(Не)Великолепный век

Роуз

Листья желтели. Сад уже одевался в осенние оранжево-красные платья. Хотя с летом Зендар и попрощался, теплые деньки продолжали радовать, но заметно реже, чем раньше, поэтому Роуз решила выйти в сад и прогуляться между пока еще цветущих кустов роз. Проходя мимо гарема, она, заслышав какие-то крики, решила заглянуть внутрь. Честно говоря, она подумала, что Илья снова воюет с Иллианой и доводит бедную, поседевшую калфу до головных болей. Однако правда оказалась в другом.  Вдоль узкого вымощенного плиткой прохода в ряд выстроились наложники, грязные, дурно пахнущие и непременно испуганные.  – Новые наложники прибыли? – спросила Роуз у Иллианы. Та вздрогнула, не услышав кошачьего, а потому и бесшумного шага госпожи.  Калфа поклонилась. Роуз не сводила взгляда с вновь прибывших рабов – всего пять человек, и все омеги мужского пола.  – Разве у нас есть потребность в них? – Роуз считала, что раз отныне государь проводит ночи исключительно с Ильей, то и поступления новых омег прекратятся. Гарем не нуждался в большем количестве слуг, а в покои повелителя все равно никто не войдет.  – Старшая госпожа велела отправиться на невольничий рынок, отсмотреть всех и купить самых красивых, – Иллиана была бесконечно предана своего госпоже и никогда не ставила под сомнения ее решения. До сих пор. В голосе калфы слишком явно сквозило неодобрение, как бы не пыталась она его скрыть.  – Ясно, – хотя ясно не было ничего, но Роуз не могла больше ничего сказать. Ее мутило от вида бедных юношей, их запаха и воспоминаний, когда она сама точно так же стояла перед грузной седовласой женщиной после нескольких дней плавания в трюме пиратского судна. Тогда она боялась всего, очень хотела домой, даже если в собственной деревне ее больше никогда не приняли бы, посчитав оскверненной, и только молилась, молилась, молилась.  Роуз вернулась к своему намерению погулять в саду. Будучи занятой мыслями о том, чего добивалась Старшая госпожа и к какому расколу между ней и сыном ее поступки могли привести, Роуз не заметила, как оказалась посреди поляны. Из размышлений ее выдернуло вежливое покашливание над ухом – Первый министр Пайк стоял подле нее и доброжелательно улыбался. Потом склонил голову в почтительном поклоне, отчего Роуз становилось неловко всякий раз – она не была настоящей госпожой, а Хейден был самым настоящим министром, представителем власти, вторым человеком в государстве после повелителя. И он склонял голову перед ней, рабыней из маленькой островной колонии Атландской империи.  – Госпожа, – поприветствовал он.  – Первый министр Пайк, – Роуз подогнула колени, хотя формально не должна была этого делать, но ей хотелось, поэтому она продолжала вопреки явному смущению, которое испытывал Хейден из-за этого.  – Ох, как хорошо, что хоть кто-то об этом помнит. Порой у меня складывается впечатление, будто я сам себе это выдумал. Ну, знаете, после общения с некоторыми, – Хейден скосил недовольный взгляд в сторону, благодаря чему Роуз заметила в отдалении поляны, почти на другом ее конце государя в компании Ильи и… Ани. Щенок подрос за лето и превратился в огромного пушистого пса с золотистой шерстью. Илья делал заказы у портних на банты для собаки, доводя Иллиану до исступления выбором дорогих тканей, которые Его Величество покупал для своего любимого омеги.  Кажется, сейчас Илья бросал собаке палку, а та, радостно лая на весь Зендар, приносила ее обратно в зубах.  – Вам так и не удалось его убедить? – мягко спросила Роуз и тут же рассмеялась, заметив перекошенное в гримасе лицо министра. – Прошу прощения, Первый министр. Я ведь тоже становлюсь свидетелем ваших… – она решила проглотить слово «перепалок» из уважения к Хейдену. – Бесед с Ильей. Иногда хочется ощутить, каково это… – Каково это – нагло издеваться над вторым человеком империи? – без удовольствия продолжил за нее Пайк. – Запретный плод так сладок, господин, – продолжая улыбаться, ответила она и вдруг заметила, как потяжелел взгляд министра после ее слов.  В голове сразу же раздался вкрадчивый, немного шутливый голос Ильи, которым он не так давно убеждал ее, что министр Пайк неровно к ней дышит. Тогда Роуз только отмахнулась и заела сказанную ладолийцем глупость сладостями, с которыми они пили индийский чай после обеда в беседке.  Она слукавила, потому что сама прекрасно знала, что Илья прав. Но почему-то не захотела с ним обсуждать Первого министра и его чувства. Илья и без того проявлял к Пайку особенные чувства, намеренно раздражая его своими выходками и словами, граничащие с неуважением. Иногда Роуз думала о том, что ей никто и никогда в жизни ее позволил бы так себя вести. А вот Илье Шейн лишь изредка делал замечания и то, таким ласковым тоном, что казалось, будто он не одергивал юношу, а просто использовал возможность произнести его имя, с удовольствием перекатывая на языке звуки.  – Вы правы, – наконец, выдохнул Хейден. – Но, пожалуйста, не вкушайте этот плод, – его глаза казались искренне умоляющими. Роуз улыбнулась и махнула рукой в сторону аллеи.  – Составите мне компанию, Первый министр?  – С удовольствием!  Роуз кинула взгляд вдаль, где Илья присел, чтобы погладить Аню, а Шейн смотрел на него. Наверняка, любовно и нежно. Так же, как и всегда. Роуз не могла разглядеть, но были в жизни такие вещи, которые не нужно было наблюдать собственными глазами, было достаточно знать.  Она перевела взгляд с поляны на министра и пообещала себе больше не смотреть туда, откуда доносился низкий смех омеги, лаяние собаки и шутливые возмущения государя.  Скоро ее срок нахождения в гареме истекает. Ей стоило бы подумать о собственной судьбе, раз теперь доподлинно известно, что она не будет связана с Шейном и их общими детьми. Министр Пайк был бы хорошей партией, если бы она захотела его заполучить. Шейн не стал бы противиться ее просьбе выдать замуж. Роуз была в этом уверена. Поэтому вместо томных взглядов вдаль она смотрела в синие глаза напротив, слушала забавные истории из службы и задавала вопросы, которые от нее хотели услышать. В этом она преуспела за годы в гареме. //

Старшая госпожа 

Юна проходила мимо юношей, то и дело останавливаясь, чтобы получше разглядеть их наконец-то вымытые лица. Два юноши были бледными как моль – светлые волосы, полупрозрачная кожа и блеклые глаза, зато у одного тонкий вздернутый носик, у второго – полные губы. Еще двое черной масти, и только один, самый последний, что стоял подобно мышке и пытался скрыть свой заинтересованный взгляд, что то и дело падал на Юну, ее дорогие украшения из драгоценных камней, обладал волосами и кожей цвета заморского шоколада.  Женщина задумалась. Она не имела понятия, какие омеги привлекали ее сына, потому как ни к кому кроме Роуз и Ильи он внимания не проявлял. Но и на их счет Госпожа не обманывалась – Роуз, вероятно, задержалась в покоях государя, потому что была самой первой, тогда Шейн слишком боялся всего вокруг и последнее, что ему было нужно, – это разочаровать собственную мать отказом, последующие встречи были полной заслугой самой девушки, быстро сориентивовшейся и понявшей, что с такого альфу как повелитель нужно брать не навязчивым соблазнением и похотью, а вдумчивыми разговорами, заботой и мягким вниманием. Илья и вовсе был послан к Его Величеству от отчаяния. К тому моменту Юна совсем потерялась и уже не знала, что делать, кому молиться, куда бить тревогу и кого просить расколдовать ее сына, снять с него порчу, сглаз, да что угодно! Святой Аэриян в своем Писании прямо запрещал колдовство и гадание, но Юна была готова пойти даже на грех, только бы в этом дворце появился наследник! Илья она послала, ни на что особо не надеясь. Она даже думала, что Шейн выпрет его, не дожидаясь утра, ведь этот омега был полной противоположностью ее сыну – он создавал слишком много шума, был слишком развязным и навязчиво открытым. Шейн не любил таких людей, его собственная натура с детства стремилась к тишине и уединению, а в обществе людей, подобных Илье, он чувствовал себя больно тесно и душно.  Так Юна думала. Однако, когда следующим вечером Иллиана взволнованно поведала ей о том, что произошло у входа во дворец, о впервые явившемся взору посторонних сиреневом платке, Юна поняла, что она ничего не понимает, что она, похоже, совсем не знает собственного ребенка, иначе не объяснить то, с какой силой он увлекся ладолийским юношей. Юна не была слепой, она всегда подмечала детали и потом вполне успешно подвергала их логическому анализу, как было написано в ученных трудах. Поэтому она легко могла предсказать будущие события, основываясь на законах мышления, а не потусторонней силе.  Юна видела, как Шейн смотрит на этого омегу, как облизывает губы, как улыбается глазами, как думает о нем тогда, когда не может коснуться взглядом. И как он не видит больше никого и ничего. Как он не замечает, что позволяет Илье все больше и больше, тем самым расшатывая устоявшийся во дворце уклад. И Юна не могла этого допустить. Она не имела ничего против Ильи, она даже была ему благодарна за то, что хоть кто-то смог показать всем и ей в том числе, что Шейн – все-таки альфа, мужчина, которому не были чужды потребности и чувства. Но она не собиралась позволять государю зацикливаться на одном-единственном омеге, тем самым подвергая их жизнь и само существование Тарсии риску. Наложницы могли поднять бунт, будучи недовольными тем, что повелитель их не зовет. Благо, пока они получали хорошее жалование, вопрос не стоял так уж остро. Министры могли начать шептаться о том, что повелителя заворожил этот ладолиец, могла пойти молва и выйти за пределы дворца. Слух, пущенный на улицы столицы, это все равно, что выстрел в висок. Нельзя было позволять врагам завладевать оружием против самих себя. И если Шейн не в состоянии о себе позаботиться, это сделает она, его мать и Старшая госпожа дворца. Кроме того наследника по-прежнему не случилось. И Юна не была готова мириться с таким положением дел. Роуз хотела присвоить себе Его Величество, и у нее не вышло стараниями Юны. Илье тоже придется уступить. По своей воли или нет.  – Как твое имя? – она подошла к тому, кто сам не сводил с нее взгляда.  Юноша вздрогнул и опустил голову, вжав ее в плечи.  – Камиль.  – Повтори-ка, – Юна приблизилась, чтобы получше расслышать мальчишеский голос.  – Камиль, – робко повторил омега. И да, ей не послышалось. Парень обладал приятным, глубоким и нежным голосом, которым хотелось наслаждаться. Интересно, умел ли он петь так же, как Илья? Госпожа одобрительно кивнула. Парень был хорошеньким даже сейчас, стоя перед ней в холщовой рубахе и, кажется, великоватых брюках. Она с некоторым сомнением оглядела его узкие бедра, но потом решила, что все-таки это не такая уж и большая проблема, раз повитуха одобрила его после осмотра.  Юна шагнула назад и махнула рукой, подзывая Иллиану, свою верную калфу.  – Подготовь его для сегодняшней ночи в покоях Его Величества.  Камиль заалел щеками. Юна подивилась его красоте, упустив из виду, какое сложное чувство оказалось написано на лице калфы.  – Как скажете, моя Госпожа, – покорно склонила голову Иллиана.  Остаток дня прошел тягостном ожидании. Перед тем, как отправить Камиля в покои к повелителю, Иллиана привела его к Госпоже, чтобы показать результат проделанной работы. А работа была проделана на славу – от юноши нельзя было оторвать глаз. Его коричневая кожа, казалось, светилась изнутри, темные волосы были убраны от лица, благодаря чему взгляд сразу же цеплялся за круглые щеки, изящный изгиб губ и аккуратный маленький нос. Его глаза подвели золотистой подводкой, отчего он стал еще больше походить на кошку. Миловидность и кокетство смешались на юном лице, а желтые ткани и золотые браслеты на руках и ногах хорошо сочетались с макияжем глаз.  – Ты знаешь, что должен делать?  Камиль кивнул.  – Если сможешь задержаться в его покоях хотя бы на одну ночь, я озолочу тебя.  Юна не была глупой, она прекрасно понимала, что шансы на то, что Шейн не отошлет омегу, крайне малы. Но надежда оставалась. Камиль был намного красивее Ильи.  Только было ли этого достаточно…  //

Камиль

Он проснулся от чужого крика, раздавшегося где-то вдалеке, очень легко, потому как ночью впервые с того дня, как его забрали из дома, смог выспаться на хорошей, удобной кровати. Собственно, это все, чем он занимался всю ночь – спал на ложе государя, пока он сам работал за столом, а потом дремал. Повелитель даже не лег с ним рядом, чтобы заснуть в удобном положении. Камиль чувствовал себя потерянно. Он видел свое отражение в зеркале, знал, что выглядит очень… чарующе. Его глаза накрасили, кожу натерли чем-то, от чего она блестела в свете огня, на ноги надели звенящие браслеты. Он надеялся, кусал губы от волнения, воображал себе, как государь потеряет голову от его красоты и даже не позволит упасть на колени, чтобы поцеловать подол его одежды, потому что сам сию же минуту шагнет в его объятия, отнесет к постели и…  Но ничего не случилось. Его Величество не пожелал даже заснуть с ним рядом. Неужели так сильно пришелся не по вкусу? Или… дело в другом омеге? В Иль-е? Юноши, с которыми он оказался во дворце в одно время, успели посплетничать с наложницами, что жили в гареме уже несколько месяцев. Камиль не любил в пустоту сотрясать воздух и тратить время на глупые разговоры, хотя и признал, что кроме как сплетнями по вечерам перед сном заняться особо нечем. Утром они ходили на занятия по музыке, танцам, математике и чтению. Днем их заставляли работать, а вечером, после бани и ужина, оставалось несколько часов до того, как калфы потушат последние свечи и велят спать. Всем было скучно, так как книги им по какой-то причине не выдавали, вышивку тоже, даже листов бумаги с графитом не допросишься, чтобы порисовать. Ни-че-го! Вот все только и делали, что мололи языком. Камиль активное участие не принимал, сторонясь здешних омег, но краем уха все-таки подслушивал, о чем вели речи. И все об одном – о каком-то взбалмошном омеге, который покорил сердце неприступного повелителя. Камиль едва сдерживался от того, чтобы не фыркнуть в слух и не разбить розовые мечты о грубую реальность. А правда была такова – природа альф не подразумевала преданности одному-единственному. Никогда. И государь Тарсии, каким бы не от мира сего (это Камиль тоже услышал от наложниц) не был, продолжал быть альфой, а, значит, и самым настоящим потаскуном.  Камиль приподнялся на локтях, чувствуя разительную разницу между тем ошметком подклада, на котором приходилось спать в гареме, и постелью повелителя. Крики доносились с балкона.  – Нет-нет-нет! Вели седлать коней, готовь карету, мне все равно. Я хочу в город! Раз в месяц можно, новый месяц уже наступил, значит, я могу поехать в город!  – Какой же ты несносный паршивец, – прошипела Иллиана. Ее голос Камиль узнает из тысячи, наверное, потому что он навеки останется в его голове вместе с советами о том, как ублажить альфу.  Камиль Иллиане отчего-то тоже не нравился. Она смотрела на него так, словно он собственноручно придушил ее ребенка в люльке. Но его это мало волновало, пока своим расположением его награждала Старшая госпожа. Быть ближе к ней намного важнее, чем к какой-то калфе, рабыне, обслуживающей гарем. Если Камилю удастся завлечь государя и понести от него, Иллиана будет кланяться ему в ноги и называть господином.  От мечтаний его отвлек силуэт, появившийся у деревянных перил. Камиль прищурился, чтобы разглядеть облик того, кто спорил со Старшей калфой.  О.  Кажется, так и выглядел Иль-я, ладолиец, околдовавший Его Величество своими глазами, голосом и телом.  Хм. Разве такие омеги бывают? Такие высокие, широкоплечие и очевидно сильные. Камиль с детства был приучен ездить в седле и стрелять из лука в белок и птиц, он был юрким и ловким, но силой похвастаться точно не мог. А этот юноша, казалось, мог.  Камиль откинулся на жесткий подклад и ухмыльнулся. Чего только этим альфам в голову не взбредет, на все готовы, лишь бы утолить жажду собственных чресел – даже спутаться с омегой, похожим на альфу. Похоже, действительно государь сам себе на уме, раз выбрал такого в любовники. Он ведь даже неопрятный какой-то, кудри эти, выцветшие на солнце, пушистым облаком оборачивают голову, большое темное пятно на щеке, грубый низкий голос. И что только такого особенного умел этот омега, что повелитель был от него без ума? А, может, действительно околдовал Его Величество? Государь хоть и крепкого телосложения, да только больно мягок по натуре, то видно по глазам. Камиль уже видел такие, когда охотился в родных лесах на оленей. Вот так они и застывали, испуганные, робкие и униженные, в свое последнее мгновение жизни. Тогда вовсе неудивительно, что повелитель спутался именно с таким, тем более ладолийцем, у них-то каждый второй ворожит – веры никакой нет, идолам кланяются, а потому и колдовством не брезгуют.  //

Хейден 

В груди ворочалось беспокойство. На границе с Афсуном, колонией Атландской империи, снова неспокойно. Афсунцы, по науськиванию своего сюзерена (достоверных сведений не было, но Хейден был в том уверен), совершили ряд набегов на приграничные солдатские казармы, подойдя с одной стороны, а с другой, они и вовсе разграбили одну из деревень. Нота с однозначным возмущением относительно поведения афсунцев была направлена прямиком в голубой дворец Атландской столицы, что вполне однозначно выражало позицию – Зендар не поведется на подковерные игры и в случае чего будет действовать открыто и честно, как того и требует честное имя тарсианцев. Но было ясно одно – ждать у моря погоды не стоило, нужно было ехать туда, осмотреть местность, оценить риски возможного конфликта и попытаться уладить это дело без крови. Или с наименьшим ее количеством. Шейну претила мысль начинать полномасштабные военные действия. Хейден тоже этого не желал всем сердцем, но их миролюбие не должно было поставить подданных под удар.  У Хейдена болела голова после многочасового совета, а потом еще и аудиенции с Шейном в его покоях, где они расстелили огромную карту на полу, думали о разных вариантах, предполагали собственные линии поведения в той или иной ситуации.  В саду дышалось хорошо. Кусты роз уже отцвели, поэтому воздух был чистым, без примеси сладкого аромата. Трава покрылась инеем – вот-вот ударят первые морозы. Хейден любил весну, но прямо сейчас ему было жизненно необходимо наполнить грудь холодным тяжелым воздухом, чтобы остудить голову и прийти в себя. Он не мог перестать думать о текущем положении дел. Атландская империя – многовековой союзник Тарсии. Их первые международные договоры датировались веками, когда оба государства только-только заявили о своей самостоятельности на мировой карте. К началу правления Шейна все изменилось – и Тарсия, и Атландия стали могущественными империями, и отныне им приходилось искать точки соприкосновения, что порой было очень сложно из-за встречных интересов на новые земли, ресурсы и рынки сбыта товаров, производимых и там, и тут.  Хейден думал о том, что, возможно, сотрудничество с Атландией себя изжило, что теперь они не смогут удержать свои руки сцепленными, что, возможно, пришло время искать новых союзников. И, возможно, там, где меньше всего ожидаешь найти.  – Ладолия, – легко сказал Шейн, глядя на карту у себя под ногами, после того, как Хейден вывалил все свои мысли по поводу ситуации. – Ты думаешь о ней, да?  – Мы могли бы попробовать. Они тоже не заинтересованы в усилении Атландии.  Ждать ответа пришлось долго. Шейн всегда тщательно обдумывал каждое слово.  – Прежде убедимся. Ждем две недели. Если за это время посол с ответным письмом не вернется, тогда начнем действовать.  Две недели на то, чтобы посол мог преодолеть расстояние от Атландии до Зендара. Или на то, чтобы афсунцы перешли черту и открыли огонь по поселению и приграничным войскам.  Хейден вздохнул. Пора возвращаться к работе. Проблемы на границы не единственные, которые требуют его внимания.  Постояв еще немного в тени толстых кривых веток деревьев, он двинулся в сторону дворца. Однако был остановлен посреди пути жалобным криком.  – Аня!  Хейден даже на мгновение замер, прислушиваясь получше. В низком голосе он точно мог разгадать Илью, но вот в тоне этого голоса, таком жалком и нервном, Илья не угадывался никак. Разве этот паршивец может звучать так, словно кто-то на его глазах умирал? Пайк тут же сморщился от собственных мыслей. Судьбе каждого омеги, попавшего в гарем, не позавидуешь, и не Хейдену судить о том, что мог видеть Илья, как бы он не выводил его из себя своими колкостями.  – Аня! – крик становился все громче и отчаяннее.  Хейден поспешил выбраться из укрытия голых деревьев.  Илья нашелся у колючих кустов. Он метался от одного к другому, рыскал руками по веткам, не жалея тонкой кожи и наверняка вспарывая ее до крови, звал свою собаку и, видимо, не находил. Святой Аэриян, это совсем не дело Первого министра – гоняться за шаловливым псом по поляне, у него много других дел государственной важности! И у него болит голова, поэтому последнее, что ему сейчас нужно, это испытывать раздражение из-за одного омеги, возомнившего себя господином.  И как Первый министр Хейден должен был сделать вид, будто ничего не заметил, продолжить путь во дворец и поскорее заняться своими прямыми обязанностями. Но Хейден не только министр и слуга государства, он еще и друг, бесконечно преданный Шейну, а счастье Шейна неразрывно связано с счастьем Ильи. Значит… в конце концов он не смог бы пройти мимо кого-то, кто так очевидно нуждался в помощи. Поэтому Пайк развернулся и подошел к Илье. Вблизи потерянность омеги казалась еще более явной. Он даже не заметил Хейдена, врезался в него и продолжил метаться по поляне, зовя Аню.  – Илья, – позвал его Пайк. В ответ Илья пробормотал что-то на ладолийском. Хейден плохо знал этот язык, хотя, видимо, придется взять несколько уроков, раз уж сложилась такая ситуация. – Илья, – снова попытался Хейден, будучи не на шутку испуганным. Илья выглядел так, словно переживал жар, помутивший его рассудок.  – Аня пропала, я не могу ее найти, я не могу ее найти, я…  – Тише-тише-тише, – Хейден едва успел подхватить юношу, когда тот запутался в полах собственного наряда и едва не ударился коленями о жесткую замерзшую землю. Он вдруг заметил, что омега был одет совсем не по погоде и что его трясло, только не совсем ясно – от нервов ли или от холода. – Тебе нужно вернуться во дворец, если ты заболеешь…  – Нет-нет-нет! Аня! – Илья попытался вырваться из его рук, и Хейдена осенило – как же дико это выглядело со стороны. Он держал омегу государя и не позволял ему уйти от собственных прикосновений. Заметь их кто в таком положении, беды не избежать. Вряд ли Шейн поверит в доносы об измене своего омеги и Первого министра, но пересудов уже точно не счесть.  – Послушай, да тише ты… послушай меня. Сейчас мы вместе ее поищем, хорошо? Мы ее найдем, только успокойся, – никогда-никогда-никогда Хейден больше не будет трогать Илью так. Святой Аэриян! Это не было жестом вожделения, честно слово! Ему всего лишь было нужно заставить беспокойного омегу перестать метаться в его руках и посмотреть наконец в глаза, поэтому он взял его за подбородок и удерживал на месте все то время, пока говорил, медленно и вкрадчиво. Но для третьих лиц такое наверняка было подобно соитию на виду у всех, так нагло, без стеснения, посреди сада! Как только Илья успокоился и кивнул, Хейден отдернул руку. – И вот еще, надень. Шейн открутит всем голову, если у тебя начнется лихорадка.  Министр накинул на плечи омеги свой теплый кафтан с меховушкой, и они вместе отправились на поиски пса.  Аня нашлась в конюшне. Кто-то закрыл ее в стойле для новорожденных жеребят. Стоило Илье увидеть свою любимицу, как он тут же упал на колени, пачкая не только собственный наряд, но и кафтан Хейдена, который теперь будет пахнуть навозом, вытянул руки и прижал радостную собаку к груди подобно тому дню, когда та была еще щенком и легко умещалась в руках юноши. Несмотря на недовольство из-за небрежного обращения с собственной одеждой, Хейден почувствовал себя хорошо. Он даже думать не хотел, что бы случилось с Ильей, не найди они Аню вовсе или найди… бездыханной.  Во дворец они возвращались, почти затемно. Даже странно, что никто не схватился Ильи.  – Министр Пайк, – Хейден уже давно перестал реагировать на это, поэтому он только взглянул на наконец-то привычно расслабленное выражение лица омеги, пускай и немного подпорченное красными глазами и немного припухшими веками. – Спасибо.  Илья искренне благодарил, прижимая огромное животное к себе. Хейден не знал, что сказать, потому как не привык к тому, что их с Ильей общение могло быть таким, настоящим, не коррекатурным. Поэтому Пайк только кивнул. Ему хотелось задать вопросы о том, что случилось с Аней, как так вышло, что Илья потерял ее из виду, почему сам он выглядел истощенным и глубоко уставшим, почему никто не искал его всю вторую половину дня. Но вряд ли он имел права на это.  Уже удаляясь в кабинет, он услышал тихую просьбу.  – Не говорите повелителю о случившемся.  Хейден напрягся, но по какой-то причине позволил себе не останавливаться на этом странном чувстве.  Скоро он узнает, что зря.  //

Роуз 

В гареме однозначно что-то происходило. Роуз не знала, что именно, но чувствовала витающее напряжение. Наложницы всегда шептались, однако теперь их шепот ощущался иначе, подобно змеиному шипению. Роуз держала уши востро, и все равно отвлеклась в самый неподходящий момент.  – Повелитель и Первый министр завтра утром отправятся в Вердан. На переговоры, – сказала Старшая госпожа перед тем, как совершить молитву. Каждое воскресное утро они начали с молитвы за благо государя. Молились натощак, поэтому нередко под конец у девушки подкруживалась голова. Теперь же голова кружилась не от голода. Роуз догадывалась, что на границе было неспокойно. Она слышала, как об этом переговаривались торговцы на рынке, в те редкие вылазки, которые были дозволены наложницам гарема. Предполагалось, что так они смогут сами распоряжаться своим жалованием, покупать нужные вещи, которые не приобретаются за счет казны для всех. На самом же деле, эта возможность использовалась, чтобы погулять площадям и улочкам столицы, подышать тем воздухом, которым дышали свободные люди, посмотреть на этих людей, послушать, какие думы занимали их головы. Роуз любила такие поездки и раньше, а теперь, когда нередко ее сопровождал Илья, и подавно. С ним все казалось во сто крат веселее. Сейчас о веселье не шло и речи. В груди возилась тревога. Хотя целью визита государя и были всего лишь переговоры, мало ли случаев в истории, когда на таких встречах претворялся в жизни большой заговор, когда переговорщиков наглым образом убивали? Думать о плохом не хотелось, но тем не менее даже двухчасовая молитва не смогла успокоить Роуз. Ее сердце болело за Шейна и за… Хейдена. Живот скручивало от голода, но она продолжала читать Писание и просить-просить-просить, чтобы только все благополучно вернулись домой, чтобы не вспыхнул самый настоящий конфликт.  После отъезда повелителя дворец погрузился в тоску вместе со всеми его обитателями. Оказалось, большую часть шума, красок и веселье в это место привносил Илья, хотя в последнее время он и был тише обычного. А теперь, когда он и вовсе так откровенно поддался унынию, все вокруг стихло и померкло. Роуз старалась занять его прогулками, стрельбой из лука, играми с Аней и разговорами, и порой, когда чужие губы растягивались в улыбке, казалось, будто даже получалось, но стоило поднять взгляд к светлым глазам, и понимание настигало – Илья претворялся. Он был потерян и несчастен, и как будто отъезд государя усугубил уже то, что зрело в душе омеги какое-то время назад. Роуз пыталась вывести юношу на откровенный разговор, однако тот искусно уходил от ответов, и ей не оставалось ничего, кроме как в тишине сжимать его ладонь и дышать одним воздухом, поддерживая вот так, безмолвно.  В один из дней у нее так раскалывалась голова то ли от избытка переживаний и волнений, то ли от дворцовой духоты, появившейся так внезапно, что перед обедом она попросила одну из своих служанок налить ей несколько капель снотворного, чтобы поспать. Судя по тому, как после приема пищи ее начало клонить в сон, лекарство подействовало. Роуз извинилась перед Ильей и удалилась в покои, где собиралась хорошенько выспаться перед очередным днем утомительного ожидания вестей. Она писала письма повелителю, не осмеливаясь писать напрямую Первому министру – все-таки она все еще наложница Его Величества, а наложницы государя не ведут переписки с министрами по каким бы то ни было вопросам… и уж тем более не ведут любовных переписок –но ни на одно письмо не получила ответа. От этого душа терзалась еще сильнее, Роуз пыталась излечить ее молитвами, постами, но ни что так не успокаивало, как письмо, написанное красивым почерком повелителя. Пускай, и всего несколько строчек. Да даже одного слова было бы достаточно. Но ничего не приходило ни ей, ни Илье. Хотя тот и отнекивался по началу, не желая писать письмо из-за якобы плохого знания языка, через пару дней все-таки взялся за перо и чернила. Роуз наблюдала за тем, с каким усердием Илья складывал слова в предложения, как старательно выводил каждую букву, украшая их изящными завитками. Юноша едва не высовывал язык! Перед тем, как запечатать, он так долго смотрел на бумагу, будто читал про себя какой-нибудь наговор, а потом сжал крест на своей груди.  Лекарственный сон не был похож на обычный. Никаких снов и чего бы то ни было еще. Только огромное темное пятно, поглощающее сознание с неимоверной силой. Выплыть из этой тягучей черной лужи казалось невозможным, но, похоже, внутренняя тревога Роуз настолько возросла, что смогла переломить силу даже снотворного. Иначе не объяснить, по какой причине она вдруг начала выплывать из такого желанного сна.  Сначала она даже подумала, будто ей снится, что она открыла глаза и слышит чей-то громкий скулеж. Потом, перевернувшись на спину, нахмурившись и прислушавшись получше, Роуз поняла, что то не было сном! Наяву! Все это наяву – кто-то скулил так жалобно, что сердце пускалось в галоп, даже будучи разморенным настойкой на травах!  Роуз попыталась приподняться – тело не слушалось, ощущалось так далеко, словно не она им управляла. Она открыла рот и прохрипела просьбу служанкам помочь ей, но, видимо, не была услышана, поэтому пришлось выбираться из постели самостоятельно.  Кое-как дойдя до двери, Роуз толкнула ее и вышла в коридор, где не оказалось никого. Ни стражи, ни слуг, ни одной калфы. Только этот пронзительный звук. Роуз побрела навстречу к нему, не до конца понимая, во сне ли она или в яви. Дворец ощущался таким пустым и безжизненным, от стен несло зябкой прохладой, а не жаром огня, как обычно. Это даже было страшно – она и без того чувствовала себя истощенной в последние дни, проведенные в неведении о судьбе государя и Первого министра, о судьбе Тарсии и всех, кого она знала, а теперь еще и все это, добивало ее хрупкое душевное равновесие, державшееся лишь на надежде и вере в то, что ни Шейн, ни Хейден не заслужили кары Аэрияна, а, значит, Он должен был сохранить их. Шейн ведь даже не успел обзавестись наследником, он не мог оставить Тарсию посреди хаоса, нет-нет-нет. А Хейден… Хейден, великолепный, отчаянно верный слуга империи, настоящий друг и наверняка самый лучший супруг, тоже не успел создать семью, не успел полюбить открыто, не успел нанести на чужой лоб брачную хну, не успел прижать к своей груди крохотный теплый кулечек. Было бы кощунством забрать их жизни сейчас, когда они только-только подошли к тому, чтобы стать счастливыми. Шейн нашел Илью, единственного омегу, от которого сердце билось в ритме романтичной песни на хинди. А Хейден… Роуз не могла сказать откровенно, что она любила его, наверное, еще нет, но она точно чувствовала, что что-то похожее на любовь зарождалось в ее маленькой груди. Она думала, что у них еще есть время. Но, возможно, его было не так уж и много?  Идя по коридору дворца, ощущая себя духом и предчувствуя большую беду, которую она найдет, когда откроет нужную дверь, она решила, что больше не будет ждать. Если Его Величество и Первый министр вернутся живыми и здоровыми из своего путешествия, если Зендар не содрогнется от вести о начавшейся войне, Роуз попросит Хейдена взять ее в жены, увезти ее отсюда в дом, настоящий дом, где они смогут перестать быть одинокими.  Перед глазами все плыло. Тело не слушалось. Вокруг лежал плотный туман. Или ей это привиделось? Она не знала наверняка, она лишь продолжала идти на звук. Когда показалось, будто звук наконец-то был настигнут, Роуз толкнула тяжелую дверь вперед и замерла на пороге от увиденного. Ей пришлось прищуриться, чтобы разглядеть сквозь туман и разводы Илью, прижавшегося к стене и защищающего собой Аню, что скулила и порыкивала попеременно. Скулила от страха. Порыкивала от злости и в попытке защитить своего хозяина, к лицу которого один из наложников приставил факел.  – Стража!  //

Шейн

Он возвращался в столицу, чувствуя себя победителем, хотя никакой битвы так и не случилось. И именно поэтому он был победителем. Ему и Хейдену, им обоим, удалось бескровно разрешить назревшие вопросы, заключить новые соглашения, которые давали, пускай и шаткую, но все же уверенность в завтрашнем дне. В том, что он не начнется грохотом пушек. И теперь они возвращались домой, во дворец, где их ждала привычная рутина, теперь, когда они едва ее не потеряли, казавшаяся слишком желанной.  Шейн не мог дождаться, когда же снова окажется рядом с Ильей. Они не виделись больше двух недель. За это время из дворца пришло всего одно письмо, и то, от Старшей госпожи. Ему не писали ни Илья, ни Роуз, хотя он просил об этом. Было так смущающе думать о том, как доверчиво он прижимался к омеге в их последнюю ночь перед отъездом. В те дни Шейн был так сильно встревожен, что это чувство не отпускало его даже в сладостные мгновения их с Ильей встреч, хотя обычно в голове государя не оставалось ничего кроме звучавшего набатом в голове одного простого нежного имени – «Илья». Он понимал, что наверняка пугает Илью тем, как отчаянно за него хватается, как пытается прижаться сильнее, как просит сжать собственные бедра сильнее, чтобы остались синие пятна на коже, как тычется в складку между шеей и плечом, туда, где пары ставят метки, как сам откидывает голову, будто умоляя пометить себя. Илья все это видел, слышал и чувствовал, но ничего не сказал, только безмолвно, прерываясь на шумные выдохи и стоны, выполнял все то, о чем просили.  – Пиши мне, – порядок слов сложился так – приказ, тон голоса и молящие глаза говорили о просьбе, даче милости.  – Я плохо пишу по-тарсиански, – спокойно ответил Илья, поправляя промокшее насквозь полотенце, обернутое вокруг бедер.  Они провели в бане уже достаточно времени, смыв с тела не только следы страсти, но и усталости. Шейн сидел на каменной плитке и наслаждался тем, как неспешно теплые потоки воды касались его плеч, спины, живота. Илья стоял рядом и аккуратно выливал из черпака воду одной рукой, вторую он держал запутавшейся во влажных темных прядях повелителя.  Шейн взял его за запястье и отстранил ту руку, которая вновь занеслась над его уже расслабленными плечами. Он поднялся со своего места, глядя в светлые глаза напротив и замечая притаившееся на их дне смущение. Шейн подошел поближе, так, что теперь мог чувствовать запах Ильи – от него пахло цветочной водой, которой он опрыскивал шерсть Ани, чтобы Иллиана не ругалась на них из-за того, что собака якобы воняет. На мгновение это легко всплывшее в голове воспоминание заставило государя улыбнуться – как Илья смешно пародировал недовольный тон калфы, как дразнил ее за закрытыми дверьми покоев Его Величества, не боясь показаться грубияном, как возмущался и тут же сюсюкал с развалившемся у камина псом, из-за которого весь сыр бор и начинался – а потому в поцелуй Шейн шагнул с еще большим желанием. Он прильнул к чужим мягким, слегка распухшим, губам и раскрыл свои. Илья, ничуть не смущаясь, рассказывал Шейну обо всех, кто его раздражал в гареме своими бессмысленными, по собственному мнению Ильи, запретами, правилами и требованиями, бубнил на бедного Хейдена, вообще-то второго человека государства, так язвительно, словно тот плюнул омеге в кашу, и даже позволял себе открыто высказывать недовольство режимом самого повелителя, насильно вытягивая из-за стола, чтобы заставить того прогуляться, подышать свежим воздухом, этот же самый Илья стеснялся писать письмо, потому что его язык был плохим? Потому что боялся допустить ошибку? Или, может, написать что-то такое, что не мог произнести?  – Я буду очень по тебе скучать. И мне было бы намного легче справиться с разлукой, если бы была возможность прочитать письмо, написанное твоей рукой для меня. Мне неважно, каллиграфичный ли у тебя почерк и знаешь ли ты, как пишутся те слова, которые ты хочешь мне сказать. Мне важно, что это пишешь ты. Твои красивые, сильные руки.  Шейн прервал поцелуй, который вот-вот был готов перерасти во что-то намного большее, чтобы донести то, что он подразумевал этим поцелуем – желание быть рядом, несмотря ни на что. Он уткнулся лбом в лоб Ильи, чувствуя, как зажатая между ними кудрявая прядь, щекочет ему кожу. Илья отстранился, чтобы оставить влажное прикосновение на щеке, линии челюсти, шее. Когда Шейн так сильно откинул голову, что та начала подкруживаться и он едва не потерял равновесие, ударившись затылком о камень, Илья вовремя подхватил его и подтолкнул к стене, отделанной плиткой, тоже влажной и теплой.  – Я могу писать в письме все, что захочу? – вдруг спросил Илья в раскрытые губы Шейна, отчего тот пришел в себя и нахмурился, пытаясь вернуть себе осознание происходящего.  – Да, конечно, все, что ты бы хотел мне сказать, – для убедительности государь кивнул, затем поднялся рукой до намокших, тяжелых кудрей, чтобы запутаться пальцами в них.  – Обещаете сжечь после прочтения?  – Почему?  – Если вдруг Иллиане попадет в руки бумага, где черным по белому написано все, что я думаю о ней и ее прихвостнях, других калфах, я… думаю, мне несдобровать. Тогда она перестанет одевать меня в красивую одежду для вас и будет просить, чтобы Ане больше не готовили птицу… я забыл, как она называется, такая маленькая, много кудахчет и не умеет летать.  Шейн рассмеялся. Илья всегда так хорошо умел его веселить.  Государь не выдержал распирающего грудь чувства, поэтому наклонился вперед и коротко поцеловал розовые губы.  – Я переживу, если ты не будешь приходить ко мне в красивой одежде.  – О, хотите, чтобы я сразу приходил голым? Это ваша мечта, Ваше Величество? – еще только мгновение назад Илья был похож на капризного ребенка, расписывая, как Иллиана могла бы наказать его, а теперь уже в том, как он смотрел на Шейна, как растягивая губы и как выдыхал слова, читалась игривость и вожделение.  Шейн решил подыграть. Он всегда так легко поддавался Илье.  – Может, это так.  Илья смотрел на него какое-то время, а потом резко развернул к себе спиной и прижал грудью к стене. Одна его ладонь накрыла ладонь Шейна на стене, а вторая распутала незамысловатый узел на полотенце на бедрах, обнажая их.  – Илья…  О произошедшем позднее Шейн мог вспоминать, только краснея щеками, ушами и шеей. Да так ярко, что однажды Хейден даже поинтересовался, все ли с ним в порядке.  – Все хорошо, – отвечал повелитель, смущаясь еще сильнее и пришпоривая лошадь, чтобы та скакала скорее. Ему было необходимо увидеть Илью, пожурить его за то, что не писал, а потом крепко поцеловать.  Путь от входа во дворец до покоев матушки он почти что пробежал. Кажется, Хейден недовольно бормотал что-то за спиной, но послушно старался не отставать.  Мамины объятия всегда были крепкими, но сегодня особенно.  – С возвращением, сынок, – она даже погладила его по щеке, хотя уже давно так не делала, оставив это прикосновение в давно закончившемся детстве. – Мы молились за вас.  – Благодаря вашим молитвам мы здесь, – Шейн улыбнулся матери, а после окинул взглядом ее покои. По правую руку от женщины стояла Роуз с таким выражением лица, будто увидела духа, вышедшего из чужого тела. И больше никого. Шейн поджал губы. Он ожидал увидеть здесь Илью, и да, по правилам его и не должно было там быть, поскольку его статус никак не изменился. То, что он ходил на хальветы к государю с завидной регулярностью, ничего не меняло в его положении, потому что до сих пор не обзавелся бременем. Повелитель покачал головой, мысленно ругая себя за то, что в очередной раз пошел на поводу у несносного омеги и сдался его уговорам не делать с ним того же, что сделал с Роуз, – не делать из него лживого господина, когда он этого не заслужил. Шейн хотел бы поспорить и сказать, что Илья заслужил все богатства этого мира и самое трепетное к себе отношение, но был прерван серьезным взглядом светлых глаз. И еще Шейн думал о наследниках. То, чего от него так все ждали и чего так и не получали, лежало мертвым грузом на плечах. В поездке он много думал об этом – случись с ним что-то страшное, что бы случилось с государством? Кроме хаоса и разрухи ничего на ум не приходило, потому что это было очевидной правдой. Тарсия была бы уничтожена гражданской войной и внешними конфликтами, вчерашние союзники разграбили бы эту страну, ослабленную из-за капризов Шейна, в один миг. Этого нельзя было допустить. Но… дело было не только в безопасности и долге. Дело было в чувствах. Шейну слишком нравился образ малыша, имеющего черты его собственные и Ильи. Наверняка их ребенок был бы самым очаровательным созданием, на которое только мог быть способен Аэриян. Он был бы похож на ангела, спустившегося с небес, чтобы принести с собой счастье в этот дворец. Шейну ясно виделся маленький альфа в цветном кафтане с темными кудрявыми волосами и озорной улыбкой, унаследованной от Ильи. Этот проказник сводил бы с ума всех своих учителей и всех слуг, наводил бы ужас на Хейдена, который бы пытался научить юного господина верховой езде, играл бы с Аней, не чураясь валяний на траве вместе с псом, и много-много смеялся. А после каждого такого дня вечером малыш бы засыпал на руках у Шейна в его собственных покоях, и они с Ильей вместе бы охраняли его сон. Эти мечты грели душу и даже вызывали слезы. Шейн так хотел, чтобы это стало явью. – Где Илья? – тем не менее спросил он, оборачиваясь к застывшей у дверей Иллианы. Та лишь бросила испуганный взгляд на Старшую госпожу и не вымолвила ни слова. Шейн забеспокоился.  – Он захворал, – сказала матушка.  – Что? Как давно? Почему никто не написал мне об этом? – он метнул недовольный взгляд в сторону Роуз. Та была бледнее своего светлого наряда и тоже выглядела не совсем здорово.  – Мы не хотели тебя беспокоить зря.  – Зря? Мой омега болен, и я узнаю об этом только сейчас? – Шейн сделал шаг назад и развернулся, намереваясь сию же минуту увидеть Илью.  – Шейн, тебе нельзя приходить к нему! Это может быть опасно для твоего здоровья, – начала мама, и он уже хотел ей возразить, однако она успела продолжить. – Мы еще не оправились от двухнедельного ожидания. Мы так сильно волновались за вас и Тарсию. Прошу, не причиняй нам еще больше боли. Оставь это, как только он поправится, вы сможете увидеться.  Святой Аэриян! Мама была права. Конечно же, она была права. Ему не стоило вести себя так безрассудно. К тому же Илья и сам наверняка прогонит его, откажется разговаривать до тех пор, как не перестанет подвергать Его Величество опасности быть зараженным.  – Это… это же ничего страшного, да?  Мамин голос смягчился.  – Нет. Ты же его знаешь, выбегает из дворца, как следует не запахнувшись. Вот и простыл.  Шейн улыбнулся. Да, он столько раз ругал этого нахала за то, что тот выгуливает Аню в расстегнутом кафтане и без платка на шее.  Вечером в гареме были устроены гуляния в честь возвращения повелителя и Первого министра. Были приглашены все министры вместе с супругами, несколько особенно влиятельных промышленников и фермеров. Шейн сидел посреди этого празднества и чувствовал себя не на своем месте. Разве он может сидеть здесь, на мягких подушках, слушать музыку и пить вино, когда его любимый страдает от жара и боли в горле? Он даже порывался оставить всех праздновать, но матушка попросила остаться еще на некоторое время, намекая на кое-что, подготовленное специально для него. Шейн остался, чтобы не разочаровывать мать, хотя что бы там не подготовили наложницы и наложники, вряд ли бы его впечатлило… разве что болезнь Ильи оказалась злой шуткой, и прямо сейчас он, игриво ухмыляясь, выплывет из-за спин девушек и споет какую-нибудь песню своим красивым голосом, а потом уведет повелителя в покои, чтобы наконец остаться наедине. И Шейн даже не разозлился бы из-за того, как жестоко над ним подшутили и как жадно другие альфы смотрят на его Илью.  Но этому не было суждено сбыться. Из-за спин наложниц выплыл юноша, но он не был Ильей. Шейн его знал, он уже приходил к нему ночью однажды, но, похоже, он даже не помнил имя. Омега тоже пел и искусно владел своим телом, он очевидно был более гибким, чем Илья, обладал более плавными линиями, и слишко сильно желал обратить на себя внимание государя. Илья не был таким в их первые встречи. Он был смущен всем, что с ним происходило по началу, он не накидывался на Шейна, он просто был собой, делал то, что считал нужным, и именно поэтому обратил внимание повелителя на себя и не отпускал его до сих пор. Этот же омега вел себя слишком… вызывающе? Движения его бедер были слишком откровенными. Шейну такое не нравилось. А подведенные глаза смотрели так, будто парень вот-вот откусит от Шейна кусочек. И его наряд… слишком много голой кожи. Шейн вспомнил, что во вторую совместную ночь с Ильей на нем тоже была короткая верхняя часть одежды, благодаря чему он мог видеть золотую цепочку, лежавшую на коже. И тогда это не казалось чем-то вульгарным. Это было нежно и интригующе. Потом, когда эта цепочка холодила кожу спины Шейна, стоило Илье прижаться к ней, трогая его внизу, это стало волнующе. На юноше, что танцевал перед ним, было слишком много украшений. Наверное, нелегко двигаться с таким грузом.  Остаток вечера Шейн думал об Илье, о том, как хотел бы увидеть его, обнять, услышать стук его сердца. И, внезапно, о Роуз. Она продолжала выглядеть так, словно находилась посреди своего самого страшного кошмара. Шейн даже подозвал к себе Иллиану и поинтересовался, все ли с девушкой хорошо, на что получил какое-то невнятное, совсем неубедительное бормотание. Он нахмурился и приказал ей пригласить Роуз в свои покои этой ночью. Если ее что-то беспокоило, Шейн должен был знать, он должен был оберегать ее.  Однако у Старшей госпожи очевидно были другие планы.  – Мы подготовили его для тебя, – сказала мама, когда он собрался уходить, кивая в сторону танцовщика.  – Я позвал Роуз.  – О, ты разве не заметил, как ей нездоровится? Не думаю, что сегодня она сможет уделить тебе должное внимание.  Конечно, Шейн заметил. Но он думал, что Роуз чем-то встревожена, а не больна.  – Она что, тоже выходит в сад без накидки?  – Может, что-то не то съела. Она жаловалась мне на странные ощущения в животе. Думаю, сегодня ей стоит лечь пораньше.  Подумав немного, Шейн кивнул.  – Тогда мне тоже, я… – Камиль поможет тебе уснуть.  Мама не желала слушать никаких возражений. Шейн не хотел спорить и, хотя после долгого пути, ему бы хотелось поспать в постели, а не в рабочем кресле, он мог с этим справиться, если это означало не ссорить с матерью. Возлежать на одном ложе с другим омегой даже ради обычного сна он не собирался. Одна лишь мысль об этом выворачивала его наизнанку. Только Илья мог быть с ним рядом так.  Поэтому, когда омега пришел к нему в покои, Шейн сразу забился в кресло и прикрыл глаза. Иллиана придет рано, чтобы забрать Камиля – так вот как его зовут – тогда он сможет лечь.  Шейн резко распахнул глаза, когда почувствовал прикосновение чужих липких губ к шее.  – Что ты делаешь? – он сразу же отодвинулся от омеги, который, как оказалось, не стал ложиться на постель.  – Вы так напряжены, Ваше Величество. Вам стоит расслабиться, – прошептал омега и снова наклонился вперед. Шейн поспешил уйти от прикосновения.  – Не нужно. Ложись и спи.  Камиль обвел его пьяным взглядом, потом опустился на колени и, глядя в глаза снизу вверх, прижался щекой к бедру государя.  – Ваше Величество, пожалуйста, я хочу быть полезным для вас, хочу сделать вам хорошо. Прошу, не отвергайте меня, я так хочу ощутить тепло вашего тела. Я хочу принять все, что вы готовы мне дать. Я хочу подарить вам наследника.  Шейн нахмурился, будучи сбитым с толку – он уже давно не сталкивался с неповиновением, поэтому на мгновение не понял, что теперь делать.  Благо, сознание вернулось быстро, поэтому он отступил назад и позвал стражу.  – Уведите его, – холодно бросил он через плечо.  – В темницу, Ваше Величество?  – В гарем.  Перед тем, как двери закрылись, он услышал всхлип. Завтра ранним утром матушка наверняка примчится сюда, чтобы терпеливо объяснять патовость его ситуации. У Шейна начнет болеть голова как и в любой другой такой разговор до этого. Но зато ночью он сможет выспаться. А после разговора с матерью, возможно, ему можно будет увидеть Илью. Вдруг теперь, когда он знает, что государь благополучно вернулся, ему станет лучше?  Но этого не произошло ни на следующий день, ни через два, ни через три. Никто ничего ему не говорил. Все отделывались от его вопросов невнятными бормотаниями, как будто уходя от сути его вопроса. Шейн чувствовал неладно, чувствовал обман. Что-то явно было не так. К нему не подпускали не только Илью, но и Роуз, что явно была сама не своя, и Иллиана его сторонилась, избегая взгляда повелителя подобно предательнице, боявшейся, что ее секрет вот-вот вскроется.  Все выглядело так, словно… словно с Ильей случилось что-то страшное, о чем знали все, кроме Шейна.  Стоило этой мысли поселиться в его голове, как она пустила корни и не покидала его не на мгновение. Под конец четвертого дня Шейн так сильно себя измучил, что решил – с него хватит этих гаремных игр. Он вышел из собственных покоев и направился прямиком в гарем к комнате Ильи. Шейн предлагал ему любые другие покои, побольше и побогаче, но Илье нравились эти, потому что имелся выход на крохотный балкончик, где он мог сидеть с Аней у ног. Идя к этим покоям, Шейн вдруг осознал, что и Аню он не видел с тех пор, как приехал. Беспокойство в груди нарастало. Когда калфы поняли, куда он направлялся, они тут же принялись увещевать его, что нельзя, опасно, что Илья болен и еще какие-то лепетания, которые еще сильнее убедили Шейна в том, что ему необходимо добраться до Ильи в сию же секунду.  Шейн, не слушая криков калфы, толкнул дверь и наконец оказался внутри. Илья сидел за столиком и смотрел на себя в зеркало. Услышав скрип двери, он метнул пронзительный взгляд к вошедшему и тут же замер, поняв, кто его потревожил.  Шейн замер тоже. В его голове случилась борьба из радости от того, что он видит Илью, спустя столько дней разлуки, видит его живым, и шока… Шейн опешил, увидев лицо Ильи, покрытое красными, вздыбленными следами огня. Святой Аэриян! Кто, кто посмел напасть на его Илью? Кто осмелился причинить ему боль?!  Шейн бездумно шагнул вперед, не сводя взгляда с чужого лица, которое когда-то было украшено легким румянцем озорства. Теперь же оно было искажено отпечатком пламени.  Илья напряженно наблюдал за ним через зеркало. Потом спохватился, встал и склонил голову, опуская ее сильнее, чем когда-либо прежде. Он… стыдился своего вида? Думал, будто Шейн… что, откажется от него?  – Не поприветствуешь меня? – тихо спросил Шейн, хотя очевидно должен был сказать не это. Он заметил, как Илья колюче ухмыльнулся, продолжая прижимать подбородок к груди.  – Разве другие омеги недостаточно поприветствовали вас? Слышал музыку и звуки веселья. Все в вашу честь. Разве этого мало?  Шейн зажмурился. Он понимал, как это выглядело. Илья был заперт здесь, в своих покоях, в четырех стенах, будучи испуганным до дрожи в руках, которые теперь сцепил так крепко, что они побелели, надумывал много плохих вещей о себе, об их с Шейном отношениях, а Шейн в это время сидел внизу, пил вино и разглядывал голые животы других омег? Какой позор!  – Недостаточно. Мало. Я хочу только тебя, – тихо, почти шепотом, хотя он должен был кричать об этом! Заявить об этом каждому, кто сомневался! Заявить об этом Илье.  – Даже теперь?  Наконец Илья поднял голову, и Шейн мог получше разглядеть улики. Улики тяжкого преступления – нападение на члена семьи повелителя. За это положена смертная казнь. И, бегая глазами от одного больного, вспухлого, красного места к другому, он понимал, как легко ему будет подписать указ об этом на сей раз. Никаких сомнений. Никаких угрызений совести. Его Илья тоже мог погибнуть страшной смертью – в огне. Святой Аэриян, спасибо тебе за то, что сохранил этому юноше жизнь. И… кому бы не молился Илья, что бы не значил крест на его груди, спасибо и тебе за то, что не оставил, за то, что спас, помог, укрыл его в своих объятиях тогда, когда Шейн позволил своим рукам расцепиться. Спасибо.  – Всегда.  Шейн подошел еще ближе и наклонился, чтобы поцеловать, чтобы передать в этом прикосновение все, что не мог сейчас сказать. Он скажет, обязательно скажет все, о чем думает. Чуть позже. Сейчас ему было нужно почувствовать тепло Ильи, получить доказательство, что он рядом, что он… жив.  Но Илья отпрянул.  – Не надо. Не надо жалости. Я никогда о ней не просил.  – Глупый. Я с ума сходил все эти недели вдали от тебя и потом, когда ты прятался от меня здесь под предлогом выдуманной простуды.  – Я не прятался! Мне сказали, что нельзя показываться повелителю в таком виде! Сказали, нельзя… нельзя расстраивать вас.  – И ты им поверил? Поверил им, которые ничего не знают о нас с тобой? Поверил, что я могу не захотеть тебя видеть из-за такого пустяка?  – Пустяка?! Это не пустяк, Шейн! Это уродство!  – Не смей так говорить о себе! Никому не позволено оскорблять моего омегу. Даже тебе, ясно?  – Но разве это не правда?  Илья задрожал. Его плечи опустились, и из груди вырвался всхлип. Шейн снова шагнул к нему и теперь заключил в объятия, прижимая омегу к груди со всей силы, чтобы дать понять – ничего не изменилось. Они по-прежнему вместе.  – Я люблю тебя. Я благодарю Аэрияна и твоего Бога, кем бы он ни был, за то, что ты жив. Это самое важное для меня. Прошу, не отталкивай меня, я хочу быть рядом с тобой. Я люблю тебя, Илья, я… – еще чуть-чуть и он тоже заплачет. Но он должен быть сильным сейчас. Илья всегда позволял ему быть немного слабее, чем он должен быть, всегда заботился о нем, теперь пришел черед Шейна. Поэтому он прочистил горло, взял лицо Ильи так аккуратно, как мог, чтобы не касаться ожогов, не потому что было противно, а потому что не хотелось причинять боль, и наконец соединил их губы.  У губ Ильи был разный вкус, и всегда однозначно приятный. Но вкус соли Шейну не нравился. И он поклялся, что больше никогда-никогда-никогда соль не окажется на губах Ильи. Отныне Шейн будет стараться быть лучше для него. Защищать его лучше. Заботиться лучше. Все делать, только бы эти губы не пахли солью, только бы они улыбались, ухмылялись, кривились, все, что угодно, но только бы не пахли солью.  – Я прикажу калфам перенести твои вещи ко мне в покои. Если ты согласен, – Шейн прижал голову Ильи к своей груди и поцеловал кудри.  – Я смогу жить в ваших покоях?  – Я бы хотел этого.  – Старшая госпожа не позволит этому случиться, – с горечью произнес Илья.  – Тогда я напомню всем, кто попытается усомниться в моем приказе, что мое слово – закон для каждого в этом государстве. Даже для моей матери.  Из покоев Ильи он ушел только через час и то под предлогом того, что надо дать распоряжения. Ему не хотелось оставлять Илью, не хотелось снова разлучаться с ним, но были дела, не терпящие отлагательств.  Он вызвал Хейдена к себе.  – Мне нужны имена всех, кто причастен к нападению на Илью. Кем бы он ни был, ясно? – наверное, это было впервые, когда Шейн чувствовал, как гнев подступал к его сознанию и призывно распахнул свои объятия. Он всегда был спокойным, порой даже равнодушным, и он думал, будто это его дар – не поддаваться эмоциям, обладать ясным разумом. Однако теперь стало понятно, что то чушь. Гнев ему не чужд. Очень даже не чужд. Только до этого момента никто не задевал Шейна настолько, чтобы он мог разозлиться.  Когда его несправедливо наказывал отец, он молчал и послушно сносил наказание. Когда матушка обрывала любые его возражения и делала по-своему, он соглашался, ведь она заботится о благе империи. Когда министры, преданные его отцу, шептались об излишней мягкости молодого повелителя, он пытался доказать их неправоту.  Но, когда кто-то занес руку над его омегой, его любовью, его светом, его надеждой и спасением, тогда Шейн не собирался безропотно сносить нанесенное оскорбление, не собирался оставлять безнаказанными виновных, не собирался позволять думать другим, будто возможно не то что совершить столь тяжкое преступление, а даже помыслить такое. Когда Хейден найдет предателей, воспользовавшихся доверием государя и посягнувших на самое дорогое, что у него было, Шейн сначала посмотрит в их бесстыжие глаза, а потом поставит свою размашистую витиеватую подпись на указе о казне. Публичной и самой жестокой, которую только предусматривал уголовный закон.  К тому моменту, как он вернулся в собственные покои и обнаружил там Илью, сидящим за столом, и Аню у камина, Шейн чувствовал себя несколько лучше. Он не успокоился, абсолютно точно нет. Он лишь отложил бурю до подходящего часа. До того, когда Хейден назовет ему имена.  – Ты поэтому мне не писал? – спросил Шейн, подойдя к омеге вплотную и прижимаясь к его боку. Илья все еще сторонился любого контакта, и сердце государя разрывалось от того, что его любимому было недостаточно сказанных слов, что Илья не до конца доверял его чувствам. Но Шейн не собирался обижаться. Ему нужно было доказать, что его любовь сильнее всего.  – Я писал. И Роуз писала. Вы не ответили.  – Но мне ничего не пришло…  Бывало, что почта терялась. Но не почта с дворцовой печатью. Значит, письма были кем-то перехвачены. Святой Аэриян! Каким же комком лжи себя окружил Шейн!  – Что хочешь на ужин?  – Ничего.  Шейн вздохнул. Илья отстранялся, и это было больно.  – Я не позволю тебе голодать, – государь привычным движением взялся за острый подбородок и приложил некоторое усилие, чтобы развернуть омегу к себе лицом.  – Не смотрите.  Шейн нежно улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать макушку, зарыться носом в золотистые кудри.  – Не проси меня о невозможном. Я не могу не смотреть на тебя. Даже тогда, когда я не вижу тебя, я закрываю глаза и представляю твой лик. Но сейчас мне не нужно этого делать – представлять кого-то. Потому что ты здесь. Самый красивый. Самый желанный.  – Несмотря ни на что? – тихонько спросил Илья. Его глаза увлажнились. Слезы вот-вот пролились бы на измученные огнем щеки.  Шейн покачал головой.  – Если я так скажу, несмотря ни на что, значит, что что-то не так, но это не имеет значения. Правда в том, что все так, Илья. Я люблю тебя. И ничего не изменилось. Если пожелаешь, я буду повторять каждый день. Пока ты снова мне не поверишь.  – Каждый день? – столько мольбы. Столько тоски и открытой доверчивости.  Шейн протянул руку, чтобы убрать со лба завиток волос. Он смотрел ласково. Нежно. Любовно.  – Каждый день.  Ночью, когда зажглись свечи, он накрыл тело Ильи своим и не позволял отвернуться ни на одно мгновение их единения.