. Иллиана выбирала украшения, когда ладолиец заговорил.  – Ты разве его не видел? Тогда, в саду? – она выбрала золотые кольца в уши, скромное ожерелье из белых камней на шею и кое-что еще, остальные варианты приказала вернуть обратно. Служка поклонилась и вышла.  – Мельком. Не запомнил даже ничего.  Когда только-только теплые деньки опустились на Зендар, столицу, наложницам позволили выйти на большую прогулку, обед для девушек также было велено накрыть в саду. Илья уволок из зала для занятий музыкальным искусством маленькую лютню и развлекал девушек игрой на инструменте, которую освоил так быстро, что даже получил похвалу от учителя. Учителем музыки был престарелый омега, испытывающий раздражение от каждого мгновения жизни, и добиться от него похвалы – это… вряд ли на тарсианском придумали такое слово.  Играл Илья задорно, быстро перебирая струны, выпуская из-под пальцев высокий чистый звук. Девушки крутились вокруг него, смеясь и виляя бедрами так, как их научили на уроках танцев. Их руки были подняты вверх, запястья крутились в разные стороны, браслеты позвякивали, добавляя музыке объема. Даже Иллиана поймала себя на том, что сдерживает топот ногой в такт незамысловатой песни.  Через какое-то время Илья запел. Его голос, обычно низкий, хрипловатый и с грубым акцентом, когда он говорил по-тарсиански, так как то не родной язык, в песне зазвучал удивительно мягко и ласково. Пел он на хинди. Иллиана даже подошла поближе к общему веселью, чтобы получше расслышать слова. В Тарсии, и уж тем более в столице, хинди знали многие, так как на нем говорили почти все купцы на главном рынке, а уж уметь торговаться с купцами – жизненно важное умение любого человека, который хотя бы раз слышал что-нибудь про экономию. Но Илья не был тарсианцем, его привезли из Ладолии, Ветрограда, небольшого городка на границе с Тарсией, куда и в жизнь не заманишь ни одного индийца из-за бесконечных холодных ветров. 

Ye kudiyan nashe diya pudiyan

Эти девушки - одурманивающее снадобье

Ye munde gaali de gunde

Эти парни - хулиганы с улицы

Mehndi laga ke rakhna doli saja ke rakhna

Распиши руки хной, укрась свадебный паланкин

Lene tujhe o gori aayenge tere saajana

Красавица, твой любимый придет, чтобы забрать тебя

Sehra saja ke rakhna chehra chhupa ke rakhna

Повесь цветочную гирлянду, спрячь лицо

Yeh dil ki baat apne dil mein daba ke rakhna

Все слова что на сердце, в сердце же и сохрани

Ud ud ke teri zulfein karti hain kya ishaare 

Что за намек подают твои развевающиеся кудри?

Dil tham ke khade hain aashiq sabhi kavaaren

С замиранием сердца все твои поклонники стоят, собравшись вместе

Chhup jaaye sare kudiyan ghar mein sharam ke maare

Все девушки притихли, затаились по домам, сгорая от стыда

Gaaon mein aa gaye hain pagal shahar ke saare

С тех пор как в деревню явились сумасшедшие городские парни

Nazrein jhuka ke rakhna daaman bacha ke rakhna

Потупи взор, блюди свою честь

Lene tujhe o gori aayenge tere saajana

Красавица, твой любимый придет, чтобы забрать тебя

Иллиана знала эту песню! Ее пели на всякой индийской свадьбе! Ей приходилось не раз бывать на подобного рода торжествах как старшей калфе, наставнице девушек, отданных замуж за купцов после того, как они пробыли в гареме и не были приглашены государем на хальвет.  Наложницы пустились в пляс, подпевая повторяющимся и не особо сложным словам, явно не владея чужестранным языком. Девушки начали хлопать в ладоши в такт музыки, когда стражники нарушили идиллию, завопив: «Дорогу! Его Величество государь!». Все тут же прекратили веселиться и выстроились в одну линию, склонив головы и присев в поклоне. Иллиана поступила так же. Когда государь подошел к ней, она подняла голову. Было удивительно видеть мужчину в том, кого она знала еще розовощеким младенцем с вечно перекошенным в плаче ртом. Сейчас Его Величество всегда серьезен, однако в глазах цвета заморского шоколада она еще могла разглядеть мальчика, которого любила как собственного сына.  – Иллиана, – в знак приветствия кивнул ей он.  – Государь, – ответила она и посмотрела за его плечо. – Госпожа, – Роуз повторила ее движение.  – Все ли готово к празднику весны?  – Еще несколько приготовлений, но я внимательно слежу за тем, чтобы все было выполнено в срок.  – Хорошо, – он оглянулся, проходясь взглядом по выстроившимся девушкам и задерживая взгляд на Илье, что держал в руках лютню. Иллиана не боялась государя, он никогда не давал повода для этого, демонстрируя исключительное добродушие и справедливость. Она даже не знала, мог ли гнев вовлечь его в свои путы. Поэтому ее сердце было спокойно. Хотя устроенное омегами представление было не по правилам, наказание бы точно не последовало. – Я так понимаю, с музыкальным сопровождением все улажено?  Иллиана подавила желание рассмеяться, услышав в голосе правителя легкую улыбку.  – Талантливые омеги, государь.  – Это хорошо. Талантливые омеги, хорошие учителя, – проговорил он, продолжая смотреть на Илью. Стоявшая рядом Роуз плохо скрывала недовольство. – Пожалуй, не будем никого смущать своим взором.  – Государь, – снова поклонилась Иллиана. – Госпожа.  Когда Его Величество скрылся за высокими кустами роз, девушки тут же принялись шептаться о господине, его красоте и серьезном взгляде. Иллиана покачала головой. Хоть что-то не менялось.  Илья же тогда остался безучастен. Оставшееся до обеда время он сидел у дерева и бренчал на своей лютне, глядя как будто в пустоту.  Иллиана из настоящего подошла к омеге, облаченному в свободные брюки из легкой ткани молочного цвета, спальную, но нарядную блузу со струящимися рукавами, не доходящую до кромки брюк – живот оставался открытым, и халат. Его кудри зачесали назад, выправив лишь несколько дразнящих прядей. Сережки уже вдеты в уши. Иллиана держала в руках ожерелье. Ее взгляд остановился на тонкой веревке, потемневшей от влаги, и маленьком почерневшем распятии.  – Сними крест, – рабов не заставляли принимать аэриянство. Государь посчитал, что в том нет никакой нужды, ведь, если человек хорошо выполняет свою работу на благо Тарсии, какое имеет значение, кому он молится о благополучии своем и своего дела, а если выполняет плохо, то и вовсе нет никакого дела до столь духовно обездоленного.  – Нет, – тут же возразил Илья и поднял голову, расправив плечи. Его фигура была совсем не омежьей – плечи широкие, руки большие и натруженные, живот не мягкий, а рельефный.  – Илья, – Иллиана вздохнула. Времени оставалось немного. Сил было еще меньше. Тратить их на пустую болтовню не хотелось.  – Это мамино. Я не могу снять.  – Государь может оскорбиться.  – Я ему все объясню. Если он такой справедливый, как вы все тут рассказываете, он поймет. Или отошлет обратно в гарем. У меня нет желания оказаться в его постели.  – Святой Аэриян! – пробормотала Иллиана и обошла юношу, чтобы вдеть маленький язычок в колечко и закрепить колье на шее. Шнурок и распятие все портили, но заставить этого паршивца снять вещь она все равно не сможет – добровольно он ей не подчинится, кричать она не хочет, да и совестно как-то, все-таки единственное напоминание о матери. Иллиана сама росла сиротой, и ей бы несомненно хотелось иметь хотя бы что-то, что напоминало бы о том, что она кому-то нужна, кто-то ее любит. Или была нужна. Или любил.  – Так часто упоминаешь в суе, – как ни в чем не бывало поддел ее Илья. Тут уж женщина не стерпела и шлепнула его по заднице. – Ай!  – Мгновенное возмездие за насмехательство над старшими, – чопорно проговорила она и сделала несколько шагов назад, чтобы оглядеть омегу.  – И как я выгляжу? – потирая заднюю часть бедра, спросил юноша.  Иллиана ухмыльнулась. – У государя есть ровно три секунды на то, чтобы заинтересоваться тобой.  – Почему три секунды? – Потому что затем ты откроешь свой рот и ляпнешь такую чушь, что наверняка отправишься не в теплые постели, а в холодную темницу.  Илья моргнул несколько раз, потом закатил глаза. Иллиана засмеялась и велела выдвигаться в сторону государевых покоев.  //

Шейн

Этот день забрал все его силы. Шейн настолько устал читать бесконечные страницы совместного отчета двух министерств – сыскного и внутренних дел – что уже хотел лезть на стену. Но он не мог позволить себе отвлечься на что-то кроме сна и смерти очевидно, потому как завтра днем собирался большой совет министров и главный вопрос для обсуждения – взяточничество уже бывшего министра военных дел. На одной части стола из темного дерева лежали многостраничные подшитые тома с итогами внутреннего расследования, а на другой один тоненький пожелтевший листик – указ о казни.  Уголовный закон предписывал одну-единственную меру наказания за предательство народа и своего правителя – смерть через повешение. Шейн это знал. Всегда знал. И всегда надеялся избежать момента, когда предстоит поставить свою скромную, скрюченную подпись в углу. Всего лишь один росчерк – и человеческая жизнь прекратит свое течение, оборвется, как будто очередной, ничем не примечательный листок дерева.  Шейн просидел за документами большую часть дня и все равно не успевал закончить к утру. Вероятно, если он положит на это дело всю ночь, тогда да, но какой в том прок, если с восходом солнца в голове не будет ничего кроме звона усталости и желания отдаться власти сна? К тому же матушка пожелала, чтобы эту ночь он провел не один. Поначалу государь не придал ее уверенному тону значения, потому как с Роуз ему было хорошо. Они ладили, она так искусно делала вид, будто его скучные рассказы гнусавым монотонным голосом ее интересуют, что Шейн порой даже позволял себе в это поверить. Хотя нет никаких шансов, что молодой девушке захочется слушать все то, чем занимается правитель государства. Это вовсе не интриги и масштабные планы по завоеванию территорий, а рутинные перебирания бумажек, попытки собрать сотни тысяч дел в единую картину и придумать такое решение, которое не разрушит экономику и не ополчит против него элиту, купечество или крестьян. И это совершенно неинтересно. Это скучно и тяжело. А потому и сам Шейн скучный и тяжелый на подъем альфа, устающий настолько, что даже на интимные ласки его не хватает, поэтому большую часть хальветов Роуз она засыпает в государевой постели одна, будучи не тронутой. Те разы, которые у них были, не привели к образованию бремени в ее животе. Это огорчало и саму Роуз, и маму. Нет наследника – нет будущего. И это отнюдь не вдохновляло совершать подвиги в постели, а совсем наоборот – лежало мертвым грузом на его и без того напряженных плечах.  В юности, во время прохождения службы в Первом столичном полку, самом элитном полку, Шейн частенько становился невольным слушателем разговорчиков альф. Он не знал, привирали ли они о масштабах своих похождений, дабы покрасоваться друг перед другом, или всерьез в их руках побывало столько омег, но в любом случае Шейн чувствовал себя неуютно. Его первый раз произошел в столь раннем возрасте, что даже стыдно признаться – никто ничего ему не объяснил перед тем, как подослать в покои одну из наложниц отца, чтобы та показала и научила его всему. Это был самый ужасный вечер в жизни Шейна. Так униженно он себя не чувствовал никогда. Однако девушка не стала губить его перед отцом и, видимо, отозвалась о нем как о страстном и жадным до ласк любовнике, иначе не объяснить, почему отец был им доволен. После смерти отца Шейн позаботился, чтобы эту женщину выдали замуж за хорошего, обеспеченного человека, чтобы ее жизнь была устроена.  О том, что на хальвет к нему придет не Роуз, Шейн узнал от слуг, когда те принесли новый спальный костюм.  – Для особенного омеги, государь, – склонив голову, ответил слуга на немой вопрос в глазах Его Величества.  Тогда все встало на свои места. Шейн не хотел отказывать матушке, поскольку такой разговор неминуемо привел бы к ссоре, поэтому только поджал губы и вернул все свое внимание документам. Очередная разочарованная им омега, которой придется достать все свои актерские навыки, чтобы не показать этого ему, ведь нельзя быть недовольным государем, да? Даже если государь подобен камню. И отнюдь не в сексуальном смысле.  – Ваше Величество, Иллиана-калфа пожаловали, – сказал стражник, не поднимая глаз.  Пришел.  Шейн махнул рукой и поднялся из-за стола. Его спина закричала от боли после нескольких часов скрюченного положения. Его лекарь будет им недоволен, когда придет с массажем, снова будет роптать на забитые мышцы.  В покои зашел высокий юноша в белом одеянии. У Шейна на мгновение перехватило дыхание, стоило глазам зацепиться за очаровательные завитки золотистых волос. Он знал этого юношу. Именно этот омега играл на лютне и пел чудесную песню на хинди в начале весны. Шейн запомнил его, потому что так много света и радости было вокруг человека. Его голос подобно летнему прохладному ветру разносился по округе, заставляя родиться в груди желанию подойти поближе, примкнуть, сесть рядом и наслаждаться этим ощущением чистоты и райской прохлады. Его пальцы играючи касались струн, как будто не затрачивая никаких усилий, и выпускали на волю высокий звонкий звук. Его глаза искрились, словно снег на солнце. Его родинки горели как и подобает поцелуям большой звезды.  Шейн стоял напротив омеги и разглядывал его всего. Глаза бегали, не зная, где остановиться, как бы не упустить ни одного мгновения его красоты. Он оказался совершенно не готов к тому, кто предстал перед ним этой ночью, кого прислала матушка. Шейн даже позабыл про предписанное поведение – зайдя в покои государя, омега должен пасть на колени и поцеловать конец одеяния Его Величества. Юноша стоял неподвижно, потупив взор, а Шейн и не думал делать замечание. Он был слишком заворожен его линией плеч, широких и сильных, длинными пальцами, рельефным животом, поблескивающим в свете свечей украшением в пупке, и длинными красивыми ногами. Этот омега не был похож на других… не то что бы Шейн видел много омег мужского пола, но из тех, что ему удалось увидеть, никто не мог сравниться с тем, кто стоял перед ним сейчас, даже если они считались более ладными и… правильными (?) в своей красоте, будучи маленькими и тоненькими.  Шейн сглотнул и сделал шаг вперед. Подойдя ближе, он аккуратно взялся за острый подбородок и поднял чужое лицо так, что теперь юноша смотрел на него сверху вниз – он был выше, и Шейну это нравилось. Он совсем не чувствовал себя ущемленным, проигрывая омеге в, казалось бы, важных для альфы качествах – рост, разлет плеч, сила.  – Как твое имя? – он хотел узнать это еще тогда, когда впервые встретил омегу в саду, но стушевался под взглядом Иллианы, можно сказать второй матери, и Роуз. Было бы совершенно бессердечно и подло проявлять интерес к другому на ее глазах.  – Илья.  Сначала Шейн попробовал про себя.  Илыйа.  Илийа.  Илъя.  Илья.  – Илья, – произнес он вслух.  Как нежно звучало это имя. Оно само подобно песне на чужестранном языке.  – Откуда ты? – он догадывался и сам. Ладолия, огромная страна, собравшая в себя, казалось, все проявления природы – и степь, и лес, и песок у большой воды. Шейн никогда не был ни в приграничных городках, ни в столице этого государства. Все, что он знал, он почерпнул из атласов мореплавателей, историй пиратов, которых отец заставлял развлекать его рассказами о путешествиях перед казнью, и карт.  Тарсия не имела договора с Ладолией из-за спора по территории – небольшое поселение около гор было кладезем полезных тяжелому делу металлов. Никто не хотел уступать. При деде Шейна над поселением была установлена совместная опека, но, как водится, никто не хотел особо делиться, а потому споры возникали постоянно. Опека долго не просуществовала.  Вот, что знал про Ладолию Шейн. Мысленно он добавил еще кое-что – степи, леса и пески, смоченные морем, явили миру столь очаровательного юношу, который благодаря судьбе стоял перед Шейном и позволял есть свою красоту глазами. – Ветроград, – коротко ответил омега.  Шейн почувствовал, как мурашки пробежались от шеи до пят из-за плотного, низкого звука чужого голоса. Кончики пальцев закололи.  Он отпрянул и вернулся к рабочему столу.  – Можешь прилечь. Я тебя не потревожу, буду работать тихо.  Шейн сел и опустил голову, чтобы снова и снова пробегать глазами по строчкам текста. Омега стоял неподвижно какое-то время, вероятно, будучи погруженным в размышления о причинах происходящего. Потом все-таки подошел к ложу, забрался на него, лег строго на правую половину, подмял подушку так, чтобы было удобнее, накрылся простыней и прикрыл глаза. Шейн наблюдал за ним, делая занятой вид. Его губ коснулась скромная улыбка, когда юноша взбивал государеву подушку так, для него самое обычное дело – спать в постели Его Величества.  Шейн снова нырнул в перипетии обманного маневра, рожденного мыслью министра военных дел. Читая о том, что Вайер придумал, чтобы сокрыть свое преступление, государь поймал себя на сожалении – он сожалел, что человек с такими мозгами был вынужден оставить службу. Такие люди нужны любому государству. Однако никто не нуждается в предателях, даже в столько умных.  Прошло, наверное, несколько часов прежде, чем появилась острая резь в глазах. Шейн откинул очередной лист бумаги и откинулся на спинку кресла, обитого дорогой тканью. Он поднес руку к лицу и до боли сжал переносицу. Тело выражало явный протест против продолжения работы.  – Хотите загадку? – вдруг раздался голос омеги.  Шейн от неожиданности вздрогнул и уставился на неспящего юношу удивленными глазами.  – Загадку?  – Загадку. Если не сможете отгадать, ляжете спать.  Государь устало усмехнулся. На Зендар уже давно опустились сумерки. Возможно, скоро уже поднимется солнце, Шейну придется начать еще один утомительный, тяжелый день. Ему нужно было или действительно сдаться на поруки сонливости, или отстоять свое право клевать носом и ходить темнее тучи от раздражения. Ни о каких загадках от омеги и речи не шло. У него не было времени на баловство!  – А если отгадаю? – тем не менее спросил он, устраиваясь в кресле поудобнее. Если бы матушка увидела его в таком положении, да еще и перед наложником (!), она… была бы в бешенстве. Но матушки здесь не было. К ее собственному глубочайшему сожалению. Шейн уверен, Старшая госпожа не отказалась бы лично пронаблюдать момент соития, чтобы выяснить, все ли правильно делал ее сын.  Илья приподнялся, но с ложа не слез. Он лишь поставил подушку так, что та теперь стояла у стены, и сел, прислонившись спиной к подушке. Они оказались друг напротив друга.  – Тогда вы загадаете желание.  Шейн улыбнулся. Это было так наивно, а потому без меры очаровательно. Наверное, оттого государю захотелось поддаться порыву и сыграть по предложенным правилам.  – Хорошо. Подавай загадку, Илья.  Илья ухмыльнулся. Шейн жадно впитывал это новое выражение лица. Искра в глазах. Изогнутые губы. Приподнятый уголок. Игра света и теней на лице, украшенном родинкой.  – Что рождается каждую ночь и умирает каждое утро?  Губы Его Величества приобрели форму идеальной окружности. Он рассчитывал на забавные и глупые загадки, которым его учили в детстве учителя. Он думал, может, прибывшим во дворец омегам тоже рассказывают эти загадки, скажем, в перерывах между занятиями по чтению и письму? Шейн не ожидал услышать нечто философское. Его голова отчаянно нуждалась в отдыхе, поэтому мысли текли вяло. Пришлось приложить усилие, чтобы взобраться хотя бы на одну такую волну. Шейн подумал о своих ночах и утрах, о тех из них, что он проводил наедине с самим собой, без Роуз. Он пытался поймать за хвост то неосязаемое нечто, что заполняло собой покои каждый раз, когда он ложился на ту же половину ложа, на которой сейчас сидел Илья, вдыхал полной грудью и прикрывал глаза. Что-то было рядом. Что-то говорило с ним до того мгновения, как явь сменилась грезами. А утром от этого «чего-то» оставался лишь неприятный привкус во рту и жжение в груди.  – Надежда, – вдруг это слово появилось посреди сознания. Все остальные волны разбивались о него.  Шейн не знал, на что надеялся каждую ночь, и не мог сказать, чего лишался по утру, но это тонкое чувство в груди, рождающееся в сумраке, и тяжелое – в рассветных лучах, точно было надеждой. Одной большой и монолитной, оттого не до конца ясной.  Илья улыбнулся и кивнул. Его кудри качнулись.  – Хорошо справляетесь для столько позднего часа, Ваше Величество. Похвала была приятна. Его редко хвалили, намного чаще пытались угодить, а потому бессовестно льстили. Шейн так привык к этому, что искренние слова омеги ударили… нет, примкнули к его бьющемуся сердцу, пристали к нему и не отстранялись, только дарили тепло и приятное чувство присутствия. – Следующая. Что вспыхивает теплом, как пламя, но не пламя? Если человек побежден — оно застывает, а если побеждает — пылает, словно солнце?  Это было легко. Шейн с достоверной точностью знал ответ, потому как не раз испытывал описанное чувство – жар крови. Шейну было всего одиннадцать, когда отец взял его с собой в поход. «Путь крови», – так он назывался. Миссией тарсианцев было заставить булгар испытать первобытный ужас, разорвать их войска на части, чтобы больше ни один черный сапог не переступил границу. Булгары тогда с завидной частотой повадились разорять приграничные деревни, грабить их, уводить омег на свою территорию. Государь терпел долго, спасением булгар был договор о торговле, о котором их послы напоминали всякий раз, когда с них спрашивали за разоренные земли. Но любому терпению приходит конец, если продолжать на нем ездить.  Битва, по словам уцелевших, была ужасающе кровавой. Шейна привезли к полю боя уже под конец, когда местечковые бои еще продолжались, но победитель уже стал очевиден. Шейн видел груды тел, дышал порохом и чужой кровью и понимал только одно – он не хотел никогда в жизни находиться здесь, не хотел видеть чужую кровь и чувствовать, как его собственная горела внутри неприятным жаром, как она бурлила в попытке выкашляться через горло и вытечь через нос.  Это неприглядная часть войны, о которой мало говорили. Намного приятнее было говорить, слагать стихи и песни о том, что было после. Красочные мундиры. Чистые здоровые белые кони. Музыка. Парады. И чувство победы.  Об этом говорили много. О цене победы предпочитали не вспоминать.  – Кровь.  Илья наверняка заметил, как изменился взгляд государя, но благоразумно не стал ничего спрашивать, лишь продолжил их игру. Шейн уже и вовсе позабыл о документах и завтрашнем большом совете.  – Последняя самая сложная, – Шейн кивнул. – Хочешь быть свободным — оно удержит тебя в рабстве, а станешь его рабом — сделает царем?  Шейн понял, что нужно сказать. Любовь. Но он не знал этого чувства, поэтому не посчитал себя вправе говорить ответ.  – Не знаю, – как удивительно, прозвучавшие слова были и ложью, и правдой одновременно.  Илья усмехнулся и чуть наклонил голову вбок. Свет заласкал его лицо.  – Хорошо, что не сказали «сдаюсь». А то я уже придумал дерзость, за которую меня отправили бы спать в темницу.  – И часто ты дерзишь?  – В темнице не был ни разу! – гордо сказал юноша и задрал подбородок. Его длинная шея, украшенная родинками, оказалась открыта для взора. Шейну нестерпимо захотелось подобраться ближе и провести по каждой отметине солнца пальцами, губами, оставить на них свою слюну.  Его Величество качнул головой, избавляясь от морока, захватившего разум.  – Видится мне, заслуга в том не твоя, а терпения старшей калфы.  – Извините, но вам-то откуда знать, государь? Вы не походите на сорванца, который бы проверял ее терпение, – Илья прищурился и наклонился вперед, будто всерьез собираясь отыскать в сидевшем напротив мужчине нечто, что однозначно позволило бы сделать суждение – он тот еще проказник.  Шейн тихо засмеялся.  – Однажды я украл лошадь из конюшни и унесся на ней в город, потому что учитель Лоттерди отчитал меня за никудышную игру на инструменте, – Илья слушал внимательно и с интересом, немного ерзая на месте. Уже давно его истории не слушали так жадно. Возможно, дело в том, что никому он и не хотел их рассказывать? Роуз наверняка с удовольствием внимала детским воспоминаниям, однако выбора ей никто не предоставил – с ней Шейн делился лишь насущными делами и проблемами, оставляя все личное при себе, будто боясь, что Роуз потратит его драгоценные воспоминания. Илью он совсем не знал, но по какой-то причине делился своим самым дорогим сокровищем – временем, когда чувствовал себя счастливым. Наверное, поэтому дальше он добавил то, что не ожидал услышать никто и никогда. – Вредный старик.  – О нет! Ваше Величество! – завопил Илья, отчего Шейн едва не подпрыгнул на месте. Омега поднялся и встал на колени прямо на кровати, сбивая простыни. – Я не дам порочить честь учителя Лоттерди! Он замечательный!  – Что? Этот тиран? Подожди-подожди, мы говорим об одном и том же человеке? Учитель Лоттерди – это тот, который ходит с палкой, чтобы при каждом удобном случае занести ее над спиной бедного ученика?  – Это указка, которой он помогает поймать нужный ритм.  – Мне вот никогда это не помогало, – пробормотал Шейн, вспоминая ненавистные уроки музыки.  – Видимо, вы не были настолько талантливы.  – Эй! – возмутился государь, однако не сдержал довольной улыбки.  Илья засмеялся. Шейн почувствовал себя хорошо.  – Зато ваше имя часто упоминают на уроках математики. Учитель Пенья не может нарадоваться вашей внимательности и… – задумавшись над подходящим словом, Илья приложил палец к губам. Шейн не мог перестать улыбаться. – Аналитичному складу ума! Такие сложные слова! И это в то время, пока мы решаем эти глупые примеры!  – Тебе не нравится математика?  – Мм… слишком много иногда. Я чувствую, как мой мозг умирает, – Илья показал руками взрыв.  Шейн понимающе кивнул.  – Да, я тоже такое чувствую… каждый день.  Они ненадолго замолчали. Шейн вновь вспомнил о кипе бумаг, требующей его внимания. Илья смотрел на государя с сочувствием. Прежде, чем заговорить, он развернулся и прополз обратно к подушке, лег на бок и сложил руки лодочкой под щекой. Шелковая простынь осталась лежать у ног.  – Вы не угадали третью загадку. Вам нужно лечь спать, таков был уговор.  Шейн легко поднялся со своего места, без всякого сожаления оставляя позади рабочий стол и ненавистную работу. Омега за ним не наблюдал, он прикрыл глаза и лежал лицом ко второй половине ложа. Государь подошел к нему и почувствовал себя неловко. Почему-то казалось слишком интимно – вот так легко взять и лечь подле юноши. Никакого сексуального смысла в том не было, Шейн не собирался трогать Илью, они должны были всего лишь разделить вместе сон, но почему это ощущалось намного интимнее, чем физическая близость?  – Накройте меня простыней, с балкона дует, – прошептал юноша и поерзал на кровати.  Шейн вздрогнул от его голоса, как будто уже поверил в то, что Илья заснул, потом бездумно повернул голову в сторону балконной двери. И вправду, занавески развевались порывами легкого ветерка. Государь послушно взял мягкую простынь и накинул ее на широкие плечи. Ткани халата слезли с кожи, обнажая ее красоту – десятки родинок разной величины и формы. Шейну хотелось провести по каждой из них пальцем, но он отдернул руку, обошел ложе и взобрался на него, укладываясь на спину. Омега не шелохнулся.  – Вам понравилось мое пение тогда, в саду? – тихо-тихо произнес Илья.  Шейн повернул голову. Илья по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Его губы были надуты подобно насупленному ребенку. Это вызывало желание улыбнуться.  – Да, – так же тихо ответил государь.  – Хотите я спою вам колыбельную? Только на ладолийском. Мне… мама пела такую.  Сердце замерло. Никто никогда не предлагал спеть ему колыбельную с тех пор, как он встал на ноги и начал делать первые шаги. Шейн даже не помнил ни одной песни из тех, что ему наверняка пели нянечки, укачивая его на руках. Он не помнил и песен матери. Эти воспоминания были вытеснены, погребены под грудой насильно впиханных знаний и умений, которыми обязан владеть наследник престола. Порой Шейну казалось, будто вызубренные страницы из учебников разных наук заменили ему сердце. Словно там, где у всех ютились эмоции и чувства, у него была только скучная маленькая книжка с потертой обложкой и желтыми страницами.  – Я бы с удовольствием послушал.  Илья запел на ладолийском, не меняя положения. Его рот был лишь слегка приоткрыт, тело совсем не напрягалось, все его естество источало спокойствие и умиротворение. Голос не звенел в полной тишине, а обволакивал, подхватывал едва уловимый звук огня, исходивший от свечей, кружился с ним в воздухе в танце и ложился в уши Шейна. Шейн не понимал ни слова, и обычно это заставляло его напрягаться еще больше, пытать ум, чтобы ухватиться хотя бы за отдаленно знакомое слово и попытаться развернуть клубок на интуиции, но не сейчас. Сейчас он позволил себе не думать ни о чем, только слушать и наслаждаться чужим голосом и плавными звуками иностранного языка.  Государь и сам не заметил, как колыбельная подхватила его самого в свои мягкие, теплые объятия и унесла в мир грез.  Всю ночь по комнатам сознания гулял бархатный голос, не принадлежавший Шейну, открывал и закрывал двери, высвобождая напряжение, страхи и головные мучения. По утру государь чувствовал себя настолько отдохнувшим, что даже не сразу понял, а до конца ли он проснулся. Когда глаза окончательно привыкли к свету, а тело – к давно позабытому ощущению легкости и приятного пробуждения, он повернулся в надежде увидеть все еще спящего омегу, что так ласково пел ему полночи, но обнаружил лишь пустые простыни и смятую подушку.  Шейн разочарованно вздохнул. Однажды он сам дал наказ Иллиане, чтобы та увидела омег из его покоев до того, как он проснется. Шейн не желал встречать ненавистные ему утра в чужом обществе. Ему было нужно побыть наедине с собой, чтобы наконец осмелиться начать очередной тяжелый день. Неловкие разговоры с омегами – последнее, что хотелось бы терпеть. Однако сейчас он жалел о сделанном ранее наказе. Будь Илья здесь, государь смог бы поблагодарить его за заботу, узнать любимое блюдо юноши и приказать подать его к завтраку. Но Илью уже увели. Его день наверняка уже начался.  Шейну стоило бы последовать его примеру, а не валяться, будучи полным разочарования.  Совет проходил мучительно, хотя в какой-то момент обсуждения Шейн и поймал себя на мысли – будь Вайер жадным не до богатства, а до власти, его усилиями в государстве мог бы случиться переворот да так изящно и легко, что никто и не заметил бы. Не приведи подобного Святой Аэриян, конечно же, но Шейн не мог отрицать очевидное – министр (бывший) Вайер был слишком умен. Может, потому жизнь его и столь короткой оказалась. Гении ведь не живут долго.  По окончании совета Шейн в присутствии всех министров подписал указ о публичной казни предателя. В назидании остальным. Так, наверное, предполагал правотворец, когда писал закон, однако Шейн имел другое мнение по этому поводу – если бы смерть кого-то пугала так сильно, люди бы не убивали, не насиловали и не грабили. Их не пугала даже духовная кара, которую по Священному писанию на них пошлет Аэриян, что уж говорить о терзаниях физического тела? На публичную казнь придут лишь зеваки, для которых чужие страдания подобны развлечению, да близкие Вайера, чтобы громко рыдать и показушно кидаться к основанию плахи, утыкаясь лбом в землю и произнося молитвы. Только Шейна ничуть не трогали такие выступления. Он знал, что истинная причина горя вовсе не в утрате родного человека, а в последующем за казнью запустении – семьи предателей не получали выплаты за счет казны, более того их имущество будет конфисковано и обращено в доход государства.  – Ваше Величество, – Хейден подошел ближе после того, как совет был распущен. Министры спешили по своим делам.  Шейн кивнул другу, соратнику и брату. Пайк – единственный, кто знал, что творилось на душе государя. И для этого даже не было нужды облекать чувства в слова, Хейден читал по глазам, ужимкам, походке и напряженной линии плеч. Хейден, как и было положено, всегда склонял голову, но его взгляд был обращен не к правителю, вершителю судеб и посланнику Аэрияна, а к человеку, на чьих плечах лежал непомерный груз, к побратиму, к члену семьи.  – Пожалуйста, скажи, что больше никто не ворует в этом государстве.  Хейден улыбнулся и чуть отступил, давая государю дорогу. Они вышли из залы, где проходили советы, и направились к выходу из дворца, не сговариваясь. Им обоим был нужен свежий воздух.  – Государю не велено врать. То предательство. Поэтому скажу, что новых случаев не выявлено, Ваше Величество.  Хейден шутил. Шейн лишь кисло улыбнулся и ускорил шаг, так как оказаться на улице хотелось скорее.  – Дорогу! Его Величество государь! – услышал Шейн на подходе к огромным дубовым дверям.  Выйдя из коридора, они с Пайком увидели стройный ряд наложников, покорно склонивших головы и согнувших колени. Судя по брошенным ведрам и тряпкам, рабы мыли пол.  Шейн прошелся взглядом по ряду, выискивая одну-единственную кудрявую светлую голову. Илья стоял ближе к выходу, поэтому Шейну не было его хорошо видно из своего положения. Государь начал медленно продвигаться дальше, слыша, как Хейден идет чуть позади. Дойдя до Ильи, он остановился и, прежде чем достать из внутреннего кармана кафтана сиреневый платок, означавший приглашение на хальвет, Шейн попытался разглядеть лицо юноши.  Илья зыркнул на него, не поднимая головы, и едва заметно приподнял брови, мол, чего надобно, государь? Шейн кое-как подавил улыбку, осторожно вытащил платок, услышав чужое удивленное бормотание за спиной – то был Хейден, и не стал бросать на пол, хотя именно так и было положено сделать, а взял омегу за запястье, вытянул чужую руку и вложил платок в уже раскрытую ладонь. Длинные пальцы тут же сжали мягкую ткань.  – Споешь что-нибудь еще? – едва различимо прошептал государь.  Илья улыбнулся, бросил взгляд исподлобья и кивнул.  Шейн отступил. Окинул омегу взглядом еще раз, отмечая про себя, что даже рабочее одеяние ничуть не портило его красоты, и продолжил путь в сад, готовясь отвечать на поток вопросов Пайка.  //

Иллиана 

Она не могла поверить в увиденное. Никогда на ее памяти, а ее памяти мог позавидовать любой, Его Величество не дарил никому платок. Никогда государь не проявлял инициативу к омеге! Никогда не замедлял шаг, обычно пролетая вихрем мимо строя наложниц. А только что всегда сосредоточенный на делах государственной важности, а потому отстраненный и слишком… холодный, правитель сначала оглядел свой гарем, как будто выискивая кого-то особенного, потом подошел к тому, кого искал, и вытащил из внутреннего кармана сиреневый атласный платок, вложил его в чужую ладонь и что-то прошептал, что-то, предназначавшееся только для омеги!  Иллиана решительно не могла в это поверить. Да она думала, будто государь даже и не носил в том кармане ничего за ненадобностью!  – Чего встали? Продолжаем работу, вам нужно успеть до ужина, – проворчала она, и девушки тут же вернулись к своему занятию. Илья неловко сунул платок за пазуху и тоже опустился на колени, чтобы шеркать камень мокрой тряпкой.  Иллиана смотрела на него и думала. Ничего особенного ведь не произошло. Утром она, как обычно, ни свет ни заря пришла к государевым покоям, чтобы растолкать омегу и увести до того, как Его Величество проснется. На вопросы о том, как прошла ночь, Илья сонно пробормотал что-то совсем невразумительное, может, даже на ладолийском. Но Иллиане и не нужно было слушать его рассказы, поскольку она и сама знала самое важное – государь омегу не трогал. На белой одежде не было следов крови. Женщина лишь привычным образом поджала губы, а после заботы и хлопоты гарема вкрутили ее подобно пружинке в очередной суматошный день.  Илья был далеко не первым омегой, который приходил на один-единственный хальвет к государю и возвращался нетронутым. Отношения плоти связывали правители лишь с Роуз. И то, наверняка не каждый раз, как она к нему ходила, потому что гораздо чаще по утру Иллиана, провожая ее, видела отпечаток печали на молодом красивом лице, чем радости. Несмотря на то, что Роуз была близка государю, платка она никогда не удостаивалась. Его Величество посылал за ней через слуг.  Государь никогда не выбирал омег самостоятельно, это делала его матушка, пребывая в нервном ожидании внуков и наследников. Когда Роуз попала во дворец, Старшая госпожа сразу же ее приметила – девушка высокая, статная, с ярко-рыжими волосами и красивым лицом. Нрав был послушным, лишнего ничего не болтала, в склоки не влезала, и тем самым заслужила доверие Старшей госпожи, за что получила право ступить в покои Его Величества. Однако прошло уж несколько лет, как Роуз посещала государя, а наследники все не шли. Старшая госпожа обеспокоенно кусала губы и мучилась головными болями от переживаний, выбирала других омег, присылала их к сыну, но никто не вошел в его покои больше одного раза кроме Роуз. Девушке это льстило – Иллиана видела, как расправлялись ее плечи, когда она слышала, как шептались наложницы о прошедших ночах, которыми они совсем не могли похвастаться. Иллиана замечала, как с каждым таким омегой нос Роуз задирался все выше и выше, и вскоре она превратилась в госпожу. Государь по своей доброте выделил ей отдельные покои, повысил жалование, дарил украшения и дорогие ткани. Роуз и сама вела себя подобно госпоже, только вот по законам гарема права на то у нее не было никакого. Она не мать наследника, она всего лишь наложница, пускай, первая среди равных.  Иллиана по-женски понимала стремления Роуз остаться навеки единственной омегой Его Величества, но как старшую калфу, как верную подданную своего господина ее беспокоило сложившееся положение дел. Каждую ночь, прежде чем сомкнуть глаза, она читала молитву, стоя на коленях, и прося Святого Аэрияна о том, чтобы наконец во дворце раздался детский плач и смех, чтобы мастерам поступали заказы на десятки маленьких кафтанчиков, чтобы крошечные ножки бегали по дворцу и тем самым вгоняли нянечек в ужас. И эти желания разделяла и Старшая госпожа, а потому они вместе смотрели за наложницами и выбирали тех, кто мог бы хотя бы постараться заинтересовать государя.  Иллиана не рассматривала Илью в таком ключе. Старшая госпожа сама приняла решение о нем. Иллиане оставалось лишь подчиниться, не могла же она сказать госпоже, что Илья вероятно будет отправлен обратно в гарем сразу же, как только откроет свой шаловливый рот. Государь был очень степенным и спокойным человеком, он не любил присутствовать на празднествах, не любил выходить в город, потому что там всегда шумно и много людей. Илья же – воплощение хаоса, он мог легко создать ощущение базара, кишащего людьми, будучи одним в комнате. Не было никаких шансов, что такой омега заинтересует Его Величество.  Однако, похоже, это произошло. Раз Илью пригласили на второй хальвет. Раз господин воспользовался платком. Раз остановился, нашел его взглядом среди прочих и что-то прошептал, что-то, что имело значение только для них.  Иллиана была в смятении.  – Что ты сделал? – не выдержала она, когда после ужина увела Илью в баню.  – Мы весь день драили пол, когда бы я успел что-то натворить? – надув губы, ответил омега, подставляясь под струи воды. Его кудри потемнели и потяжелели.  – В покоях государя. Что ты сделал?  – А зачем вы меня туда привели?  Иллиана вздохнула и ущипнула юношу за плечо.   – Ай!  – Не паясничай!  – Да ничего я не делал! Просто спел ему. Кстати, прикажи калфам, пускай принесут мне лютню из музыкального класса, – потирая плечо, пробормотал Илья. Иллиана специально набрала слишком много воды и выплеснула ее так, что та затекла омеге в глаза и нос. Мальчик зафырчал и начал трясти головой подобно собаке. – Какая ты жестокая женщина!  – Поговори мне еще. А лютня тебе зачем?  – Государь хочет концерт.  – Илья, – однажды Иллиана придушит его собственными руками – до того достал он ее со своими выходками.  – Да правда! Он попросил меня. Зачем мне придумывать?  – Не знаю… – Вот именно, – Иллиана снова его ущипнула.  Во время одевания, теперь в голубые одежды, Илья не проронил ни слова, насупившись и не глядя в сторону калфы. Иллиана вздохнула. Еще детских обид ей не хватало.  На этот раз она решила приукрасить юношу еще больше. Все-таки прошлым вечером она не рассчитывала всерьез заинтересовать государя, так как это было едва ли возможно… так ей казалось. Теперь же, когда Илья все-таки смог завладеть вниманием Его Величества, Иллиана решила приложить больше усилий.  – Что это? – не выдержав распирающего любопытства, спросил он, когда Иллиана склонилась с цепочкой в руках. Верхняя часть одежды была короткой, открывая вид на красивый живот. Вообще-то живот омеги был усыпан коричневыми точками, родинками, и в народе это считалось недостатком, никто никогда не выделял такие особенности кожи, не подчеркивал их. Но их государь всегда был сам себе на уме, прямо скажем, поэтому вдруг ему такое нравилось?  – Украшение, – ответила женщина, прицепив тонкую золотую цепочку к сережке, вдетой в пупок, и обошла омегу вокруг, оборачивая цепочку.  – Зачем?  Иллиана вздохнула.  – Святой Аэриян! А ты как думаешь?  – Я всего лишь пою ему песни. Очевидно, в его сердце есть место только для госпожи Роуз.  – Тебя туда посылают и не для того, чтобы поселиться в его сердце, а чтобы внутри тебя поселился его наследник, – Иллиана фыркнула и сделала несколько шагов назад, оглядывая наряд раба целиком. Получилось славно. Если у государя были хотя бы какие-то инстинкты, они не смогут устоять перед этим юношей… если он не будет много болтать, а то там уж никакие инстинкты не помогут. Когда женщина подняла взгляд до лица Ильи, она удивилась, встретившись с пустыми глазами.  – Что за вид? Улыбайся, никто не хочет лицезреть твое тоскливое лицо.  – Иначе что? – задрав подбородок, едва ли не прошипел Илья.  Лишь молитва помогла Иллиане сдержаться и не залепить этому паршивцу пощечину, а потом и вовсе приказать отделать его палками. Нельзя-нельзя-нельзя теперь его трогать.  – Скажи мне, ты действительно такой глупый или претворяешься? Неужели нужно объяснить, что для тебя может значить, если государь тобой заинтересуется? Если ты подаришь этому государству наследника? Знать никаких бед и нужд не будешь до конца жизни! Будешь жить в роскошных теплых покоях, спать на мягких постелях, носить приятные телу ткани! Так почему ты ведешь себя так, словно это все надо мне, а не тебе?!  – Я никогда и не говорил, что мне это нужно.  – То есть предел твоих мечтаний – ходить в холщовых рубашках и спать в общей комнате на полу?  – Иллиана-калфа, – робко произнесла служка, стоя в дверях с лютней в руках.  Иллиана помолчала с минуту, переводя дух, затем обернулась, кивнула девушке и подозвала ее ближе. Забрав инструмент, Иллиана подошла к Илье и передала ему лютню.  – Пора, – сказала она и встретилась с жестким взглядом светлых глаз.  По коридору шли в тишине. Иллиана все думала, что бы такого сказать омеге перед тем, как тот войдет в покои государя. Она не могла потерять этот шанс! Его Величество в кои-то веке проявил интерес! Он вспомнил про свой сиреневый платок! Он сам позвал омегу на хальвет! Впервые за долгие годы у государства, у династии появился шанс заполучить наследника! И Иллиана не могла позволить какому-то несносному ладолийцу все это испортить скверным характером, неоправданной гордостью, или еще Аэриян знает чем!  – Доложите государю о нашем визите, – бросила она стражнику, прежде чем обратить внимание на Илью. Сейчас он уже не выглядел так воинственно. Скорее – взволнованно. Это немного расслабляло. – Будь хорошим.  – Хорошей подстилкой?  Ох, высшие силы, ангелы, дети Аэрияна, пошлите же Иллиане терпения!  – Глупый. Хороший наложник не только про плотское удовольствие, он про соратничество, про близость, про единение.  – А как же наследники? – вот же упрямец. Каков нахал, а!  – Да, наследники нужны и важны, это правда. Если ты подаришь этому дворцу малыша, за тебя будет молиться сама Старшая госпожа. Но… наш государь – особенный альфа. Ему важно знать человека, который входит в его покои, прежде чем лечь с ним. Так покажи ему все свои лучшие стороны… – двери скрипнули. Стражник вернулся.  – Его Величество ожидает, Иллиана-калфа.  Иллиана вздохнула так взволнованно, будто сама собиралась на хальвет. Она расправила складки ткани на плечах Ильи и легонько встряхнула его.  Когда омега скрылся за огромными дверьми, она сразу же развернулась, чтобы вернуться в гарем, завтра ей нужно было встать до восхода солнца, чтобы увести Илью и успеть все свои дела. Праздник весны уже вот-вот случится, а еще так много всего… – Иллиана-калфа, – прервал ее мысли стражник. – Государь велел не приходить утром. Наложника он отошлет самостоятельно, когда будет готов.  Она моргнула. Может, померещилось? Может, шутка какая? Забава?  Что, Святой Аэриян, здесь происходит?!  //

Шейн

Пришел. Наконец-то Илья пришел. Шейн его ждал, уже поднявшись из-за стола. Сегодня он не собирался отвлекаться на работу.  Илья зашел тихо. Полы его легкой, полупрозрачной голубой одежды развевались от движений и ветерка, дующего с балкона. Шейн сглотнул, вероятно, слишком громко, когда заметил, как поблескивала на свету тонкая золотая цепочка, обернутая вокруг талии наложника. Родинки, рассыпанные внизу, хотелось потрогать. Не только пальцами, но и… языком.  Шейн сжал ладони в кулаки и сделал шаг вперед. Еще один. Два. Три. Наконец, подойдя вплотную, он невесомо коснулся острого подбородка и снова поднял его, заставляя омегу смотреть сверху вниз.  – Здравствуй, – тихо сказал Шейн.  – Ваше Величество.  – Что ты споешь сегодня?  Илья улыбнулся, и Шейн перестал дышать. Он думал, будто прошлой ночью наблюдал самое красивое лицо, когда-либо увиденное в своей жизни, но то ложь, наглая и бессовестная! Потому что самое красивое лицо он увидел сегодня – оно, подобно цветку, раскрылось перед Шейном в легкой искренней улыбке.  Государь отпустил омегу и шагнул назад.  – Будет весело. Но только если вы мне поможете, – теперь омега улыбался по-иному – с хитринкой, плясавшей на дней светлых глаз.  – Я же говорил, насколько плох в музыке.  – Именно поэтому! – довольно хихикнул Илья, кружа по комнате. – Вы будете мне помогать. Разовьем ваше чувство прекрасного, – о, оно очевидно было развито у Шейна, потому как его глупое сердце билось слишком быстро при виде этого омеги. – Ничего сложного, уверяю. Играть и петь буду я, а вы будете хлопать в нужном месте.  – Хлопать? – неловко переспросил Шейн. – Хлопать! Это создаст более объемный и насыщенный звук. Песня станет звучать намного приятнее. И вам тоже будет приятно, если вы будете не только наблюдать, но и принимать участие в искусстве.  Шейн сделал вид, что задумался. Не мог же он в одну секунду взять и согласиться на все, что предлагал этот юноша! Нужно было создать хотя бы иллюзию того, что контроль в его руках, а не в чужих.  – Хорошо. Что мне делать?  Илья оценивающе окинул взглядом покои и после кивнул на ложе.  – Садитесь на край, – Шейн послушно сел. Илья встал прямо напротив и перехватил лютню так, чтобы было удобно перебирать струны. – Слушайте внимательно, Ваше Величество. Вы поймете, когда нужно вступить.  Государь кивнул. Да так серьезно, что и сам удивился.  Илья запел, глядя точно в глаза Шейну. На его губах играла озорная улыбка. Шейн глядел на него как заколдованный. 

Ruk ja o dil deewane

Остановись, о сердце безумное,

Poochon toh main zara

Дай спросить тебя

Илья сделал паузу и приподнял брови. Шейн спохватился и дважды хлопнул в ладони. 

Ladki hai ya hai jaadu

Девушка это или волшебство,

Khushboo hai ya nasha? 

Аромат или дурман?

И снова пауза. На этот раз Илья кивнул. Шейн похлопал. 

Ruk ja o dil deewane

Остановись, о сердце безумное,

Poochon toh main zara

Дай спросить тебя.

Ladki hai ya hai jaadu

Девушка это или волшебство,

Khushboo hai ya nasha? 

Аромат или дурман?

Теперь Шейн вступал быстрее и охотнее, так как знал, что и когда делать. Илья удовлетворенно кивал ему и продолжал петь с улыбкой. Шейн поймал себя на том, что тоже улыбается и смотрит во все глаза на омегу перед собой. 

Paas woh aaye toh

Если она подойдет ближе,

Chuke main dekhoon zara

Дай мне прикоснуться к ней

Ruk ja o dil deewane

Остановись, о сердце безумное,

Poochon toh main zara

Дай спросить тебя…

Пошел ритмичный проигрыш. Шейн наслаждался музыкой и тем, с каким удовольствием Илья исполнял песню. Эту Шейн слышал впервые, а потому она казалась еще более особенной. Он чувствовал себя взволнованно, потому как не знал, что Илья будет делать дальше, какой аккорд возьмет, какие слова выскользнут из его горла и разнесутся по комнате подобно освежающему бризу.  Вдруг Илья убрал руки от струн, перехватил лютню так, что теперь держал ее за гриф на вытянутой руке, левую ладонь он подал Шейну в приглашающем жесте. Юноша продолжал напевать мелодию, покачивая головой в такт, отчего его уложенные кудри скакали в разные стороны.  – Что? – не понял Шейн.  Илья пропустил короткий смешок, а потом подошел ближе и резко схватил государя за руку, поднимая с места и сразу же оборачивая свободную руку вокруг его талии. Не будь Шейн правителем целой империи, он бы позорно запищал, до того неожиданен оказался этот выпад!  – Я не умею танцевать, – пробормотал Его Величество, неловко укладывая ладони на чужие широкие плечи. Он поднял глаза и тут же оказался схвачен в плен голубых омутов. Лицо омеги находилось так близко, что Шейн чувствовал его дыхание своей кожей.  Илья посильнее сжал ладонь на теле государя и своей силой закружил его по комнате, продолжая напевать начатую песню. Шейн понятия не имел, как ему удалось так быстро подстроиться и не запутаться в собственных ногах, упав на пол. Но вдруг он осознал себя прижатым к омеге, который кружил его в танце в собственных покоях. Их одежды развевались, создавая дополнительное ощущение полета, ночной ветер легонько ударялся о лицо, и… это оказалось так приятно, что Шейн засмеялся так, как уже давно этого не делал.  Вдруг Илья прекратил кружить их и резко наклонил Шейна, удерживая всего лишь одной рукой за талию – вторая по-прежнему была вытянута с инструментом. У Шейна перехватило дыхание. Он и представить не мог, сколько в этой омеге силы. Илья даже почти не запыхался. Его лицо лишь немного разрумянилось. Глаза продолжали игриво светиться, а губы –улыбаться. 

Dekhe woh idhar

Смотрит она сюда, беззаботно смеясь,

Haske bekhabar

Замирая, стою я,

Thaamke dil hum khade hain

Взгляд ее рассеянный, но

Gumsum si nazar

На губах моих упреки,

Uski hai magar

Если представится случай,

Honthon pe shikve bade hain

Я заведу разговор… 

Ruk ja o dil deewane

Остановись, о сердце безумное,

Poochon toh main zara

Дай спросить тебя.

Ladki hai ya hai jaadu

Девушка это или волшебство,

Khushboo hai ya nasha? 

Аромат или дурман?

Илья продолжал петь и, глядя государю в глаза, вел его в танце, то наклоняя, удерживая за талию, то раскручивая подобно девице, то вновь притягивая к себе.  Шейн чувствовал себя замечательно. Он не контролировал ни единого мгновения в этой суете и позволил себе наслаждаться легкостью, охватившей его с ног до головы.  Он уже давно забыл, каково это – не контролировать все происходящее, каждый шорох на улочках столицы и в окраинных деревнях. Илья подарил ему это забытое чувство, и Шейн был безмерно благодарен. Поэтому он и позволил себе прижаться в крепком объятии к красивой, сильной груди омеги, когда все закончилось. Илья наклонил голову и приник ею к затылку Шейна.  – Спасибо, – прошептал государь, отстранившись. Его руки остались лежать на чужих плечах.  – Не проголодались? Кажется, я вас утомил.  – Ты хочешь есть?  Илья опустил глаза, его уши порозовели.  – Мы не ужинаем, когда идем к вам на ночь.  – Почему?  – Чтобы быть чистыми и чтобы не вырвало, когда…  – Когда…? – глупо переспросил Шейн.  Илья выразительно посмотрел на него, а потом… толкнулся языком в щеку.  – Святой Аэриян! – государь вспыхнул, тут же превращаясь в самую спелую красную ягоду. Он отвернулся от омеги, прикрывая горячее лицо руками.  – Простите, Ваше Величество, мне не стоило…  – Нет-нет! – замахал руками Шейн, делая глубокие вдохи. – Все хорошо. Я сейчас прикажу накрыть стол. Что ты любишь?  Однажды он ужинал в покоях с Роуз. Тогда она робко сказала, что будет рада разделить любую пищу, какую только предложит ее повелитель, поэтому они ели овощной салат и запивали его водой – Шейн не любил плотные ужины, так как после них плохо спал. Теперь он понимал, насколько глупо выглядел в глазах Роуз, которую морили голодом полдня.  Илья оказался не из стеснительных. Его глаза тут же загорелись, и он с лихвой воспользовался представленной возможностью, заказав запеченную птицу с картофелем, десерт и сладкий напиток. Если стражник и был удивлен подобным заказом, то никак этого не показал, покорно поклонившись и удалившись в коридор. Вскоре пришли слуги, принесли низкий стол, разложили подушки, на которые Илья тут же плюхнулся, устраиваясь поудобнее, расставили в красивой посуде фрукты, что сразу угодили в руки омеги. Илья забавно ворчал по поводу питания наложников, закидывая в рот одни за другим плоды винограда. Шейн наблюдал за ним не в силах отвести взгляд.  – Ты всегда так быстро ешь?  – Не очень хочется получать палкой по спине, – пожал плечами Илья, а потом облизал пальцы, которыми только что держал запеченную птицу в соусе.  Шейн опустил голову, разглядывая узоры на подушках.  – К тому же, все знают, что вы ложитесь рано. А я и так… отвлек вас.  Смешок вырвался из груди против воли.  – Вряд ли я смогу сомкнуть глаза до утра.  – Почему? – вытирая губы салфеткой, спросил Илья. Его вид был предельно заинтересованным, и поэтому Шейн почувствовал себя хорошо.  – Ты… ты меня взволновал.  – Это хорошо?  – Не для моего сна. Но в целом, да. Очень хорошо.  Илья смотрел долго и пристально. Прежде чем подняться с подушек, бросить салфетку на стол и подать Шейну, все еще сидевшему и глядящему снизу вверх, руки. Шейн сглотнул. Он… поразился сам себе, потому что нашел свое уязвимое положение – у ног омеги – совсем не унизительным, а напротив – волнующим, приятным.  Он вложил свои руки в чужие ладони и оказался поднят на ноги одним сильным рывком.  Илья начал наступать на него, заставляя пятиться. Когда Шейн почувствовал, что дошел до ложа, открыл рот, чтобы спросить, что происходит, но не смог и слова вымолвить, так как юноша аккуратно подтолкнул его к тому, чтобы опуститься на постель. Сначала лишь сесть, потом лечь на спину.  А затем Илья накрыл его своим телом, и из головы выпорхнули все маломальски здравые мысли.  – Хотите уснуть крепко? Я могу помочь, – прошептал юноша. Его губы блестели на свету от слюны, которую разносил по ним юркий розовый язык. Шейну хотелось поймать его своим ртом.  – Ты снова споешь мне?  – Могу и спеть, – Илья согнул локоть и припал еще ближе. Шейн не смог выдержать такого напора, поэтому опустил взгляд, касаясь им золотой цепочки на голом животе. – Но есть еще кое-что. Если вы позволите, Ваше Величество.  – Если я позволю? – скромно спросил Шейн, касаясь цепочки.  – Если вы позволите. Для этого вам придется перевернуться на живот и довериться мне.  //

Роуз

Она сидела в саду, подобно госпоже, на мягких подушках из дорогих тканей, под навесом, чтобы не сгореть на солнце и наблюдала за тем, как наложницы репетировали песни и танцы для праздника весны.  Роуз обладала положением госпожи, поэтому ее не заставляли плясать и улыбаться сотне высокопоставленных и самых уважаемых лиц империи, которые были приглашены во дворец на празднество.  Это было смешно. Роуз обладала положением госпожи, не будучи ею по-настоящему.  – Госпожа, хотите прохладительного напитка? – спросила ее девушка, которую Иллиана дала ей в услужение после того, как Шейн распорядился.  Шейн распорядился об увеличении ее жалования, о новых покоях, о дорогих тканях для платьев, об украшениях и о должном к ней отношении, хотя ни на что из этого она не имела право. Она не родила государю наследника. И теперь, казалось, была бесконечно далека от этого.  Теперь, когда внимание Его Величество было целиком и полностью уделено лишь одному омеге, и ею была не Роуз, а тот высокий, крепкий и кудрявый юноша с заразительным смехом и холодными глазами. Может, холодными они были только тогда, когда смотрели на нее. Наверное, в покоях повелителя он был разгоряченным во всех отношениях.  Роуз усмехнулась. Это был всего лишь вопрос времени – когда во дворце появится кто-то, кто сможет наконец заинтересовать Его Величество. Роуз не была глупой, она понимала, что то, что происходило между ней и Шейном, нельзя было описать никак иначе кроме как словом «пресно». И она не считает, что причина в ней. Она старалась! Она делала всевозможное, чтобы понравиться Шейну, чтобы завладеть его вниманием хотя бы на один короткий миг, чтобы заставить его забыть о регламентах, протоколах и прочих бумажках и поддаться инстинктам. Но ничего не получалось. Их можно было назвать друзьями, товарищами, но не парой. Их интимные встречи были редки и совсем неинтересны, хотя и доходили до логического завершения, однако Роуз знала – из этого ребенок получиться не может. Она понимала, почему Аэриян не дает им дитя, но это не означало, что она не испытывала боли по этому поводу.  Она бы хотела стать матерью, хотела бы взять на руки малыша, хотела бы почувствовать, как он схватит ее за руку своими крошечными сморщенными пальцами, хотела бы заглянуть в его красное личико и увидеть в нем маленького Шейна. Она хотела бы стать настоящей госпожой во дворце, хотела бы управлять гаремом, хотела бы, чтобы ее имя осталось в истории.  Но, похоже, мечтам было не суждено сбыться.  Юноша, с которого она не сводила глаз, в скором времени легко заполучит все то, о чем она грезила с того дня, как попала во дворец после двухдневного скитания по морю в грязном дурно пахнущем трюме. Роуз знала, что вот уже четвертый день подряд этот омега посещал государя по ночам, а утром оставался на завтрак. Она никогда не завтракала с Шейном в его покоях, лишь однажды ужинала какой-то птичьей едой.  – Госпожа, – снова обратилась к ней девушка. – Велите готовить баню?  Сегодня четверг. Испокон веков ночь четверга – ночь главной госпожи повелителя. Пока еще эта ночь принадлежала Роуз, но какой в том прок, если все другие шесть ночей принадлежали другому? Ночь четверга – лишь жалкое утешение, которое пока еще у нее было. Никаких сомнений, что однажды и в эту ночь двери покоев повелителя будут для нее закрыты.  – Готовьте. И скажи принести красное платье.  Девушка поклонилась и удалилась исполнять поручения.  Глупо было надеяться, но Роуз продолжала это делать, как бы невыносимо не было хранить и лелеять надежду в своем маленьком сердце. Она держала лицо перед слугами, калфами и Старшей госпожой, не давая повода усомниться в том, что она железная леди, для которой процветание чужой страны было важнее собственного счастья. Она выбирала красивые наряды для хальвета, хотя и оставалась нетронутой почти каждый раз. Она с замиранием сердца поднимала глаза, сидя на коленях перед государем и держа в руках подол его одежды.  Роуз поднялась с подушек и направилась вглубь сада, где на лужайке наложницы и ладолиец разучивали танцы и песню.  – Потом берешь сухие краски. Емкости будут стоять повсюду, только не трогай красный, – объясняла Иллиана-калфа.  – Почему нельзя красный?  Иллиана цокнула и закатила глаза. Роуз улыбнулась. Иллиана никогда ее не любила, поэтому было даже приятно наблюдать за тем, как этот кудрявый омега доводил ее, не боясь получить палкой. Теперь, когда у всех во дворце вновь зародилась надежда заполучить наследника, никто и пальцем не тронет юношу.  – Красный – это брачный цвет, – неожиданно для самой себя произнесла Роуз. Наложницы и ладолиец поклонились ей, наконец заметив. – Его могут наносить только супруги друг на друга. Как правило, тонкую полоску от лба до макушки.  – Откуда вы знаете? – спросил омега, когда Роуз махнула рукой и позволила всем разогнуться.  – Илья, – прошипела Иллиана, но ладолиец не обратил на нее внимания. Он изучал Роуз, ее лицо и наряд.  Интересно, он знал про ночь четверга?  – Это не первый мой праздник весны во дворце, – легко ответила она. А потом… она не гордилась этим поступком. Она не собиралась соперничать, не собиралась так унижаться, но ее сердце болело! Альфа, с которым она проводила ночи, с которым было так непросто наладить отношения, подобраться к нему, отныне не был ею заинтересован, потому как переключился на другого! Поэтому Роуз сказала то, что сказала. – Калфа, прикажите девушкам подготовить цветочную воду, хочу помыть в ней волосы. Сегодня ночь четверга, особенная ночь.  Илья слышал. Илья понял, о чем шла речь. Роуз старалась незаметно подглядеть за его реакцией, но ей не удалось поймать его взгляд, так как он развернулся и отошел обратно к девушке, с которой до этого танцевал. Ее волосы кудрявились в огромную копну, кожа была похожа на молочный шоколад, которым в гареме почивали по праздникам, а зеленые глаза цепко следили за происходящим. Роуз не знала ее имени, но видела пару раз до этого. Вдруг она задумалась, переживала бы она так же сильно, привлеки Шейна она или любая другая девушка из гарема? Было ли что-то особенное в Илье? Или интерес государя был продиктован инстинктами и просто Роуз не повезло оказаться в его покоях в ту ночь? – Как прикажете, госпожа, – сказала Иллиана с явным недовольством.  Она тоже все поняла.  Роуз чувствовала себя паршиво. Она не хотела играть в гаремные игры, плести интриги и вести войны с наложниками. Это было унизительно. Она хорошо запомнила слова, однажды сказанные матерью: «Если альфа тобой не заинтересовался, не пытайся отобрать его внимание, которое он дарит другим. Ты проиграешь. В конце у тебя не останется ни мужчины, ни гордости». И Шейн доказывал правоту этих слов.  Ночь прошла обычно. Государь не собирался ложиться с ней, так как встретил ее, сидя за столом, заваленным бумагами. Когда Роуз это поняла, ее плечи опустились, и на секунду ей захотелось расплакаться, однако потом она подумала – да, пускай в постели повелителя был другой, пускай его тело принадлежало другому, но у Роуз тоже кое-что было. У нее было доверие Шейна, его расположение, его доброта. Это тоже ценно. Это тоже важно. Поэтому она села на край ложа и завела легкий разговор, внимательно слушая все, что Шейн был готов ей рассказать. Он улыбался ей, был вежлив и мил, интересовался ее делами и ее нуждами.  О большем не стоило и мечтать.  От глаз девушки не скрылась расслабленность, появившаяся в движениях повелителя. Его спина отныне не была такой напряженной, плечи не выглядели каменными, голос как будто тоже смягчился, стал звонче и приятнее. Заглянув в собственную душу, в самую ее глубину, Роуз нашла кое-что, что ее бесконечно порадовало – она была счастлива за этого человека. Пускай он нашел свою тихую гавань не с ней и не в ней, но Шейн заслуживал однажды найти такого человека. Он всегда был добр, справедлив и ответственен с подданными, забывал о себе, теряясь в бесконечных делах и важных вопросах, поэтому, да, пришло и его время насладиться жизнью, чем-то приятным. Роуз рада за него. Возможно, когда тоска стихнет, она сможет чувствовать это яснее.  Хотя Роуз и не смогла понаблюдать за реакцией Ильи в то самое мгновение, когда сказала при нем про особенную ночь четверга, ей представилась другая возможность. Следующим вечером, когда она возвращалась из сада, где ужинала со Старшей госпожой, ее путь до собственных покоев был прерван шумом, доносившимся из гарема.  – Я сейчас же прикажу избить тебя палками! – кричала Иллиана. На этот раз она была по-настоящему зла, и Роуз даже не хотелось смеяться над ней.  – Приказывай! Делай, что хочешь, но я никуда не пойду, – упрямо заявлял ладолиец.  Роуз потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, ЧТО происходило.  Юноша отказывался идти к государю, потому что думал, будто он и Роуз в ночь четверга… забавно однако.  – Что здесь происходит? – тем не менее властным голосом произнесла Роуз, подойдя ближе.  Все поклонились. Иллиана выглядела взбешенной.  – Что за крик посреди гарема? Старшая госпожа только прилегла, а вы позволяете себе нарушать ее покой? – она строго посмотрела на омегу. Тот фыркнул и отвел взгляд.  – Госпожа… – начала Иллиана, но Роуз ее прервала.  – Наложник отказывается идти в покои к повелителю?  – Госпожа… – Я задала вопрос, калфа.  Иллиана сжала губы в тонкую полоску. Кивнула пристыженно – это ведь ее работа, содержать гарем в порядке.  – Тогда так повелителю и доложите. К чему устраивать скандал? Не хочет – пускай не идет. Государь сам решит его судьбу. Довольно прикрывать его дерзость и неподобающее поведение.  – Госпожа, – снова начала Иллиана, но замолкла сразу, стоило Роуз посмотреть на нее.  – Отправляйте слугу, калфа. А его заприте в покоях. Пускай подумает над своим поведением.  Не став слушать оправдания или что бы то ни было, Роуз развернулась и направилась в свои покои. Дойдя до угла, она отправила одну девушку, верную себе, наблюдать за происходящим.  Время шло мучительно медленно. Роуз не знала, куда себя деть от волнения, при этом особо не понимая причины. Неужели она всерьез допускала мысль, что это от этого юноши будет так легко избавиться? Будто государь так оскорбиться отказом, что сначала отправит наложника в темницу, а после и вовсе сошлет его в старый дворец? Распорядится о его браке?  Какая же глупость. Шейн ни за что так с ним не поступит. Роуз не стоило и надеяться. Но… она хотела проверить, насколько глубока та связь, что существовала между повелителем и ладолийцем.  Девушка пришла, когда Роуз уже умылась и была готова переодеваться в ночную одежду.  – Ну что? – нетерпеливо спросила она. Девушка замялась, и Роуз поняла, что для нее это не значило ничего хорошего. – Говори.  – Его Величество сам пришел в покои этого омеги.  – Повелитель пришел в гарем? – такого никогда не случалось. Всегда к повелителю приходили из гарема, а не наоборот. Роуз присела на край постели. – И что потом?  – Я не знаю, госпожа. Когда я уходила, он был еще там. Калфы разогнали всех.  – Ясно, – она крепко зажмурила глаза и была готова зарыдать. Больше никаких доказательств не было нужно. Отныне все предельно понятно.  – Госпожа, вам нездоровится?  – Все хорошо. Ступай.  Девушка не стала спорить и покинула покои.  Роуз откинулась на подушки и заплакала. Ей казалось, будто ее всхлипы боли переплетались со всхлипами того омеги, который издавал их от удовольствия.  //

Хейден

Праздник весны – самое замечательное время в году, по скромному мнению Хейдена. Он любил тепло, солнце и то количество цветов, которое природа дарила людям через траву, деревья, цветы, небо, шерстку животных и перья птиц. Девушки в гареме тоже одевались более празднично.  Хейдену нравилось и само торжество, ежегодно устраиваемое в саду дворца. Сотни купцов, десятки министров, правителей провинций, уважаемые банкиры и крупные предприниматели съезжались в одно место, чтобы хорошо провести время за вкусной едой, опьяняющими напитками и громкой музыкой.  Все, за что любил этот праздник Хейден, за то же ненавидел Шейн. Государь и единственный настоящий друг Пайка терпеть не мог все, что было слишком. Слишком ярким. Слишком громким. Слишком пряным. Шейну бы всего, да понемногу, все посередине – золотой стандарт. Наверное, поэтому государство и расцвело при нем. Он старался находить баланс во всем, и Хейден его за это бесконечно уважал. Даже если каждый год в столь замечательный день приходилось выслушивать откровенное нытье своего государя и друга.  – Достаточно поправлять кафтан, Ваше Величество. Он идеально сидит, – улыбаясь, сказал он, глядя на Шейна, стоявшего перед зеркалом.  – Почему я должен там присутствовать? Разве не могут у меня быть важные дела? Я все-таки государь.  Пайк не выдержал и захохотал. Он слышал это уже семь раз. Семь лет, как он служил у Шейна и собирал его на праздник весны.  – Да ладно вам. Вы могли хотя бы раз повеселиться. Тем более в этом году, когда…  – Что? – Шейн строго зыркнул на него через зеркало, но Хейден знал его, поэтому не обманулся напускным недовольством.  – Когда в вашем сердце появился кто-то особенный.  Шейн вздохнул. Его плечи опустились.  – Он даже не будет сидеть рядом со мной, – обиженно пробурчал друг. Хейден не мог не улыбнуться, глядя на губы взрослого мужчины, сложенные бантиком.  – Почему?  – Потому что он поет и танцует с другими наложницами.  – Разве так положено?  – Он не хотел упускать возможность, поэтому я разрешил.  Хейден снова захохотал, подходя к другу ближе и хватая его за плечи.  – Вы слишком мягкий с этим омегой.  – Я погляжу на тебя, когда женишься.  Это вряд ли. Та, кто жила в сердце первого министра империи, была ему недоступна. И, вероятно, никогда не будет. Поэтому о женитьбе не шло и речи.  – Нам пора.  В саду уже все собрались, играла музыка, слышен гул разговоров. Министры расселись по своим местам слева от государя, члены семьи – справа. Обычно, это большое количество людей: несколько наложниц, еще больше детей. У Шейна же за столом сидели лишь его матушка и Роуз. Когда государь появился в саду, все встали, чтобы поприветствовать его поклоном. Потом правитель махнул рукой, выдержав паузу, и сам сел на свои место. Хейден устроился рядом.  Обед проходил в основном в тишине, лишь изредка министры переговаривались друг с другом.  – Хейден, – обратилась к нему Старшая госпожа после того, как слуги унесли грязные тарелки. – Неужели никто не приглянулся тебе за столько лет? Столько красивых наложниц прошло через этот дворец, и ни одна из них не тронула твоего доброго сердца? Мы уже всех министров переженили. Ты один остался. Хейден смущенно опустил голову, а потом робко взглянул на… Роуз. Ее рыжие волосы красиво лежали на изящных плечах, скрытых платком, ее полные губы были сложены в вежливую улыбку, а глаза вдруг встретились с глазами министра, однако тут же ушли в сторону.  – Как только встречу такую, доложу в ту же секунду, госпожа, – ответил он и почтительно склонил голову.  Женщина цокнула.  – В ту же секунду, министр!  В ту же секунду… любопытно, что бы сказала Старшая госпожа, скажи Хейден правду? Обрадовалась бы она? Или повелела запереть его в темнице? Позволила бы она чахнущей в гареме Роуз выйти замуж за первого министра или до того оскорбилась бы, что приказала их обоих вести на плаху, заподозрив измену государю?  Иногда Хейден думал об этом. Роуз встречала в гареме третий праздник весны, скоро ее срок обязательного нахождения в гареме истечет, и ее могут выдать замуж, конечно, если Шейн позволит и захочет отпустить ее. А могут и не выдать – если все-таки случится чудо, и однажды Роуз обзаведется бременем, а после подарит правителю дитя. В таком случае омега до конца жизни остается в гареме при ребенке. Она может даже никогда более не попасть в покои Его Величества, потому как главное назначение выполнено, но бросить свое дитя она не может, как бы ненавистны не были распорядки во дворце.  Роуз была замечательной. Хейден мог бы часами любоваться ее красотой, слушать ее нежный переливчатый голос, вдыхать аромат ее рыжих волос и белой кожи. Порой он откидывался на спинку кресла в рабочем кабинете и отвлекался от государственных дел, мечтая о том, каково было бы возвращаться не в пустой домик неподалеку от дворца, а в уютное, теплое жилище, в котором его ждала бы любимая женщина. Каково было бы переступать через порог и сразу же оказываться в ее нежных объятиях, целовать ее сладкие губы, интересоваться тем, как прошел ее день и рассказывать, что произошло у него. Каково было бы с нетерпением ждать разрешения бремени, а потом взять маленький горячий сверток в руки и вдохнуть запах его собственного ребенка. Хейден бы научил его или ее стрелять из лука, ездить верхом и биться на мечах. Он бы заплетал дочери косы и обучал сына флирту с девушками!  Но то были лишь мечты, которым вряд ли было суждено сбыться. Хейден это понимал, как бы иногда ему не хотелось открыть душу другу и попросить его сделать уже хоть что-то – голову отрубить или осчастливить. Да только вот знай Хейден наверняка, или хотя бы улови намеки, что его чувства не безответны, он бы рискнул, он бы умолял Шейна на коленях, но Роуз, казалось, глуха к его томным вздохам и равнодушна к трепетному взгляду. Значит, Шейн занимал ее сердце. Значит, не было смысла бороться. Из раздумий министра вырвала музыка, вновь зазвучавшая на поляне. Каждый год наложницы готовили какое-нибудь представление, и, хотя Хейден любил культурную часть праздника, нельзя было однозначно сказать, что это было… хорошо? Однако в этом году он был как никогда заинтригован омегой, который, видимо, медленно, но верно завоевывал сердце его друга. Они с Шейном никогда не говорили на те темы, которые легко обсуждали солдаты или любые другие мужчины, зайди они в увеселительное заведение поздним вечером, поэтому Пайк мог только догадываться, какие омеги нравились Его Величеству. Учитывая то, что он почти отверг Роуз своим равнодушием, у Хейдена не было никаких мыслей на этот счет.  Вступительный проигрыш сразу дал понять, что собравшихся ожидало что-то интересное и забавное, а не лиричное, а потому немного скучное. Девушка с огромными пышными кудрявыми волосами возникла как будто из неоткуда, кажется, ее звали Светой, и запела. 

Itna Maza, Kyun Aa Raha Hai 

Откуда столько веселья,

Tune Hawa Mein Bhaang Milaya 

Ты что, подмешал дурман в воздух?

Itna Maza, Kyun Aa Raha Hai 

Откуда столько веселья,

Tune Hawa Mein Bhaang Milaya 

Ты что, подмешал дурман в воздух?

Dugna Nasha, Kyun Ho Raha Hai 

Почему опьянение такое сильное?

Aankhon Se Meetha Tune Khilaya

Ты словно накормил меня сладостями из своих глаз

На последних словах девушка стрельнула глазками в сторону Шейна и подмигнула ему. Министры и гости засмеялись и продолжили с искренним интересом наблюдать за происходящим.  Илья выпрыгнул из толпы девушек, что танцевали на фоне, и, подобно хулигану, с залихватской улыбкой закинул руку наложнице на плечо, пропевая свои слова. Его голос и общий вид казался настолько непринужденным, что почти наглым. Значит, это нравилось Шейну? 

Ho Teri Malmal Ki Kurti Gulabi Ho Gayi 

Твоя розовая курти из тончайшей ткани,

Manchali Chaal Kaise Nawaabi Ho Gayi, Toh?

И игривая походка стали такими царственными, да?

Света скинула чужую руку, закатила глаза и притворно пихнула Илью в бок локтем, он тут же схватил ее за руку и закрутил в танце. Припев пели все вместе. 

Balam Pichkari Jo Tune Mujhe Maari 

Милая, ты окрасила меня,

Toh Seedhi Saadi Chhori Sharaabi Ho Gayi 

И скромная девушка вдруг опьянела.

Haa Jeans Pahen Ke Jo Tune Maara Thumka Да, когда ты танцуешь,

Toh Lattoo Padosan Ki Bhabhi Ho Gayi

Все сходят с ума. 

Второй куплет и припев они пели, продолжая шутливо пихаться. Судя по сюжету танца, Илья заигрывал с девушкой, а та не сдавалась его чарам так просто. Хейден поглядывал на государя и… да, похоже, этот омега действительно был особенным, иначе не объяснить столь завороженное выражение лица, которое застыло на лице Его Величества с того мгновения, как на виду у всех появился этот парень. Хейден снова и снова возвращался к Илье и пытался понять, чем он приковал все внимание Шейна. Нельзя было однозначно назвать его красивым омегой, потому как черты его лица и тела были острыми, угловатыми, взгляд казался цепким, а губы то и дело складывались в хитрую улыбку. Он был высоким, широкоплечим, возможно, Шейн рядом с ним был больше похож на омегу, чем сам Илья. И Хейден чувствовал себя не в своей тарелке, представляя себя рядом с омегой, которая была бы как будто сильнее него. Но, если Шейну такое нравилось, никто не посмеет его осудить. Или, по крайней мере, открыто и в лицо. В кулуарах наверняка обсудят, может, посмеются, но в глаза будут петь льстивые речи. Хейден покачал головой, и вдруг перед глазами вспыхнуло много разных цветов. Похоже, он пропустил половину письму, потому как сейчас наложницы и Илья подкинули сухую краску вверх, та взметнулась и тут же опустилась им на головы. Проигрыш был ритмичным, побуждающим пуститься в пляс. Некоторые жены купцов и банкиров не сдержались и вмешались в толпу омег гарема, танцуя и флиртующе забрасывая краской собственных мужей.  Хейден не мог отвести взгляда. Он никогда не видел такого искреннего веселья в стенах дворца, поэтому он жадно наблюдал за происходящим, забывая скашивать взгляд в сторону, на своего друга.  Вдоволь испачкавшись краской и натанцевавшись, Илья вдруг приблизился к шатру, где сидели министры и семья повелителя. Хейден сглотнул. Никто никогда так не делал. Наложникам и наложницам не положено приближаться к государю вне его спальни. Хейден почти поднялся со своего места, чтобы выпроводить нахала. Как бы все не были рады тому, что этот юноша очаровал их повелителя, и как бы все не замерли в ожидании чуда – наследника – никто не позволит ему нарушать устои и традиции, которым сотни лет. Нет такой силы, какая бы позволила изменить систему.  Однако Хейден не успел встать. Илья, не подходя к Его Величеству, лишь бросил на него озорной взгляд украдкой и, внезапно, обратился к Роуз. Он склонил перед ней колено и голову, отчего немного краски слетело с его сине-зелено-розовых кудрей и осыпалось на белое платье госпожи. А потом подал ладонь.  Хейден едва не разинул рот от удивления.  – Госпожа, – сказал Илья своим низким голосом и… да, ладно, даже у Пайка прошлись мурашки от этого голоса. Может, вкусы Шейна были уж и не настолько недоступны для понимания Хейдена. – Позвольте пригласить вас на танец.  Все замерли. Старшая госпожа сидела с таким сложным выражением лица, что Хейден в жизни бы не разгадал ее мысли в то мгновение. Шейн же напротив – казалось, еще немного и он подскочит с трона, схватит этого омегу и утащит в собственные покои, чтобы предаться плотским утехам… а может, и вовсе, поцелует его при всех, до того довольным он выглядел.  Хейдену не понять этих чувств никогда. Он не понимал, как можно спать с огромным количеством омег, заводить с ними детей. Как можно делить себя, как можно смотреть в глаза одной, а на следующую ночь звать другую. Поэтому, когда он понял, что Шейн в общем-то тоже не понимает этого, он зауважал государя еще больше. Но теперь, глядя на его счастливое лицо, которое появилось из-за того, что две его омеги… эм, ладили? Хейден терялся в мыслях и чувствах.  Пауза затянулась. Роуз бросила взгляд на Его Величество, то ли проверяя реакцию, то ли спрашивая одобрения. Что бы там ни было, она это получила, потому что вложила свою маленькую тонкую ладонь в сильную руку Ильи, а тот сразу же, рывком поднял ее с подушки и потащил в общую толпу, где веселились гости вместе с наложницами. В Роуз тут же прилетела краска, окрашивая ее белое платье и идеальную кожу во всевозможные цвета. Она засмеялась, тоже набирая в ладонь порошок, чтобы бросить его в Илью.  На какое-то время Хейден потерял их из виду. А потом они снова появились. Илья продолжил петь, гости подпевали ему и танцевали все вместе, повторяя движения так слаженно, будто готовились к представлению несколько недель. Роуз, раскрашенная в цвета радуги, с широкой улыбкой и горящими глазами была в центре всего этого. Она тоже танцевала, держась около Ильи, тоже пела с ним. 

Balam Pichkari Jo Tune Mujhe Maari 

Милая, ты окрасила меня,

Toh Seedhi Saadi Chhori Sharaabi Ho Gayi 

И скромная девушка вдруг опьянела.

Haa Jeans Pahen Ke Jo Tune Maara Thumka Да, когда ты танцуешь,

Toh Lattoo Padosan Ki Bhabhi Ho Gayi

Все сходят с ума. 

Хейден не мог отвести взгляд в который раз за вечер. Он не мог вспомнить, когда бы видел столько красок, когда бы музыка звучала так громко, когда бы гости с таким восторгом и удовольствием танцевали здесь, в саду дворца, когда бы Роуз выглядела такой красивой, будучи испачканной краской разных оттенков, перемешанных между собой, когда бы она так плясали и пела.  Хорошо. Возможно, теперь у Хейдена намного меньше вопросов о том, почему именно этот омега завлек Шейна. В этом юноше действительно было нечто особенное. Вряд ли кто-то еще когда-либо осмелился сделать все это – так нахально петь, приставать к наложнице государя на виду у всех, заигрывать с повелителем на глазах у элиты общества Зендара, танцевать с единственной госпожой этого дворца, и наконец никто никогда не осмелился бы окропить кафтан Его Величества красным цветом. Хейден уверен, что ему не привиделось. Он точно видел, как небольшая горстка алого порошка рассыпалась в воздухе, пачкая рукав кафтана и кожу руки Шейна, когда Илья вежливо проводил Роуз до ее места по окончании танцев. Юноша склонился перед Шейном в почтительном поклоне, как требовали того традиции и правила, а потом выкинул то, что ставило все эти традиции под угрозу, – раскрыл ладонь и позволил небольшой горсти краски коснуться кожи повелителя. Да, пускай не лба и не волос, но кожи! Он сделал это нарочно, как будто заявил права на этого альфу, окропив его краской брачного цвета! Это немыслимо! Это… это так нагло! Шейн, должно быть, в ярости.  С такими мыслями Хейден поднимал глаза от руки друга к его лицу… но на лице Шейна не было написано ничего кроме смущения и скрытого желания.  Хейден тяжело выдохнул. Он заметил игривую улыбку омеги, прежде чем тот удалился.  В груди заворочалось беспокойство. Нельзя так делать. Нельзя позволять этому несносному ладолийцу нарушать правила. Нельзя…  Хейден осекся, глядя на счастливого друга. Как Первому министру ему стоило бить тревогу, встряхнуть государя и ясно выразить свою позицию – ни он сам, ни кто либо еще из высших мужей этого государства не одобрят такое своеволие наложника, считай, раба. Как другу ему стоило порадоваться и разделить безмятежность, которую Шейн нашел в этом омеге, быть рядом, что бы Шейн не собрался натворить ради этого юноши, какие бы перемены не обрушил на их головы.  Почему-то Хейден был уверен, что эти перемены грядут.  //

Шейн

– Вы были довольны, когда увидел нас вместе?   Он плохо соображал, что было для него совершенно необычно… раньше, отныне же становилось все большей и большей обыденностью. Наверное, он даже не до конца понял суть вопроса, полностью отдавшись ощущению чужих длинных пальцев, находившихся внутри. Шейн чувствовал только это и то, как его собственные ноги дрожали и вот-вот были готовы подкоситься, поэтому он сильнее схватился за край рабочего стола. Сегодня его поверхность была чистой, все бумаги были заблаговременно убраны, чтобы… чтобы ничего не мешало.  Когда Илья не получил в ответ ничего кроме шумного дыхания и тихого стона, он положил свою ладонь на обнаженную грудь государя и притянул к себе так, что теперь спина Шейна была прижата к груди Ильи. Шейн мог ощущать холодный крестик своей лопаткой.  Шейн охнул и потерся бедрами о бедра Ильи, поворачивая голову и безмолвно прося о поцелуе. Илья не отказал, касаясь его губ сначала нежно, а после все настойчивее и настойчивее.  – Я не могу больше, – пробормотал государь, утыкаясь в шею омеги, который все еще пах краской вперемешку с цветочной водой. – Я сейчас упаду.  – Я поймаю, – прошептал Илья, и Шейну потребовалось приложить все имеющиеся усилия, чтобы не излиться так легко и просто, всего лишь от этих слов, от этого смысла, вложенного в них, – Шейну не нужно было контролировать каждую секунду происходящего, он мог отпустить себя, отдать бразды правления Илье и насладиться заботой о себе.  – Пожалуйста, – заскулил мужчина, когда пальцы внутри согнулись и послали по телу волну удовольствия. Шейн не мог позволить себе такую роскошь – просить кого-то, он мог лишь отдавать приказы. С Ильей все было по-другому.  – Хотите остаться в таком положении или лечь на стол?  Шейн зажмурился. Он не мог выносить этого тона Ильи, этого чарующего ладолийского акцента, не мог сдерживать себя, его плоть казалась такой… горячей и тяжелой, что хотелось немедленно почувствовать ладонь Ильи на ней. А еще хотелось почувствовать Илью внутри.  – Давайте, Ваше Величество, мне нужно, чтобы вы ответили мне.  – А как… – Илья поднял его ладонь и мокро поцеловать ее. Шейн задрожал. – Как ты хочешь? – Мне нравится видеть вас. Вы очень красивый, когда лежите подо мной, – Шейн заскулил, когда Илья вытащил пальцы и сжал его ягодицы мокрой рукой.  Когда он развернулся, сразу же оказался в плену потемневших от желания глаз и томного взгляда. Шейн потянулся вперед, чтобы снова слиться в поцелуе. Вылизывая его рот, Илья взялся за его бедра обеими руками и посадил на стол. Шейн не мог сдержать громких стонов, стоило Илье начать спускаться вниз мокрыми поцелуями: по шее, груди, животу… он уже приготовился взять плоть Шейна в рот, когда государь легко толкнул его в плечо. Омега сразу же отстранился и с некоторым беспокойством глянул на него снизу вверх. Шейна вело с этого, но он должен был предупредить, что долго не продержится, если Илья сейчас коснется его там.  Юноша улыбнулся так, как делал это всегда – довольно и даже нахально, но попытки прикоснуться к чужому возбуждению оставил, поднимаясь и пристраиваясь между доверчиво разведенных ног.  – Илья… – звучало в комнате все то время, пока стол ходил ходуном, а спина повелителя терлась о гладкую поверхность стола. Он не знал, куда деть руки, казалось вот-вот он соскользнет со стола и упадет, поэтому хотелось схватиться за Илью, его сильные, усеянные родинками плечи, но он был так далеко, что Шейну только и оставалось беспомощно впиваться пальцами в край стола и скулить от удовольствия и досады одновременно.  И больше в его голове не было ничего, только мысли о том, какой Илья хороший и красивый, и как ему хочется дотронуться до него так, как Шейн привык касаться во время их соития. Не было никаких обязательств в голове, никаких протоколов, проблем, дел, торговых соглашений и иностранных послов. Только Илья.  – Ах! – закричал Шейн, выгибаясь дугой и в исступлении протягивая руку вперед. Илья замедлился и вложил свою ладонь в чужую. Казалось, от этого столь желанного прикосновения удовольствие ударило еще сильнее. – Пожалуйста, продолжай, я хочу, чтобы ты тоже…  Принимать в себя толчки после того, как собственное блаженство накрыло с головой, ощущалось так ярко, так чувственно, будто все тело Шейна – это один сплошной оголенный нерв, который по-настоящему звенел от движений Ильи внутри.  Все закончилось, когда он почувствовал тепло, разливающееся по его животу. Тепло Шейна и Ильи смешалось на коже государя.  Шейн знал, что Илье нужно дать немного времени, после чего он вытрет свои следы с кожи повелителя и потом они вместе смогут забраться в постель, укрыться тонкой простыней и заснуть в объятиях друг друга. Когда это происходило и они оставались в тишине, Шейн, на удивление, не чувствовал стыда или унижения, которые наверняка испытывал бы любой другой альфа на его месте после того, как отдался омеге. Природой ведь задумано иначе. Это омега должен извиваться под альфой и звать к себе, сходить с ума от желания оказаться наполненным и распростертым под мощным телом альфа, а не наоборот. Но Шейн был таким, неправильным альфой, и он не чувствовал, что должен стыдиться. Илья не позволял ему этого, он ни разу не показал ничего, что бы смутило и унизило Шейна как альфу, как человека. Илья всегда был чутким, внимательным и заботливым. Шейн ждал каждую их ночь с таким нетерпением, что порой даже становилось не по себе.  – Вы были довольны мной сегодня? – тихо спросил Илья после поцелуя в грудь через какое-то время после того, как они легли.  – Я всегда тобой доволен, – Шейн хотел продолжить, но Илья его перебил, приподнявшись на локте и заглядывая в глаза.  – А когда я отказался идти к вам на хальвет?  На секунду государь изумился наглости этого юноши. Это ведь надо додуматься напомнить о собственном проступке, за который его было положено не только высечь, но и упрятать в темницу на долгие годы, и еще ожидать одобрения от повелителя?  Потом Шейн вспомнил, что это Илья, и он такой – взбалмошный, игривый, наглый и искренне безрассудный.  – Может, не в тот раз, – наконец, выдавил Шейн. Илья опустил глаза, похоже, смутившись.  – Я не хочу, чтобы меня трогали руки, которые касались другой или другого.  Так обезоруживающе честно. Так открыто. Что у Шейна перехватило дыхание. Никто никогда не говорил ни одному повелителю такого. Никто не ставил ему ультиматумов. Хотя Шейн и не мог сказать наверняка, что происходило в покоях других государей, но почему-то он был уверен, что ничего подобного уж точно.  – Меня никто не трогает так, как ты.  – Я знаю. Но иногда этого недостаточно.  – Что?  Илья отстранился. Потом сел, обмотался одной из простыней, поднялся с ложа и вернулся к своим одеждам, которые практически сразу оказались на полу, стоило ему войти в покои. Шейн тоже сел, оперевшись спиной на изголовье ложа, наблюдая за омегой, который что-то искал в комке платья.  Вернувшись в постель, Илья раскрыл до этого сжатую ладонь – в ней оказалась маленькая емкость с сухой красной краской. Брачная хна.  – Я знаю, мы не можем, но… мне бы хотелось, чтобы мы могли. Хотя бы друг перед другом.  И столько надежды было в голосе, столько нужды и отчаяния, что Шейн не мог поступить иначе. Ему всю жизнь вкладывали в голову, что все в этом государстве должны служить его воле, что никто не смеет управлять им, что все омеги в гареме здесь только для того, чтобы подарить Тарсии наследника и чтобы развлекать государя, ублажать его и веселить. Матушка не раз наставляла, чтобы он не смел вестись на интриги, которые будут пытаться провернуть наложницы, чтобы он помнил, что каждая из них всего лишь рабыня и ее жизнь полностью и всецело принадлежит ему. И, хотя Шейн не считал это правильным, особенно после того, как его наставник познакомил его с философскими трудами Атландских ученых, он не мог не впитать эти слова в себя. Поэтому первым его порывом было отказать Илье, заговорить словами собственной матери и указать на место раба, сказать, что то, что происходит в этих покоях, не дает Илье права думать, будто он может считать себя ровней правителю целой империи, бескрайних степей и высоких гор, чтобы обручиться с ним, чтобы заставить государя принадлежать ему, простому омеге из Ладолии, носящему крест на груди и молящемуся другому Богу.  Но потом Шейн вгляделся в светлое красивое лицо напротив и увидел в сидящем рядом омеге не раба, не подстилку и не функцию деторождения, а человека, юношу, которого силой увезли из собственного государства, который осиротел слишком рано, который несмотря на все тяготы жизни и отвращение, которое он должен был испытывать к нему, Шейну, правителю вражеской империи, показывал себя только с хорошей стороны, при этом не лебезя и не заходясь в лживой лести, дабы выклянчить себе лучшую жизнь. Илья был настоящим, когда пел в саду, а потом и в его покоях, Илья был настоящим, когда загадывал загадки, когда улыбался, смеялся и робко просил накрыть стол на ужин, когда совсем без стеснения заказывал дорогие блюда, когда брал на себя ведущую роль, когда шептал ему такие слова, от которых хотелось покраснеть всем телом сразу, когда заботился перед соитием и после, когда предпринял попытку подружиться с Роуз сразу же после того, как Шейн сказал, что ему бы этого хотелось, когда отказался идти в объятия Шейна, потому что решил, что тот провел ночь с Роуз, когда принес в покои брачную хну и просил окропить ею собственный лоб.  Шейн прикрыл глаза и прислушался к собственному сердцу. Оно уже долгое время билось в ритме, в котором можно было легко распознать «Иль-я, Иль-я».  Повелитель не может вступить в брак. Такого никогда не было. Он не может так выделять одного омегу из гарема. Он не может позволять себе принадлежать кому-то кроме трона. Он не может отказаться от собственных обязательств перед государством, прежде всего родить наследника. Поэтому нужен гарем – чтобы повысить шансы. С Роуз ничего не вышло. С Ильей тоже могло не выйти, но, если сейчас он нанесет ему краску на лоб, он не сможет быть ни с кем другим.  Правда в том, что ему и не хочется. Он никогда не вожделел Роуз или любую другую омегу до тех пор, пока не увидел Илью в саду. Если раньше, не зная, каково это – быть с… любимым, он мог заставить себя лечь с кем-то, то теперь никогда. Он не сможет предать Илью, его восхитительные глаза, его красивые сладкие и умелые губы, его сильные руки. Его доверие. Никогда.  Поэтому Шейн молча берет бутылек, обмакивает палец в порошок и заносит его надо лбом Ильи, другой рукой придерживая кудри. Сначала Шейн поставил точку между светлыми бровями, потом провел красную линию от кромки волос почти до затылка.  Омега сидел неподвижно с закрытыми глазами. Когда он посмотрел на государя, Шейн изумился – до того красиво Илья выглядел с его собственным синдуром, со знаком принадлежности. Не было ничего красивее во всем мире.  – Что делают в Ладолии, когда женятся? – хрипло спросил Шейн, продолжая разглядывать омегу.  – Обмениваются кольцами. На безымянном пальце правой руки маленькое колечко.  – Почему именно безымянный?  – Считается, что кровь оттуда идет прямо к сердцу, – смущенно ответил Илья.  Шейн не выдержал и наклонился вперед, чтобы поцеловать мягкие губы.  – Нанеси на меня тоже, – тихо произнес он. Илья быстро закивал и набрал немного краски на палец. После того, как он повторил движения Шейна, он оглядел его любовным взглядом, а потом оставил след на кончике носа, счастливо улыбаясь.  Шейн тоже улыбнулся. А когда омега повалил его на спину, даже засмеялся.  – Супружеское слияние, – торжественно объявил юноша и принялся расцеловывать грудь государя, кладя широкую ладонь на бедро и собственнически сжимая его.  – Соитие, – дрожа, поправил Шейн.  – Неважно. Важно, что супружеское, – пробормотал в кожу Илья.  //

Хейден 

– А ну стоять, – сказал Хейден уже в спину уходящему из покоев Его Величества омеге. Он был недоволен, потому как пришлось ждать, пока Шейн и этот юноша закончат завтракать или чем еще они там занимались столько времени!  Илья остановился, обернулся и посмотрел так, будто это Пайк задерживал его и не давал заняться важными делами.  – Министр, – поприветствовал омега, но присел едва заметно. Что за наглость, Святой Аэриян!  – Первый министр, – холодно поправил его Хейден. Может, и не стоило так разговаривать с возможно будущим господином (если Илья родит наследника, его статус сразу же изменится и тогда уже Хейден будет должен кланяться ему), но Хейден был раздражен и бессонной ночью, и долгим ожиданием под дверьми покоев Шейна. – Что у тебя на лице? Подойди поближе.  Вместо того, чтобы подчиниться, омега задрал подбородок и сверкнул глазами. Надо же!  – Ты не слышал, что я сказал? Подойди сейчас же.  Сжав челюсть, Илья сделал, как было велено. А лучше бы так и продолжил противиться, иначе Хейден бы не увидел то, что увидел – на лбу омеги красовались замытые, едва заметные, но все еще заметные вблизи! следы брачной хны. Он обомлел. Нет-нет-нет. Не мог же Шейн настолько упасть в этого юношу, что… заключил с ним брак?! Поклялся перед самим Аэрияном быть верным одному-единственному омеге?! Он что, собирался распустить гарем? Объявить о браке?! Да по всей стране начнутся волнения! Государь сошел с ума! Государь околдован ладолийцем! Государь отравлен ладолийцем! Да это же катастрофа!  – Что это? – дрожащим голосом спросил Пайк, кивая на лоб Ильи.  – Вы сами видите, министр Пайк.  – Не дерзи мне. Давно не сидел в темнице?  – Попробуйте меня туда отправить.  – Ах ты… – Хейден едва проглотил слово «сученок». Он не мог позволить себе сказать это омеге Шейна. Неизвестно, что с ним будет, пожалуйся Илья своему покровителю. Самое меньшее из зол заключается в том, что в темницу отправят его самого. Но что гораздо страшнее – Шейн может лишить его своего доверия. – Не смей так показываться в гареме. Прежде умойся, понял? – Илья молчал, глядя с неприкрытым недовольством. – Ты не можешь подвергать государя такой опасности. Ты хоть понимаешь, что может начаться, увидь это другие наложницы или Старшая госпожа?  Наконец, Илья опустил глаза, вздыхая.  – Умойся, – снова повторил Хейден.  – Ладно. Что-то еще, министр Пайк?  Хейден закатил глаза.  – Первый министр, – поправил он нетерпеливо.  Илья только поклонился.  Святой Аэриян! Этот омега собирался стать большей занозой, чем Хейден мог предполагать.  Зайдя в покои друга и увидя, насколько тот был вдохновленным и радостным, Хейден не смог и рта раскрыть, чтобы заговорить о традициях, регламентах, протоколах, устоях, правилах, здравом смысле, в конце концов. Он лишь покорно склонил голову и снова выбрал путь друга, а не Первого министра, хотя и не был уверен в правильности этого пути.  В следующий раз Хейден столкнулся с Ильей через пару месяцев. За это время он даже успел успокоиться, остыть и даже убедить себя, что не было в этой краске ничего такого смертельного. Может… может, это игра такая? Может, это как-то по-особенному заводило Шейна? Да на самом деле пускай в своих покоях делают, что их душе угодно, лишь бы от этого был толк – наследник. Только пока ничего не говорило об особом положении Ильи. Хейден дал наказ Иллиане – приглядывать за омегой и сообщить ему сию же секунду, если вдруг появятся признаки беременности. Пока тишина.  До тех пор, пока, возвращаясь из зала для собраний, он не услышал разговор на повышенных тонах. Вообще-то ему нужно было срочно доложить Шейну о результатах переговоров с послом из Ладолии, но он не мог пройти мимо какого-то очевидно скандала. Тем более, когда в одном из голосов узнавался Илья.  Роуз вышла на крик из своих покоев и места происшествия они с ней достигли одномоментно. Хейден склонил голову.  – Госпожа.  – Первый министр, – поприветствовала она его и подарила самую очаровательную улыбку. Ненадолго Хейден растаял.  – Я сейчас отрублю тебе руки, чтобы не тащил во дворец что попало! – закричала Иллиана, и они с Роуз вздрогнули, тут же поспешив поближе к конфликту.  Оказалось, Илья хотел пронести внутрь белого щенка, что прижался к его груди и сопел в шею. Напротив омеги с щенком стояла злая Иллиана и, похоже, была настроена решительно.  – Первый министр! – охнула женщина, завидев его, и поклонилась. – Госпожа. Вам не стоит ввязываться в это…  – Похоже, тебе нужна помощь, – мягко сказал Пайк и понимающе улыбнулся. Он не знал, как Иллиане удавалось сдерживаться и не влепить несносному юноше затрещину.  – Я так и знал, что у тебя нет сердца, министр Пайк! – обиженно пропыхтел Илья, поняв, что Хейден не на его стороне. Если раньше Илья смотрел на министра с равнодушием или недовольством, когда ему приходилось оставлять повелителя, чтобы тот мог перестать нежиться в омежьих объятиях и наконец заняться важными делами, то теперь он смотрел с самой искренней и почти что детской обидой.  – Следи за языком! – одернула его Иллиана.  – Илья, мы не можем позволить этой собаке жить во дворце, – удивительно ласково произнесла Роуз. После праздника весны Хейден не видел их вместе, поэтому не знал, успела ли завязаться настоящая дружба.  – Она и не будет жить во дворце. Она будет жить в моих покоях.  – Дурья твоя башка! А кто будет убирать за ней? А чем прикажешь ее кормить? С собственной тарелки будешь отдавать? В гареме все подсчитано, у нас нет возможности кормить еще одну скотину!  Ох. Это было грубо даже на вкус Хейдена. Слова Иллианы прозвучали так, словно она приравнивала наложниц к… скотине. Неудивительно, что Илья отшатнулся от нее, крепче прижимая щенка к груди, и посмотрел с такой обидой, что стало не по себе.  – Тогда мы с ней будем жить там, где и подобает скотине. В хлеву!  – Кто разрешил тебе покидать дворец?! Ты совсем ополоумел?!  – Иллиана-калфа, – обратилась к ней Роуз. В голосе было слышно предостережение. Хейден понимал, что должен вмешаться, но не знал, что сказать. Он не мог разрешить собаке жить во дворце, однако как сказать об этом взбалмошному омеге и не испортить все еще больше, он не знал. – Вы не можете говорить с ним в таком тоне.  Ого. Вау. Видимо, Хейден действительно многое пропустил, пока занимался торговыми проблемами. Тем не менее Роуз точно была права. Пайк вообще не понимал, почему Роуз обладала статусом госпожи, а Илье никто не кланялся, хотя всем очевидно, что в покоях Его Величества он единственный владыка. По какой-то причине Шейн не отдавал приказа о статусе Ильи. Хейдена это устраивало, он не хотел склонять голову перед этим наглецом, поэтому и не заводил об этом разговора, вдруг Шейн просто… забыл? А Илья стеснялся попросить… хотя это и было очень трудно представить, чтобы этот ладолиец чего-то стеснялся. Тем более с Шейном наедине! Они же, Святой Аэриян, были в браке. Хорошо хоть метки друг другу не поставили. Тогда об их отношениях узнали бы все. И быть большой беде.  Иллиана вздохнула. Когда заговорила, звучала намного спокойнее.  – Илья, оставь пса и пойдем. Скоро ужин.  – Нет. Я не оставлю. Или мы идем с ним вместе, или я остаюсь здесь.  – Замечательно! – раздраженно выплюнула женщина. – Тогда оставайся здесь. Погибните оба с голоду… – Да, вам всем на радость! – усмехнулся юноша и уселся на пол в своей дорогой одежде, баюкая щенка. Тот, на удивление, не пытался уйти от неловких объятий.  – Илья, – попыталась Роуз, но омега отвернулся и уткнулся носом в шерсть.  – Я остаюсь здесь.  Хейден чувствовал себя странно, оставляя Илью у входа на полу. С одной стороны, он был возмущен столь неподобающим поведением. С другой, восхищался смелостью парня и его мягким сердцем, которое отказывалось бросить животинку на произвол судьбы. Илья даже был готов пожертвовать своим положением ряды четырехлапого создания, непонятно как оказавшегося в дворцовом саду. Вряд ли он всерьез опасался реакции Шейна, но все равно была вероятность, что ему это все не понравится.  Когда Хейден закончил доклад о встрече с послом, он остался мяться перед столом друга, не зная, с чего начать.  – Какие-то еще вопросы? – поднимая взгляд от протокола встречи, спросил Шейн.  – Да… наверное, мне стоило с этого начать вообще-то. Эм… Илья…  Шейн вздохнул и отложил документы.  – Что он опять учудил?  Хейден почти рассмеялся с обреченного звучания чужого голоса. Похоже, Шейн не обманывался по поводу своего омеги и вполне осознавал, какой тот невыносимый.  – Он попытался пронести во дворец щенка.  – Щенка? Откуда здесь щенок?  – Не знаю, может, вырыл яму, да так пробрался в сад. Иллиана, конечно же, не позволила ему этого. И…  – И? Где он сейчас?  – Наверное, сидит со щенком около входной двери. Это вроде как… бунт? Либо он зайдет внутрь со щенком, либо… они вместе погибнут от голода. Так он сам сказал! – защитился Хейден, заметив, как друг нахмурился.  – Святой Аэриян… – пробормотал Шейн, поднимаясь из-за стола.  Пайк последовал за ним.  Они дошли до выхода, где по-прежнему оставался Илья. Только теперь он не сидел, а лежал, свернувшись калачиком вокруг щенка, купающегося в человеческом тепле.  Когда Шейн подошел достаточно близко, чтобы его можно было заметить, Илья не шелохнулся. Даже не поднял головы, продолжая гладить собаку по спинке.  – Вставай, – сказал Шейн.  У Хейдена все внутри похолодело, когда омега не сдвинулся. Да его же сейчас казнят! О чем он думает! Конечно, Илья ему не нравится, но Хейдену все равно не хотелось бы, чтобы его кудрявую голову отрубили. Хейдену вообще не хочется, чтобы чью-либо голову рубили.  – Мы умрем с Аней здесь. И будем являться вам всем во снах и напоминать о том, как жестоко вы обошлись с нами, – убитым голосом ответил Илья.  – С Аней?… неважно. Я сказал, вставай.  – А я сказал, что не зайду в этот дворец один. Можешь выпороть меня, высечь, избить палками, отправить в темницу или отдать солдатам на растерзание. Мне все равно. Но по своей воли я не сдвинусь с этого места без моей малышки.  Святой Аэриян! Это прозвучало так жалобно и одновременно смиренно, что Хейден даже упустил из виду неформальное обращение к государю.  – Разве я сказал, что тебе нужно оставить ее здесь?  Шейн прозвучал позабавленно. Да он почти смеялся! С Хейдена тут семь потов сошло, потому что он решил, что прямо сейчас услышит приказ сослать в темницу, а бедного пса выпроводить за ворота! А Шейну было весело?  Илья прекратил гладить собаку. Потом поднял голову.  – Я могу оставить Аню здесь? Привести в свои покои?  – Если пообещаешь больше никогда не лежать и не сидеть на холодном полу, да.  Ох. Это было так очаровательно. Шейн беспокоился об этом наглеце так, словно тот был самой настоящей драгоценностью. Его не волновала вся эта сцена и переполох во дворце. Его волновало только чужое здоровье. Святой Аэриян… во что же всегда спокойный и даже отвлеченный от всего мирского друг вляпался с этим кудрявым ладолийцем? Илья тут же поднялся на ноги и влетел в повелителя, вжимаясь в его грудь. Хейден заметил, как Шейн обхватил юношу руками и немного приподнял, отчего тот заливисто засмеялся, а потом поцеловал повелителя в губы. Хейден отвернулся будучи смущенным таким открытым проявлением чувств.  – Можно мы придем сегодня к тебе? – томно прошептал Илья.  Наверняка это не предназначалось для ушей Пайка, но он услышал и… это уже ни в какие ворота! Омеги не приглашают сами себя на хальвет! И уж тем более не заявляются в покои повелителя с псом!  – Если вымоешь ему лапы, – услышал Хейден шепот друга.  – В цветочной воде! Шейн засмеялся и, похоже, оставил поцелуй на лбу омеги. В том же месте, куда сам нанес синдур… Хейден не хотел об этом думать.  – Тогда мне пора. Нужно все успеть до того, как стемнеет.  – Иди, – согласился Шейн и сам же не отпускал омегу из кольца рук, пока тот… Хейден не хотел это видеть!… не провел рукой по его бедру и не, Святой Аэриян, сжал его.  Когда Илья унесся в гарем в обнимку с щенком, Хейден еще какое-то время лицезрел за неприлично влюбленным выражением лица государя.  По утру он молча наблюдал за тем, как ладолиец покидает покои повелителя, неся на руках собаку. А зайдя в сами покои, пытался игнорировать настолько светящегося Шейна, что почти хотелось зажмуриться. Подспудно Хейден задавался вопросом, который никогда и не при каких обстоятельствах не уйдет дальше его головы, – что такого умел этот юноша, что Шейн был таким довольным и удовлетворенным каждый раз после ночи с ним?  Возможно, Хейдену пора оставить свою влюбленность в Роуз и заняться поиском невесты? Может, тогда он узнает это чувство?