(Не)Великолепный век

Илья 

– Почему дата свадьбы так далеко отодвинута? Я думал, вы захотите пожениться на праздник весны.  Илья отпил немного чая из новой посуды, которую закупили по его прихоти. Вообще-то, что бы там про него не думали Пайк, Иллиана или даже Марлоу, он не был настолько уж безрассудным или, по крайней мере, не считал себя таковым. Дворцу была очень нужна новая посуда! На старую без страха не взглянуть, а эта красивая, белая, блестит на солнце. Наверное, этой просьбой он разозлил Старшую госпожу, которой пришлось выделить средства из казны гарема на эти непредвиденные траты, но Илья решил, что переживет ее озлобленные взгляды. Тем более не то что бы она так раньше на него не смотрела.  – Эм… мы решили, что так всем будет лучше, – неловко ответила Роуз после значительной по длительности паузы.  Илья нахмурился и уже привычным движением положил руку на едва-едва округлившийся живот.  – Я не понял, – честно признался он и взялся за еще один десерт. Аня согласно тявкнула, лежа на соседних подушках, и Илья еще больше убедился – он все делал правильно. Если ему хотелось съесть три десерта сегодня, значит, так и надо делать. Аня одобрила, а это что-то да значило! – Надеюсь, никакого заговора за моей спиной на этот раз? – пошутил юноша, откусывая сладость.  Однако Роуз не рассмеялась. Только отставила новую кружку и заерзала на своем месте.  Подул ветер. Уже не такой злой как раньше, но еще точно капризный. Праздник весны в следующем месяце. Пайк рассказал повелителю об их с Роуз чувствах не так давно, и Илья думал, что им поскорее захочется стать настоящей парой. Но по какой-то причине свадьба была отложена едва ли не до следующей весны. Илья искренне не понимал, зачем чахнуть во дворце еще год, если можно открыто любить своего мужа в его скромном доме?  – Так. Что случилось? Не заставляй меня волноваться, – было не совсем честно использовать эту уловку, потому как Илья знал, что все сходили с ума из-за его положения, но… ему было нужно знать правду! И он честно старается не злоупотреблять этим!  – Ты лукавишь. Ничего ты не волнуешься.  – О нет, лекаря скорее! – завопил омега, размахивая руками. – Замолчи! – шикнула на него Роуз и перегнулась через стол, чтобы закрыть ему рот. Илья рассмеялся, махая рукой уже поспешившему к ним Марлоу. Тот, кажется, закатил глаза на баловство господина. Поближе все-таки подошел. – Так что там? – запихивая в рот оставшуюся часть десерта, спросил он.  – Повелитель попросил нас отложить торжество до появления малыша.  Илья нахмурился так сильно, что даже не почувствовал вкус сладости на языке.  – Зачем?  – Он… эм, он боится, что ты будешь волноваться.  – Он думает, что я буду ревновать к Пайку? – фыркнул Илья и отпил еще чая.  Роуз улыбнулась.  – Не к Хейдену. А к свадьбе.  О. Илья перестал улыбаться и опустил голову. Это опасение Шейна имело смысл, и было совершенно очаровательно то, как он заботился об Илье, но Илье не нужно, чтобы из-за его благополучия страдали другие. Роуз – его подруга, Хейден… тоже не чужой человек, лучший и самый верный друг Шейна, каждый из них хороший человек, и Илья не может допустить, чтобы они теряли еще один год, томно вздыхая друг по другу из разных углов залов, не имея возможности подойти. Если бы ему нельзя было любить Шейна целый год, он бы умер от тоски на следующий день.  – А ты когда хочешь? Свадьбу.  – Илья, не надо. Если государь узнает, что я проболталась, он… – Ничего не сделает. Он слишком любит своего Первого министра, чтобы заставить его скучное лицо так и остаться одиноким до конца жизни.  – О, так ты все-таки знаешь, что Хейден – Первый министр?  – О, так ты не споришь, что у него скучное лицо? – ухмыльнулся ладолиец и тут же получил шлепок по плечу. Стоило Марлоу двинуться к ним грозной тучей, Роуз подняла руки и приняла извиняющийся вид. Илья расхохотался. – Так когда?  – Я бы не хотела так долго ждать, признаю. Может… летом?  Илья кивнул. Еще час они провели в беседке на улице, наблюдая, как Марлоу приглядывает за носящейся по поляне Аней и сидящим на подушках Ильей одновременно. Опека, которую отныне оказывал всякий и каждый во дворце, утомляла. Он к такому не привык и вряд ли привыкнет, хотя Илье и нравилось, как легко и быстро он мог получать то, чего искренне хотелось. За исключением одного – Шейн не мог бросить все свои важные дела и проводить с ним целые дни. У них по-прежнему были вечера, ночи и кусочек утра. Похоже, это все, что Илье когда-либо могло достаться.  – Господин, – поприветствовали его стражники, открывая перед ним двери государевых покоев.  Илья кивнул. Как-то он поинтересовался их именами и, конечно же, не получил ответа. Потом он рассказал об этом Шейну и попытался объяснить, что это невежливо – он даже не может ответить им на приветствие! Шейн только покачал головой и улыбнулся так, словно Илья был умалишенным. Илье никогда не нравилось такое лицо повелителя, как будто он смеялся над недалеким омегой! Что за вздор! Порой ему очень сильно хотелось обидеться на Шейна. И не всегда хватало гордости скрыть это. Тогда Шейн это замечал и становился похожим на кота, начинал навязчиво ластиться, требовать внимание и много-много раз просить прощение.  – Послушай, тебе не положено знать их имена. Они несут службу во дворце, понимаешь?  – Конечно, я понимаю, я не юродивый! – Илья тогда отмахнулся от руки повелителя и поднялся с постели. – Но я не понимаю, почему несение службы не дает им право иметь имя? Марлоу тоже на службе, но к нему я обращаюсь, или что, это не его настоящее имя?  О. На мгновение Илья поверил, что так оно и было.  – Настоящее. Но это другое… – Что другое? – Илья был настырным, и Шейну его никогда не убедить.  Поэтому, конечно, он сдался.  – Добрый вечер, Дрю и Дерек.  Стражники все еще удивлялись каждый раз как в первый. Илья надеялся, что им приятно знать, что он знает их имена. Даже если он всего лишь наложник государя.  В покоях пусто. Шейн еще занят в своем кабинете. Илья подошел к зеркалу и задрал рубаху. Живот уже оформился, но еще не выделялся под одеждой. Ощущалось это все так странно, что почти каждый день он становился перед зеркалом и смотрел. Неужели там, внутри их с Шейном ребенок? Он провел рукой по коже. Удивительно, как за столько лет у Шейна не получилось сделать дите Роуз, а у них вышло с одного раза. Может, это что-то значило? Может, Бог Шейна или Бог Ильи о чем-то хотели им сказать? Вроде того, что они идеальная пара, идеально совместимы?  Илья фыркнул. Он-то это знает. Шейн наверняка тоже. Единственная, кому не помешало бы это показать, это Старшая госпожа. Но она считает, что беременность Илья это никакое не чудо, а закономерность. Она ведь думает, что они с Шейном были вместе так, как принято, с самого начала. Ох… зачем же он об этом вспомнил. Прошло почти два месяца с тех пор, как все переполошились и стали обхаживать Илью подобно редкому цветку, и за все это время они с Шейном ни разу не были близки. Илья постеснялся спросить об этом у самого государя, поэтому задал вопрос Иллиане. Та даже не оторвалась от своих дел, кажется, в тот момент она читала газету, щурясь в попытке разглядеть плохо пропечатанные буквы – женщина сказала, мол, это (газета) целое открытие! Илью больше интересовали научные книги, чем сплетни с разных уголков Тарсии, поэтому он остался равнодушен.  – Не положено иметь близость до разрешения бремени. И пару месяцев после тоже. Сначала, чтобы не навредить ребенку, потом – омеге… надо достать лупу, – переворачивая страницу, пробурчала она.  – А как альфы справляются?  Наконец-то, Иллиана подняла глаза, и лучше бы она этого не делала. Во взгляде снова читалось что-то такое, от чего Илья почувствовал себя глупцом.  – Гарем для того и предназначен. Чтобы альфы справлялись.  А. Да. Конечно. Можно было и догадаться.  Илья сник. Он так и не поговорил об этом с Шейном. Тот казался всем довольным, много улыбался Илье, старался поскорее закончить со своими важными государственными делами, чтобы как можно раньше оказаться в собственных покоях рядом с омегой. Иногда, когда погода позволяла, они гуляли вечером по саду, держась за руки. Илья чутко следил за расписанием Шейна, и тот ни разу не позволил усомниться в себе, заподозрить, будто занят кем-то другим. Но так ведь не могло продолжаться почти год, да? До всех этих хлопот с беременностью Илья приходил на ночь к повелителю через день, а по мере укрепления чувств и перед его отъездом и вовсе каждый день. Шейну было это нужно – чувствовать, как заботы ускользают из его пальцев, как голова очищается и не болит о сотне миллионов вопросов, требующих внимания – и достаточно часто, иначе его плечи становятся каменными, спина выпрямляется да так неестественно, что кажется, будто к ней примотали палку, и глаза, прекрасные карие глаза повелителя потухают, перестают трогательно блестеть.  Дверь скрипнула. Аня залаяла и понеслась к проходу, чтобы потереться о ноги государя. Шейн вошел в комнату широким шагом, полы его кафтана развевались от размашистых движений. Он замедлился, чтобы погладить счастливую собаку.  – Повелитель, – Илья поклонился.  – Мой свет, – государь заключил его лицо в свои объятия и потянулся за поцелуем. – Как ты себя чувствуешь?  – С тех пор, как вы спрашивали об этом утром, мало что изменилось.  Шейн закатил глаза и щелкнул омегу по носу.  – Ты не можешь смеяться над моей заботой, какой бы нелепой она тебе не казалась. Наш с тобой ребенок заставляет меня вести себя так.  – Не только вас. Кажется, он подчинил себе этот дворец еще до того, как родился.  Шейн довольно кивнул. Ему нравилось находить подтверждение тому, что об Илье заботились каждую минуту, даже тогда, когда сам Шейн сделать этого не в состоянии.  – Так и должно быть.  До время до ужина они провели в объятиях друг друга на новой тахте, которую принесли в покои повелителя на следующий день после того, как Илья пожаловался на боли в спине. Теперь ему было удобно сидеть и полулежать, так как можно было опереться на твердую спинку. Шейн тихим голосом рассказывал, как прошел его день. Илья только и делал, что фырчал, обзывая государственные дела смертной скукой, или проходился беззлобными, но изобретательными шутками по Первому министру. Справедливости ради стоило бы отметить – Шейн всегда сам смеется над этими шутками. Не было ни одного раза, когда бы он решил защитить честь своего друга и пресечь легкое подтрунивание над его без сомнения важной персоной.  – К слову о министре Пайке, – более подходящего момента бы не нашлось, поэтому Илья отпрянул от бока повелителя, к которому прижимался всем телом, и сел прямо. Шейн поерзал и заинтересованно заглянул ему в глаза. – Почему вы заставили их отложить свадьбу? – в глазах государя пронеслось сразу несколько мыслей. Илья легко мог угадать каждую из них. – Только честно.  Шейн вздохнул.  – Я не хотел, чтобы ты переживал, потому что мы не можем поступить так же, как они.  – Думаете, я забыл кто я и кто вы? Для меня не новость, что мы не можем заключить брак, – Илья почувствовал явное раздражение. Уже в которых раз ему казалось, что его держат за глупца.  – Илья, – повелитель снова вздохнул и устало прикрыл глаза. Юноша почувствовал себя гадко, потому как очевидно утомлял государя после очередного тяжелого дня, и самое ужасное, что это все, на что он был способен теперь – только доводить всех этих любезных людей своими беременными капризами. Он не мог расслабить своего любимого! Шейн не позволял ему даже размять его плечи после непростых будней! Илья был таким бесполезным. И поэтому он злился еще сильнее.  – Что? Снова я чего-то не понимаю? Конечно, ведь я такой глупый, куда мне, – омега поднялся со своего места, радуясь тому, что пока еще живот не мешал настолько сильно, чтобы он не мог сделать это так же быстро, как и раньше.  – Я не считаю тебя глупым, – Шейн тоже встал. Они остановились друг напротив друга и, похоже, вот-вот собрались поругаться.  – Тогда откуда все эти секреты? Вы даже не попытались со мной посоветоваться! Плетете какие-то заговоры за моей спиной, и я потом чувствую себя лишним на всем этом празднике, посвященном дню рождению вашего долгожданного наследника!  – Прекрати так говорить. Ты… ты не имеешь права обижаться на мои секреты. Ты сам мне ничего не рассказал, ни обмолвился ни одним словом, когда в гареме творилось все это! Скрывал от меня, как тебе плохо и что происходило за дверьми этих покоев! А теперь вдруг ты захотел честности?!  – О, так мне нельзя хотеть честности в наших отношениях, потому что однажды мне было очень страшно и я не смог рассказать вам о происходящем? Все, что я могу, это быть использованным телом для вынашивания продолжателя вашего рода? Замечательно! – из глаз брызнули слезы. Илья отвернулся и, все еще ведомый злостью и обидой, направился к выходу.  – Куда ты? – государь звучал уже спокойнее, но это не остановило омегу.  – В свои покои. Там, где мне и положено быть.  – Перестань… – Именно это я и хочу сделать – перестать отягощать вас своим глупым присутствием.  Илья даже не стал стучать в дверь, чтобы стражники открыли ее. Он сам потянул тяжелую ручку на себя и едва ли не выбежал из покоев. Появившись в гареме, он собрал несколько пар удивленных взглядов.  – Вели растопить камин в моих покоях, – кинул он застывшей посреди прохода калфе. Та опомнилась, кивнула и поклонилась. – И ужин подайте мне сюда.  – На одного человека, господин?  – На полтора, – огрызнулся Илья, тут же почувствовав вину. Бедная калфа не была виновата ни в чем, поэтому он перевел дыхание и ответил спокойно. – Да, на одного.  В комнате оказалось темно и холодно. Никто его там не ждал, и от этого тоска захлестнула с особенной силой. Он даже не позвал с собой Аню. Все тепло и весь свет остались рядом с Шейном. Илья беспомощно опустился на кровать и свернулся калачиком, пока еще мог это сделать. Совсем скоро его живот будет настолько большим, что все, что ему будет оставаться – это сидеть, лежать в одних и тех же положениях подобно старой кукле без шарниров и терпеть боль, от того, как ребенок будет давить своими крошечными пятачками на его внутренний мир. Илья сжал покрывало. Ему было так страшно от того, что будет дальше, потому что он не выбирал такую жизнь: не выбирал сожженное лицо, не выбирал делить любимого с целой сотней других омег, пускай пока и мифических, не выбирал обзаводиться бременем сейчас! Илья не хотел ничего из этого, все, что ему было нужно – это любовь Шейна, и она вроде бы у него была, но порой… порой Илья сомневался, готов ли он заплатить такую цену за это чувство. Его ребенок родится тогда, когда он этого не хотел, его ребенок даже не будет его, он будет принадлежать чужому для Ильи государству, чужой династии. А что будет, если однажды Шейн его разлюбит? Ему потребуется всего лишь изящно взмахнуть рукой, чтобы выселить Илью из дворца, разделить его с ребенком или даже лишить жизни, оставив влачить жалкое существование в чужом государстве. У Ильи нет ничего кроме расположения повелителя. Ничего. Поэтому его так ранили слова Шейна – он думал, будто у него было право хотя бы на желание построить союз с любимым, основанный на честности, оказалось – нет, у него нет даже этой малости. И это не должно его удивлять, да? У него не было ничего с самого детства, но сейчас, когда к нему все так хорошо относились, обхаживали, лелеяли и заботились, он позволил себе думать, будто имеет вес. Значимость.  Какая глупость.  Илья стянул покрывало и накрылся им, съеживаясь еще сильнее. Где эта калфа с паленами? Или что, уже и для слуг его слово ничего не значит?  Когда дверь наконец отворилась, юноша не стал поднимать голову.  – Пойдем отсюда. Тут холодно.  Шейн.  Первой мыслью было кинуться в объятия и просить прощение за вспышку гнева, за недостойное государя поведение, однако Илья не позволил ей развиться, только сильнее кутаясь в плед, пахнущий пылью.  – Хорошо. Хочешь спать здесь, будем здесь.  Послышалось шуршание, звуки движений, и вот повелитель улегся на соседнюю половину ложа спиной, сцепил пальцы в замок на груди и молча разглядывал потолок. Это… позабавило Илью. Он спрятал улыбку в покрывале и подполз поближе, утыкаясь носом во впадинку между плечом и шеей. Шейн обнял его.  – Простите. Это недостойное поведение. Мне жаль, что я доставил вам неудобства, – прошептал омега.  – А ты прости меня за те слова. Я не думал так на самом деле и никогда не считал тебя  глупым. Я… возможно, обижен на тебя за то, что ты не поделился со мной, как тебе было непросто. И на себя за это тоже обижен, ведь это значит, что я не показал тебе, что ты можешь прийти ко мне с чем угодно. Мне жаль, Илья.  Ох. Они были такими одинаковыми. Их беспокоили одни и те же вещи, они оба чувствовали вину, корили себя за прошлые поступки и выливали скопившееся недовольство друг на друге.  – И я не думаю, будто ты это всего лишь тело, в котором живет мой наследник. Он не мой, Илья. Он наш. Твой и мой, понимаешь?  – Но это ведь неправда, Шейн. Этот ребенок принадлежит твоей династии, твоему государству, я… я не имею никаких прав. Я всего лишь раб. И я… я чувствую себя таким беспомощным, потому что никогда не смогу стать кем-то настоящим, только твоей подстилкой. А теперь, когда мне нельзя делать ничего, даже… даже выполнять свое предназначение как омеги гарема, я чувствую себя еще и бесполезным.  – Святой Аэриян, Илья, как ты можешь такое думать… я так тебя люблю, весь мой день проходит в ожидании встречи с тобой, я не представляю его без тебя в нем, и наш ребенок… я так жду его появления, потому что хочу увидеть малыша, похожего на тебя, хочу взять его на руки, почувствовать его тепло, потому что он наш. И ты говоришь, что ты бесполезен, потому что мы больше не встречаемся так, как раньше?  – Прости… мне не хватает тебя, Шейн.  Государь издал какой-то сложный звук, напоминающий сразу все и сразу – всхлип, вздох, стон, может, даже бормотание. Илья поднял голову, чтобы взглянуть на повелителя, но не успел, поскольку чужие губы настигли его раньше, и глаза сами по себе закатились от удовольствия, ощущения приятного давления на чувствительное место. Илья не мог противиться желанию раскрыть губы, поэтому так и поступил. Стоило языку Шейна коснуться его собственного, как омега и альфа застонали.  – Что это значит? – спросил юноша в перерывах между поцелуями, которыми он обсыпал линию челюсти государя, его шею.  – Я хочу, чтобы меня было достаточно для тебя, – запрокинув голову и судорожно расстегивая пуговицы на кафтане, ответил Шейн.  Больше говорить не хотелось, поэтому Илья приподнялся со своего места, чтобы помочь повелителю раздеться.  – Здесь холодно, ты можешь просты-ы… ах! Простыть, – малосвязно пробормотал Шейн, стоило Илье прикусить кожу у его ребер.  – Вряд ли. Я собираюсь очень активно двигаться сейчас, – вылизывая чужой живот и глядя снизу вверх самым бесстыжим взглядом, на который только мог быть способен, прошептал омега.  Шейн запрокинул голову с громким горловым звуком, ударяясь затылком о простыни.  – Очень активно? – дрожа, переспросил он.  – Очень, – подтвердил Илья и потянулся за маслом, оставленным в ящике прикроватной тумбы.  Они разделись, и Шейн перевернулся на живот, вставая на колени, а грудью прижимаясь к постели. Совершать фрикционные движения оказалось чуть сложнее, чем раньше, поскольку центр тяжести изменился, и какое-то время пришлось потратить, чтобы найти удобное положение и правильный ритм, вырывающий из груди Шейна самые непристойные звуки, на которые тот только мог сподобиться. Хотя, казалось, для этого и не нужно было особенно стараться. После продолжительного времени без близости государь стал еще более чувствительным, чем до этого, поэтому был готов излиться от любого более или менее сильного хвата за его бедра или мокрого поцелуя. Но Илье хотелось постараться, хотелось сделать все хорошо, поэтому он искал положение и ритм.  Когда Шейн задрожал сильнее обычного, а звуки, что вырывались из его рта, стали еще громче, Илья неловко наклонился, чтобы обхватить повелителя за грудь и поднять, прижимая его влажную спину к своей груди, отклоняясь назад и садясь на пятки. Шейн издал писк, перетекший в стон. Стоило их лицам оказаться на одном уровне, как они, не сговариваясь, потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться.  – Метка. Поставь ее, – прошептал повелитель, ерзая на его коленях в поисках трения.  Илья почувствовал, как из головы почти насильно выбили любые мысли. Внутри бились лишь эти слова, произнесенные так отчаянно и при этом любовно. Шейн, повелитель огромной империи, альфа, просил пометить его, просил оставить знак принадлежности, просил сделать их связь и их чувства физически ощутимыми, по-настоящему существующими, имеющими форму и цвет.  Илья наклонился к шее, замечая, как государь посильнее отклонил голову, и прижался к тому самому месту, к брачной железе, губами в мягком поцелуе. Шейн вскрикнул и излился на простыни, сжимая внутри омегу так, что тот тоже почувствовал, как сладостное напряжение выходит наружу. В это мгновение Илья сильнее прижался к брачной железе, но не касаясь ее зубами.  Когда их тела перестали подрагивать, они улеглись, тесно прижавшись друг к другу, на одной половине постели, той, что была чистой.  – Почему ты не укусил? – тихонько спросил Шейн, держа руку на чуть выступающем животе омеги.  – Мне было достаточно того, что ты попросил об этом.  И это было правдой. Доверие, оказанное Илье, было бесценным. Ему не нужно было подвергать их обоих и… их будущего ребенка опасности со стороны внешнего мира, чтобы иметь подтверждение чувств государя. Эти слова, пускай и сказанные во время страсти, но абсолютно точно осознанные и честные, останутся в сердце Ильи навсегда.  – Ты бы хотел носить мою метку?  Илья усмехнулся и накрыл руку повелителя, что по-прежнему лежала на его животе, своей.  – Я уже ее ношу.  // Пара дней прошла спокойно и обыденно. На третий Илью разбудила Иллиана, немного бесцеремонно, хотя и бережно, толкая его в плечо. Шейн уже давно встал, но Илье требовалось намного больше времени в постели, потому как с каждым днем его сонливость становилась все сильнее и сильнее. Казалось, маленький принц, росший внутри, забирал все его силы.  – Что за дерзость? – раздраженно отмахнулся он от рук бывшей калфы и попытался накрыться простыней с головой. Женщина не позволила.  – Повелитель велел тебе и Роуз съездить кое-куда. Давай, поднимайся. Все только тебя и ждут, – когда они оставались наедине, Иллиана вполне легко переходила на привычный свой тон. Теперь она склоняла перед ним голову, даже обращалась как к господину, но за закрытыми дверьми покоев позволяла себе снять маску, чтобы пожурить его с особенным удовольствием. Илья не возражал. Было приятно, что хоть что-то осталось прежним.  – Куда? Зачем? Я не хочу. Вы все с ума сошли. То целыми днями говорите мне сидеть на месте, то теперь, когда я действительно этого хочу, вы заставляете меня трястись в экипаже.  – Повелитель так пожелал.  С этим не поспоришь, поэтому, кряхтя, бубня и ноя, Илья все же разлепил глаза и поднялся с постели. Марлоу ожидал его у государевых покоев.  – Доброе утро, Роб, Сет и Марлоу, – пробормотал юноша второй паре стражников и своему личному соглядатаю. Все трое почтительно поклонились.  – Как ваше самочувствие, господин?  Марлоу задавал этот вопрос каждое утро. Порой и в течение дня тоже. Сначала это раздражало, теперь даже умиляло, поскольку казалось, будто Клифф и вправду заботился о своем несносном подопечном.  – Увидь я ваши лица на пару часов позже, было бы лучше.  – Завтрак ожидает вас в гареме.  – А на улице нельзя было накрыть? – после событий прошлой зимы Илья не хотел задерживаться в гареме на сколько бы то ни было. Неприятные воспоминания ударяли в голову вместе с мерещившимся запахом сожженной плоти.  – Сегодня ветрено, господин.  Спорить было бесполезно. Марлоу не поддавался ни угрозам, ни манипуляциям.  Роуз уже ждала его, сидя за накрытым столом, не притронувшись к еде. Она казалась взволнованной, однако от вопросов отмахивались. После завтрака они вместе с Иллианой сели в карету. Всю дорогу Илью не покидало ощущение тошноты. Возможно, не стоило так плотно завтракать перед тем, как лошади заставят еду перетрястись. Он подумал, что будет лучше, если гладить живот медленными ласковыми движениями, но стало еще хуже. У Шейна получалось его успокоить.  – Стоит остановиться? – Иллиана наклонилась к нему после того, как несколько минут изучала пристальным взглядом.  Илья покачал головой. Ему хотелось поскорее закончить с теми делами, которые придумал для них с Роуз Шейн, и вернуться в покои к Ане.  Клифф помог выкарабкаться из кареты. Прежде, чем направиться внутрь скромного на вид дома, юноша остановился около коня Марлоу и погладил того по морде. Конь довольно зафырчал.  – Он скучает по мне, – заявил Илья больше по привычке, чем из настоящего желания вынуть из Клиффа душу.  – Вам нельзя ездить верхом, господин.  Илья вздохнул и снова погладил морду. – Да. Я помню. Где мы?  – Паспортный отдел полиции.  – Это полиция?  Илья окинул взглядом совершенно обычный фасад дома, похожий на жилой. Он бы никогда не догадался, что так в Зендаре выглядела полиция. Не то что бы в Ветрограде она выглядела как-то особенно, но точно чуть более устрашающе.  – Здесь делают документы, – ответила Роуз. Ее голос подрагивал. Илья не понимал, что происходит. – И зачем мы здесь?  Никто не ответил. Клифф только махнул рукой, и они все вместе зашли в дом, где отчетливо пахло пылью, бумагой и чернилами. Пространство было заметно захламлено бесконечными стопками коричневых листов. На подоконнике в глиняном горшке стоял какой-то уродливый зеленый куст. Илье вдруг захотелось поставить такой же в покоях повелителя, чтобы поливать его, подсыпать землю, заботиться. Хм.  Их встретил маленький суетящийся мужчина с грязными пальцами и очками на носу. Его взгляд как-то особенно прошелся по Илье, но тот был больше сосредоточен на ощущении тошноты, не покидающей тело, и разглядывании обстановки, поэтому тихо поприветствовал незнакомца, не глядя, и попросил Клиффа отыскать ему стул. Марлоу справился еще до того, как незнакомец, видимо, полицейский, сел за свой рабочий стол, заваленный тонной бумажек. Роуз села за этот же стол с другой стороны, а Илья расположился на другом стуле, который принес Клифф. Омега сложил руки на животе, не замечая любопытного взгляда полицейского, который то и дело что-то беспрерывно щебетал.  Илья прикрыл глаза и почувствовал, как рука Марлоу невесомо придерживает его за спину, готовая в любое мгновение подхватить. Было приятно знать, что есть на кого опереться. Может, Шейн и был прав, когда приставил этого грозного вояку к нему, м?  – Поздравляю-поздравляю-поздравляю, мисс Роуз! Такое счастье! Такое счастье! – донеслось до уха ладолийца. Илья нахмурился и открыл глаза. Маленький мужчина корпел над какой-то бумагой, пока Роуз и Иллиана наблюдали за тем с особенным вниманием, едва дыша.  Илья взмахнул рукой, призывая Клиффа склониться к нему.  – Что происходит?  – Госпоже Роуз делают документы. Паспорт.  – Зачем?  – Скоро ее свадьба. Замуж могут выйти только свободные омеги, поэтому все омеги гарема перед этим получают паспорт. Это значит, что они свободные.  Сердце замерло. Легкие слиплись, не позволяя вдохнуть.  – Больше не рабы?  – Нет.  – И я здесь…? – Илья повернул голову, чтобы заглянуть Марлоу в глаза и увидеть в них настоящий ответ еще до того, как тот раскроет рот.  – Да. Вам тоже сделают паспорт. Я… не знаю о дальнейших планах повелителя. Но это то, что произойдет. Вы станете свободным.  Ох… Шейн, его любимый Шейн… он же! Как он мог молчать о таком? И как он мог быть таким… внимательным, таким понимающим, порядочным и… неожиданным. Никто не ожидает от повелителя огромной империи таких поступков. И все ради одного омеги, чужака из Ладолии.  Илья был готов расплакаться в ту же секунду. Повелитель запомнил его слова и сделал все, чтобы Илья не чувствовал себя никем, чтобы показать ему глубину своих чувств, своего доверия. Он снова нарушил традиции, оставил позади многовековые заветы, чтобы сделать Илью счастливым.  Юноша приложил ладони к щекам, чтобы тут же поймать слезы, если вдруг не сдержится.  – Мы закончили с госпожой, – пролепетал маленький мужчина.  Роуз поднялась со стула, выглядя невозможно счастливой. Ее пальцы бережно сжимали небольшую книжечку из коричневой бумаги. В этой книжечки – ее свобода и ее будущее.  – Господин, – подтолкнул Илью Клифф.  Когда Илья сел за стол, полицейский достал чистые листы и занес перо над ними. Он выводил какие-то слова на тарсианском, периодически поглядывая на омегу.  – Как ваша фамилия, господин?  Илья растерялся и потерянно оглянулся на Иллиану.  – Назови настоящую, с которой родился, – сказала она.  – Розанов.  Как давно он не называл своего имени. Здесь никто не спрашивал об этом, никто не просил рассказать о прошлой жизни, о том, какой он запомнил Ладолии и живущих там людей. Оказалось, очень приятно вспоминать такие вещи.  Полицейский быстро кивнул и вернулся к письму. Спустя какое-то время он выпрямил спину и с довольным видом оглядел… что? Паспорт Ильи? О Господи!  Было задано еще несколько вопросов, касавшихся даты рождения и вторичного пола, что Илья нашел даже вежливым, хотя маленький мужчина и весь раскраснелся, говоря о последнем.  – Проверьте, пожалуйста.  Илья дрожащей рукой взялся за книжку и развернул ее к себе так, чтобы было возможно прочесть буквы, выведенные почти каллиграфично. Иллиана читала вместе с ним.  «Илья Розандер».  «Подданный Тарсианского государства».  «Омега».  – Почему так? – тихо спросил юноша у Иллианы, ткнув в измененную фамилию пальцем.  – В Тарсии нет таких имен. Такое окончание более привычное.  Ладно. Хорошо. Илья кивнул и вернул книжку. Полицейский еще раз сам все проверил, поставил печать, и они ушли. Все то время, что он шел до кареты, бумага жгла руку. Забравшись внутрь он встретился с Роуз взглядом.  – Не верится, правда?  Илья кивнул.  – А у тебя как фамилию записали?  Девушка покраснела и показала свой паспорт.  «Роуз Холландер».  – Красиво.  – Это фамилия повелителя, – смущенно сказала она и покраснела еще сильнее, когда Илья резко вскинул голову и нахмурился. Он не ревновал к Роуз уже давно. Пожалуй, с того дня, когда государь пришел в его собственные покои вместо того, чтобы сослать несносного ладолийца в темницу за отказ идти на хальвет. Но… зачем Роуз дали фамилию повелителя? Что это значило?!  – Всем омегам гарема дают эту фамилию, – вмешалась Иллиана. – Будучи рабами для государства они не существуют. Получая паспорт, они не только становятся подданными Тарсии, но и заново рождаются, понимаешь? Поэтому государь для них как отец.  – Отец, который занимался с ними интимными вещами? – Илья выгнул бровь. Раздражение все еще плескалось внутри.  Женщины покраснели. Роуз даже закашлялась от неловкости. Как однако забавно, всего год назад она хвасталась своей ночью четверга, а теперь ей было неловко от того, что Илья знал, что государь видел ее обнаженной и что не только видел, но еще и ласкал. Он принялся безостановочно гладить живот, сам того не осознавая. Руки тянулись к теплу, к тому, кто был его (и отныне это было правдой) и Шейна, их маленьким человеком, плодом их любви.  – Таковы традиции, – нашлась с ответом Иллиана.  – Тогда мне почему написали это?  Иллиана закатила глаза. Что, снова он говорил очевидные вещи, которые не были доступны только ему? – Потому что отец не может заключить брак с сыном, дурень.  Да, это было бы уже совсем… о. Что? На мгновение ему даже стало стыдно – он едва не устроил сцену ревности, а оно вон как… – Что? – выдавил Илья, прижимая к живот паспорт.  – Государь ни о чем таком не говорил. И вряд ли заговорит до рождения наследника. Но мне кажется, это очевидно. Иначе ему не нужно было бы давать тебе свободу. А, и я думаю, тебе не стоит хвастаться этим в гареме. Я не знаю, насколько Старшая госпожа осведомлена, но тебе не нужно привлекать ее внимание.  Илья и не собирался. Ему не нужно рассказывать об этом другим. Ему нужно поговорить с Шейном. Сейчас же.  Дорога до дворца казалась мучительно долгой. От волнения и захлестнувших мыслей омега даже позабыл про тошноту. У входа во дворец Роуз легко взяла его за локоть, и они остановились. Ее щеки по-прежнему были розовыми.  – Спасибо, Илья. Ты такой хороший, – она обняла его, прижимая не сильно, чтобы не давить на живот. – Мы с Хейденом поженимся после праздника весны. Все благодаря тебе. Ты… ты заслуживаешь всего этого, – она указала на его документ и погладила его по плечу. Омега улыбнулся и рассеянно кивнул. Илья еще не был уверен, что понимает, чего именно «всего этого». Пожалуй, он выяснит сию же минуту.  Попрощавшись с Роуз, ладолиец направился к кабинету государя, решив нарушить свое собственное правило не беспокоить во время работы. К дверям в одно время с ним, но с другой стороны коридора, подошел и Пайк.  – Министр, – кивнул Илья. – Господин, – поклонился Хейден. Выглядел он так, словно хотел что-то сказать и тщательно формулировал мысль. – Я хотел вас поблагодарить. Я очень ценю ваш поступок. Мы с Роуз вам благодарны.  – Надеюсь, она не разочаруется, – звучало более чем обидно, однако Хейден только улыбнулся.  – Сделаю все возможное, чтобы этого не произошло, – они помолчали, неловко глядя друг на друга. – Если вы пришли к повелителю, я подожду.  Надо же. Как однако меняются люди, сделай для них хорошее дело. Хм. Еще вчера вряд ли Пайк поступил бы так же. Хотя, кто знает, может, беременный живот заставил бы быть ласковым даже Первого министра.  Илья не стал язвить, только поблагодарил и приказал доложить о себе государю. Через минуту стражник уже приглашал его внутрь.  Кабинет был почти не обставлен – только стол, кресло и книжная полка, заваленная документами. Илья подумал о кустах в горшках. В этой комнате точно не помешало бы появиться чему-то живому и красивому. Может, пальме в углу?  Кажется, он задумался. Шейн встревоженно подошел ближе и заглянул в глаза.  – Повелитель, – Илья поклонился и тут же угодил в объятия.  – Что случилось? Тебе нездоровится?  – Немного тошнило. Но я не поэтому здесь.  – Что такое?  – Вы меня освободили, – произнес он так, словно новость для повелителя должна была стать неожиданностью.  – Да. Хочешь, чтобы я взглянул на твой паспорт? – нахмурившись, спросил государь. Кажется, Шейн не понимал кое-чего настолько очевидного. Похоже, Илья плохо на него влиял.  – М-м, – покачал головой юноша. – Тогда я не понимаю, – может, у государя был тяжелый день? Он уже устал несмотря на ранний час, а Илья забрасывал его своими загадками. Конечно! – Я хочу вас поцеловать.  Илья шагнул вперед и положил одну руку повелителю на лицо. Второй он по-прежнему держал книжку.  Их губы дотронулись друг до друга в нежном поцелуе. Однако через какое-то время омега просунул в чужой рот язык и стал подталкивать Его Величество к столу.  – Илья, мы не можем здесь…  Карие глаза совсем затуманились. Шейн не переставал сглатывать, глядя на губы напротив.  – Вы правда хотите жениться на мне?  Шейн прислонился лбом к виску омеги. Его руки легли на живот, и Илья почувствовал себя лучше.  – Всегда хотел. До сих пор хочу. И надеюсь скоро получить это.  – Моя любовь, – произнес омега на ладолийском. Его голос звучал нежно и ласково. Шейн потерся своим лбом о чужое плечо, потом коротко поцеловал в щеку и взглянул в глаза. Илья заметил, как карие омуты блестели, словно на дне загорелся огонь, но не тот, что съедал все на своем пути, превращая это в пыль, а тот, что грел и вкусно пах. – Моя любовь, – повторил он на тарсианском. Лицо Шейна засияло так явно, что захотелось даже прикрыть глаза. Илья, конечно же, не стал. Он бы хотел навсегда запомнить это сияние, сохранить его для себя.  – Мой свет. Мой ангел, – как завороженный прошептал государь. Его руки блуждали по светлому лицу, большой палец гладил родинку на щеке. Губы были приоткрыты, поэтому Илья наклонился и коснулся их своими.