(Не)Великолепный век

Шейн 

В груди кружилось беспокойство, и это отнюдь не доставляло такого же удовольствия, как наблюдение за кружащимися в воздухе снежинками. В столицу пришли первые морозы, значит, совсем скоро воздух во дворце разрежет первый детский крик.  Шейн думал, что будет с нетерпением ждать появления их с Ильей малыша, и он действительно ждет того часа, когда их ребенок наконец покажется на свет и изменит жизнь не только своих родителей, но и империи. Однако это не все. Радость ожидания крепко смешалась с тревогой и страхом. Порой даже казалось, будто они побеждают и овладевают душой и разумом государя. Его сердце болело при взгляде на Илью, на то, как ему становится хуже, тяжелее и больнее день ото дня. Илья почти перестал спать, поскольку ночи напролет вынужден испытывать болезненную тяжесть в раздувшемся животе, удары ребенка внутри и резь в спине. Омега едва ли не плачет от таких ощущений, а Шейн ничего не может сделать. Он наказал лекарям придумать лекарство или хоть что-нибудь, что бы облегчило последние месяцы ношения бремени, и усилия знающих толк в деле людей дали плоды: теперь у Ильи была причудливой формы подушка, позволяющая опереть живот на нее и избавить спину от нагрузки, у него были травяные настойки, успокаивающие нервы, но этого было недостаточно. И Шейн сходил с ума. Он сам не мог спать, зная, как мучается его любимый ночью, а днем он то и дело мысленно отвлекался от насущных дел и думал об Илье.  – Ты стал рассеянным, – с беспокойством сказала матушка, когда они встретились в саду. Шейн надеялся найти там Илью, но, похоже, ему было невыносимо дойти даже до поляны. Может, он заснул, улучив момент, когда их дите успокоилось?  Шейн не ответил. Раны от сказанного и сделанного матушкой прошлой зимой еще не затянулись, да и вряд ли когда-либо затянутся. Нить доверия оборвана, поэтому повелитель не собирался открывать женщине душу и делиться сокровенными мыслями. Такое позволить себе он мог будучи наедине только с Хейденом. И то, самому Пайку в скорости придется пройти через это испытание, потому как Роуз уже пару месяцев носит их дитя под сердцем, поэтому Шейну не хотелось пугать друга еще сильнее, чем он уже, возможно, напугал. Отягощать бедного и без того обессиленного Илью государь решительно отказывался, он должен был быть опорой для своего любимого в столь сложное время, а не клянчить ласку подобно маленькому несмышленому сорванцу. Оттого казалось, что вот-вот голова Шейна разлетится на кусочки – так сильно порой пульсировали недобрые мысли.  Когда в один из особенно тяжелых дней Шейн зашел в свои покои и увидел омегу, сидящим за столом и пишущим что-то на бумаге, он был готов расплакаться от радости. Похоже, Илье было настолько лучше, что он мог сидеть и заниматься делами своего вакфа – Илья использовал деньги, накопленные с явно увеличившегося жалования наложника, и домик, подаренный повелителем, чтобы положить начало образованию омег. На деньги были выделены места в столичном университете для особенно одаренных омег, в доме была открыта гимназия, где преподавали точные науки. После окончания такого заведения сдать вступительные испытания в университете было бы намного легче. Шейн гордился Ильей и планировал подхватить его усилия. Он уже распорядился, чтобы министры финансов и просвещения разработали статьи бюджета на будущий год с учетом расширения образовательных возможностей для омег.  – Как ты себя чувствуешь?  Когда государь подошел ближе и припал к боку Ильи, обнимая его за плечи, тот уже складывал письмо, поэтому разглядеть написанное не получилось. Но в том и не было особой нужды. Шейн знал, что Илья вел переписки с заслуженными преподавателями высших школ, учеными и деятелями культуры. Ему удалось найти единомышленников среди альф, считавших, что образование должно быть доступно всем.  – Хорошо, – только после того, как Илья запечатал конверт, налил сургуча и поставил свою печать – изящную букву «Р» с завитушками – он поднял голову и взглянул своими невероятными светлыми глазами на Шейна.  Тот залюбовался и положил ладони омеге на лицо, чтобы наклониться и поцеловать искусанные губы. Илья кусал их всякий раз, когда боли становились невыносимыми, чтобы сдержаться и не выронить ни одного громкого звука. Кровоточащие ранки на нежных губах заставляли сердце Шейна особенно сжиматься, потому как эти губы были созданы для любви и ласки, для улыбки и смеха, а не для острия, вонзающего в плоть.  – Что желаешь? Говори все, – такие дни, когда Илья отвечал «хорошо» были настоящей редкостью, поэтому Шейну не хотелось ложиться спать и начинать новый день, который неясно что им принесет. Он хотел продлить эти безболезненные часы как можно дольше.  – Хочу подышать свежим воздухом перед сном.  Шейн радостно кивнул, подал руку, помог омеге подняться и надеть теплый кафтан с меховушкой. Когда он присел, чтобы застегнуть нижние пуговицы, Илья взял его за плечи и не позволил продолжить.  – Не надо, Ваше Величество.  Шейн его не послушал и все же присел, поставив колено на пол и вдевая пуговицу в разрез. А потом посмотрел Илье в глаза снизу вверх. Доверие и преданность читались во взгляде и в положении тела альфы. Не обычного альфы, а повелителя мира, огромной империи, человека, перед которым склоняли головы, потому что в своих руках он держал тысячи жизней. А сейчас он сам преклонялся перед юношей из чужой страны, позволял ему увидеть себя в таком уязвимом положении, позволял понять, что власть над ним целиком и полностью отдана в руки чужака.  Их ладони нашли друг друга. Государь погладил большим пальцем чужой безымянный, тот самый, где замужние ладолийцы и ладолийки носят кольца. У Ильи тоже было кольцо, аккуратное, такое, которое не бросалось в глаза огромным камнем, такое, какое он хотел. Только сейчас его не было. Шейн нахмурился, не ощутив теплого драгоценного металла под подушечкой пальца. Илья отвел взгляд и зарылся носом в меховушку.  – Почему ты не носишь кольцо? – поднимаясь с колена, спросил повелитель.  – Старшая госпожа подозрительно смотрит. Я не хочу, чтобы она злилась.  – Она угрожает тебе?  Сердце заходило ходуном. Если его мать снова посмеет навредить его любимому, пускай даже словом, который прямо сейчас носит их дитя, Шейн сошлет как можно дальше.  – Нет. Только смотрит. И этого достаточно. Я ей не нравлюсь. Она не хочет, чтобы вы были только со мной.  – Меня не беспокоит то, чего она хочет для меня. На то у меня своя голова. И свое сердце. И ты не беспокойся об этом. Это все пустое.  Шейн подошел ближе, положил ладонь на живот снизу, позволяя Илье опереться на его руку и перестать хотя бы на мгновение нести груз в одиночестве. Омега блаженно прикрыл глаза и уткнулся лбом в плечо мужчины. Шейн оставил поцелуй на светлых кудрявых волосах. Еще и еще, пока Илья не подставил лицо.  Перед тем, как надеть юноше перчатки, государь прошел к столу, открыл шкатулку с украшениями, взял то самое кольцо и надел его на палец, после накрыл ладонь своей. Илья мягко улыбнулся.  В саду было темно. Слуги шли чуть впереди, чтобы осветить путь из факелов и при этом не подслушивать чужие разговоры. По ночам уже чувствовался тот самый особенно злой зимний холод. Изо рта выходил пар, щеки щипало. Повелитель и его любимый шли рука об руку, вели беседу о делах Шейна, о вакфе Ильи, о планах на будущее, об общих близких людях – Роуз и Хейдене, поженившихся почти полгода назад, и, неожиданно, Клиффе Марлоу.  – О, я понял. Хочешь женить его, чтобы он потерял голову и приглядывал за тобой уже не так зорко? – улыбнулся Шейн, когда Илья сказал, что Марлоу давно пора обзавестись семьей.  – Вы слишком проницательный, Ваше Величество, – подыграл ему омега, сжимая его пальцы своими. – Он хороший альфа, проведи тут ярмарку невест, схватили бы сразу.  – Ярмарку невест?  – Каждый год по весне в столице Ладолии проводят такую ярмарку, чтобы выдать замуж омег из знатных родов. Молодые альфы обычно соревнуются друг с другом в разных играх, на ловкость, меткость, скорость, за право выбирать первым. Обычный люд наблюдает. Потом веселится.  – Ты бывал на такой ярмарке?  – Не как невеста очевидно. Я же не знатный омега, – усмехнулся Илья, и тугой комок в груди Шейна чуть ослаб. Было глупо ревновать его к молодым, наверняка красивым и крепким ладолийским альфам сейчас, когда Илья носил их дите и его кольцо, но сердцу не прикажешь. От одной лишь мысли, что Илью разглядывали десятки юношей с горячей кровью, соревновались за его внимание, руку и сердце, внутри все холодело.  – А ты хотел?  – Когда был маленьким, да. Среди молодых омег ходит много разных историй об этой ярмарке. Говорят, там всегда собираются самые красивые альфы, что, конечно же, неправда. Мне доводилось встречать сыновей знатных родов, и они не всегда… такие уж красивые. А многие еще и дурно воспитаны, ужасно относятся к омегам, поэтому ярмарка это больше как сказка для провинциалов вроде меня. Когда живешь так далеко от столицы, от одной лишь мысли, что кто-то будет бороться за твое сердце, захватывает дух. Но в жизни, думаю, это совсем не весело – выходить замуж за незнакомца, которого не выбираешь, – Илья вдруг скосил взгляд на государя и остановился, поворачиваясь к нему лицу. – Мне повезло намного больше, чем всем этим бедняжкам.  – Почему?  – Вы настоящий повелитель, а не какой-то там барчук, – усмехнулся юноша, подходя ближе. Шейн тут же снова, уже по привычке подхватил его живот. – Вы воспитанный, хорошо относитесь к омегам. Вы могли бы взмахнуть рукой, чтобы любой наложник оказался в ваших покоях, могли бы сделать с ним все, что захотели, но вы этого не делаете. Вы не тронули меня в первую ночь, хотя я видел, что приглянулся вам. Вы не собирались делать этого и во вторую ночь, я уверен, ничего бы не случилось между нами, если бы я сам не сделал первый шаг. И потом вы не трогали никого кроме меня. Хотя могли бы. Даже должны. Вы верны мне. Вы меня любите. Вы отказываетесь от многовековых традиций ради моего счастья. Вы относитесь ко мне так, как никто никогда в жизни. Как будто я драгоценный… – Ты такой и есть, – шепнул Шейн и прижался к холодным губам. Он чувствовал, как в его груди варилась большая любовь и большая нежность.  – Я вас люблю.  – Илья, – прохныкал Шейн и снова потянулся к теплу, к губам.  Они целовались до тех пор, пока не пошел снег. Крупные хлопья закружились в воздухе, охлаждая пыл. Напоследок повелитель коротко поцеловал припухшие губы, каждую разрумяненную щеку и кончик носа. Потом накинул на золотистые кудри капюшон из меха и повел омегу во дворец, чтобы уложить в их теплую постель и еще долго целовать его там.  // Еще несколько дней прошло так же хорошо, как тот снежный вечер. Илья чувствовал себя лучше, много улыбался и болтал как прежде. Шейн тоже едва ли не порхал по дворцу. Хватило всего лишь одной неполной недели, чтобы все его тревоги были радостно забыты и спрятаны в дальний сундук.  – Шейн, – позвал Илья, когда государь вытирал его волосы после бани.  – Да?  – Мы можем поужинать завтра вместе с Пайком, Роуз и Марлоу?  – Если ты хочешь. Конечно, – это было немного неожиданно. Они никогда не делили ужины ни с кем кроме друг друга уже долгое время. Но, если Илье хотелось собрать вокруг близких ему людей, Шейн не собирался противиться, это ведь такая малость.  – А Иллиана может поесть с нами?  Слуги не едят вместе с повелителем, Первым министром, его женой и офицером личного охранного полка государя. Но Илья хочет. Значит, так надо.  – Ты можешь ее пригласить.  – Старшая госпожа наверняка обидится, если ее не позвать?  – Тебе не нужно беспокоиться об этом.  Шейн поцеловал пушащиеся кудри и откинул мокрое полотенце, думая о том, что бы могло значить такое внезапное желание Ильи устроить этот званый ужин. В последние пару месяцев он наоборот старался лишний раз не попадаться никому на глаза. В одни дни ему было так плохо и тяжело, что не получалось даже встать, в другие его одолевали сомнения в собственном облике. Шейн заметил это сразу, когда вошел однажды в покои и понял, что зеркало стояло под иным углом, так, что Илья не мог видеть своего отражения, непосредственно не вставая перед зеркалом. Он пытался поговорить об этом, однако всякий раз Илья делал столь жалобное и уставшее лицо, что государь не выдерживал и откладывал эту тему. Ему было невыносимо заставлять Илью делать что-то, чего он искренне не желал. Он старался донести свою идею иначе – чаще говорил приятные слова, чаще брал за руку, гладил по волосам, целовал, обращал восхищенный взгляд. Правда, помогало не так уж и хорошо. А теперь вдруг этот ужин. Хм.  Вечер прошел замечательно. Оказалось, очень приятно провести время с близкими людьми. Ради того, чтобы не испортить момент, Шейн даже позволил себе забыть большую обиду, которую он затаил на Иллиану после ее участия в заговоре. Женщина оценила поступок, подарив государю искренне благодарную улыбку. Роуз и Хейден болтали больше всех, смеша повелителя и Илью своими историями, шутливыми перебранками влюбленных молодоженов, затягивая в разговор даже Марлоу, которому очевидно были чужды светские беседы. Аня выпрашивала вкусности со стола то у одного гостя, то у другого, пока Илья внаглую, на глазах у государя, не отдал целую ножку запеченной птицы.  Шейн сидел во главе стола и то и дело касался взглядом Ильи. Омега казался таким довольным и счастливым, что повелитель и сам перенимал эти светлые чувства, улыбаясь шире с каждой шуткой Хейдена и деланным возмущением Марлоу, когда речь зашла о его женитьбе. Губы Ильи блестели от вкусных соусов, политых на еду, в глазах отражались языки согревающего пламени, щеки раскраснелись от смеха и напитков.  Все прошло хорошо. Гостей разместили во дворце на ночь. Аня, сытая и довольная жизнью, разлеглась на своей лежанке, задрав лапы. Шейн помог омеге подняться с подушек и тут же заключил его в объятия, вдыхая аромат специй, которых клали вдоволь, так как Илья любил пряную еду, и цветочной воды. Наверняка Иллиана сбрызнула его шею.  – Спасибо за этот вечер.  – Я ничего не сделал. Только пригрозил Марлоу, что, если он откажется, скажу, что ты плохо за мной следишь и его казнят.  От неожиданности Шейн засмеялся.  – Святой Аэриян! Илья!  – Что? Ты бы слышал его глупые отговорки. Мне пришлось прибегнуть к шантажу.  Омега надул губы. Повелитель сцеловал его возмущение.  Всю ночь они провели в обнимку. Илья как-то особенно сильно жался к груди государя. Утром он и вовсе выдал нечто, что погрузило Шейна в раздумья на весь день.  – Шейн.  – Да?  Повелитель уже надел кафтан, темно-синий, расписанный серебряными нитями. Илья сидел в постели, ожидал, пока Иллиана принесет его наряд.  – Ты разрешишь отдать нашему ребенку мой крестик? – Шейн замер у зеркала. – Я не прошу тебя крестить его. Но мне бы хотелось, чтобы он знал это обо мне.  – В мире много религий. Даже в Зендаре много разных верований, поэтому рано или поздно он узнает обо всех.  Илья кивнул. Это был очень расплывчатый ответ, поэтому остаток дня Шейн корил себя, что не ответил прямо. Не было ничего такого в том, что бы рассказать их ребенку о других религиях. Наверное… на самом деле, Шейн не был уверен. В детстве его внимание было сосредоточено только на Аэрияне, Его Святом писании. Он даже не мог припомнить, когда понял, что иностранные купцы, которых принимал во дворце отец, иной веры, что наложницы его отца молятся другому имени. И да, это не плохо, если взгляд их с Ильей ребенка будет обращен на другие верования, но… возможно, не так сразу. Стоит дождаться, пока в его душе укрепиться вера в Аэрияна и его сыновей, ангелов. А потом уже можно будет рассказать про крестик Ильи, про индуизм купцов. Надо было объяснить это Илье сразу, однако Шейн не смог собрать мысли в нечто единое, а потому его ответ прозвучал так, словно он не хотел позволять Илье рассказывать о себе и своем Боге.  Шейн собирался объясниться вечером. Но ничего из этого не случилось, потому что еще до того, как государь закончил со своими делами, бремя стало настолько большим и тяжелым, что попросилось наружу, на белый свет.  – Как давно это продолжается? – он повысил голос на Иллиану, когда подлетел к покоям в дальней части дворца. Он был зол, что Илью заставили покинуть их покои и переместиться в незнакомую комнату, чтобы не мешать отдыху повелителя. Как будто он смог бы сомкнуть глаза, пока его омега корчится в родовых муках.  – Несколько часов, Ваше Величество, – женщина склонила голову. В ее руках были чистые простыни. Шейну нужно было ее отпустить, но он был зол.  – Почему мне не доложили сразу?!  – Не хотели беспокоить, Ваше Величество.  Государь зарычал и бросился к стене.  – Сгинь с глаз моих.  Иллиана поклонилась и отворила дверь в покои, откуда тут же послышался животный крик боли.  Сердце Шейна ухнуло вниз. Он одним длинным шагом приблизился к дверям, из его груди вырвалось отчаянное «Илья!», и он уже почти зашел внутрь, но Иллиана преградила путь.  – Вам не положено здесь быть.  – С ума сошла?! Приказы отдаешь государю?! Илья… – Илья бы не хотел, чтобы вы это видели, – твердо произнесла она и захлопнула перед его носом дверь.  Шейн сжал руки в кулаки. Ему было необходимо быть рядом со своим любимым в столь сложный момент. Но… вероятно, Илья не был бы этому рад. Иллиана права. Он будет только смущать омегу своим присутствием.  Мужчина сдулся, отошел к дальней стене и сполз по ней на пол, не сводя взгляда с двери. Через какое-то время Хейден подпер его плечо своим. Они сидели молча целую вечность, наполненную омежьим плачем и криком. Шейну казалось, что он сошел с ума, что все это настоящий кошмар, что этот звук никогда не прекратится, что он вечно будет жить в нем – в тоннеле звуковой волны, ударяющейся о стенки дворца.  Когда он опустил голову и прикрыл уже слезящиеся глаза, заметил в углу шевеление. Черный кафтан Марлоу позволил ему слиться с тенью. Шейн не знал, как давно он там стоял. Может, даже дольше, чем он сам, ведь Клифф следовал за Ильей всюду. Может, именно он и донес его омегу до этой пустой части дворца, именно он держал его за руку. Может, даже успокаивал? Шептал что-то, чтобы унять чужую боль, пока Шейн, что? Возился с бумажками?!  Повелитель взмахнул рукой, подзывая офицера к себе. Тот повиновался и встал на одно колено, чтобы не говорить с государем, нависая над ним.  – Ты был с ним, когда это началось?  Марлоу кивнул. Шейн заметил, каким бледным тот казался, как подсохли его губы, как покраснели глаза. Похоже, он тоже переживал за Илью. На мгновение в груди потеплело от это мысли, однако почти сразу Шейн почувствовал укол ревности – чужой альфа был рядом с его омегой в трудную минуту, чужой альфа переживал за его омегу, чужой альфа смахивал слезы из-за его омеги?!  Шейн зажмурился. Влюбиться в Илью было легко. Он замечательный. И Марлоу… не был виноват в том, что бы не испытывало его сердце. До сего момента у Шейна не было поводов думать о предательстве за его спиной. Ни Клифф, ни Илья на это не были способны. Волноваться не о чем. Однако узел в груди завязался вопреки всем уговорам.  Сейчас не время. Поэтому Шейн вздохнул и откинул голову.  – Он попросил передать вам это, – тихо произнес Клифф, протягивая руку с крестиком на веревке.  Государь нахмурился. Илья никогда не снимал крестик. Никогда! Так зачем ему нужно было это делать сейчас?!  Шейн выхватил крест и рывком поднялся на ноги. Хейден и Клифф последовали его примеру. Когда он занес руку над дверью, она отворилась. В узкую щель протиснулась молодая девушка, подмастерье повитухи.  Со свертком в руках.  – Святой Аэриян, – пробормотал Пайк за плечом повелителя.  Шейн замер, глядя на младенца, завернутого в белые простыни. Его личико все еще было сине-красного цвета, похоже, его обмывали наспех. Глазки были прикрыты, бровки нахмурены, рот искривлен. Наверное, он плакал. Шейн так решил, когда его увидел, но он не слышал ничего кроме крика Ильи, в его голове был только этот звук.  Девушка неловко поклонилась с ребенком на руках, а потом протянула его вперед, почти самостоятельно вкладывая дите в руки повелителя. Шейн разжал ладонь, чтобы туда была вложена крошечная разноцветная головка, нитка, на которой болтался крестик Ильи, соскользнула вниз по руке, остановившись у сгиба локтя. Стоило ему ощутить вес своего крошечного наследника, он понял, что не только не слышит ничего, но и не видит – перед глазами выступили слезы, размывшие картину происходящего.  Шейн наклонился вперед, чтобы поцеловать дите в лоб. От него пахло кровью.  – Как Илья?  Он подумал, что по-прежнему не слышит ничего, будучи оглушенным осознанием происходящего – их с Ильей ребенок появился на свет, Шейн держит его в руках, чувствует его вес, его запах – поэтому поднял голову, чтобы смотреть на губы девушки. Однако они не двигались. Только подрагивали.  Шейн нахмурился и повторил вопрос.  – Отвечай немедленно, – вмешался Хейден.  Девушка испуганно опустила взгляд, склонила голову и заговорила.  – Господин не открывает глаза, Ваше Величество. Мы пытались привести его в сознание, но он не просыпается.  И все стихло в одночасье.  Не было больше не крика Ильи в голове, не плача ребенка, не чего бы то ни было еще. Только мертвая тишина.  Даже стук собственного сердца прекратился.  Дворец опустел. Шейн осиротел. Одно большое ничего накрыло этот мир плотной тканью.  Все пропало. Время остановилось.  Жизнь прервалась… // – Повелитель, вам не кажется это слишком жесткой мерой? – скромно поинтересовался министр Генри.  Шейн поднял взгляд от бумаг, которые только что едва не подписал. Генри тут же стушевался и даже сделал шаг назад.  – Слишком жесткой мерой для диверсантов?  – Они… – Они диверсанты, – перебил его государь, не отводя глаз. – Они поджигали амбары фермеров. И не мне объяснять, что за этим могло последовать, будь они чуть умнее или удачливее. Голод. Эпидемии. Тысячи смертей. Поэтому пять казней – ничто по сравнению с тем, что бы могло произойти.  – Однако в Уголовном законе написано, что… – Министр Генри, – Шейн снова его не дослушал, на этот раз взмахнув рукой. – Не беспокойтесь. У меня чудесная память, и я знаю, что там написано. Если у вас есть еще какие-то пожелания, я готов их выслушать, – Генри молчал. – У кого-то другого, может быть? – повелитель окинул взглядом каждого из членов Большого совета. Никто не подал голоса. – Тогда решено, – и поставил свою размашистую подпись на указе.  Совет завершился. Министры поклонились и покинули зал. Хейден остался. Ничего не сказал, только следовал за своим другом. Совещание было последним делом за этот день, поэтому после него они вместе, не сговариваясь, направились к детским покоям, где жили кормилица и нянечка. Стоило повелителю появиться внутри, как женщины склонили головы. У одной из них на руках лежал маленький альфа.  – Мой ангел.  Шейн взял его на руке. Филипп смотрел на него так серьезно и задумчиво, что государь невольно улыбнулся. На него смотрели его собственные глаза. Он провел пальцем по родинкам на левой щечке сына и потом позволил ему схватиться всей ручкой за этот палец.  – Господин хорошо кушает, много спит. Значит, будет крепким альфой, – сказала нянечка.  Шейн кивнул, повозился с ребенком еще какое-то время. Потом предложил Хейдену подержать племянника. Пайк с радостным волнением взял мальчика на руки и начал сюсюкать с ним.  – О, он даже не улыбается мне. Хмурится при виде меня прямо как… – Хейден недоговорил. Шейн все понял.  – Его пора укладывать, Ваше Величество.  – Он уже поел?  – Да.  – Тогда я сам его уложу.  Девушки переглянулись. Хейден оставил их.  Шейн сел на тахту и начал легонько покачивать сына, напевая нечто несуразное. Когда глазки прикрылись, а лицо расслабилось, он поцеловал Филиппа в лобик и прошептал так тихо, что едва ли сам мог разобрать.  – Скоро твой папа поправится и будет петь самые замечательные песни. Твой папа так хорошо поет. Мне так его не хватает.  Так прошел еще один день. Второй. Третий. Каждый похож на предыдущий. Каждый безликий, пресный и бесшумный. Неделя.  Когда после очередного вечера, проведенного с сыном на руках, Шейн возвращался в свои пустые покои – он приказал переселить Аню – и обнаружил у двери калфу с наложником, он не удивился. Матушка дала ему целую неделю. Это похвально.  Но это не означало, что он собирался мириться с этим.  – Вон. Я не хочу никого видеть, – кинул он, даже не замедлив шаг. Калфа спорить не стала.  Шейн зашел в покои и почувствовал, как его тело трясется от злости. Он метался по комнате, не зная, куда себя деть, на кого накричать и к чему приложить руки. Его взгляд наткнулся на стол, на лежащее там письмо. Он замер. Потом подошел ближе, взялся за исписанные кривым почерком листы, прошелся по уже заученным словам взглядом и смял бумагу в ладони.  А после вылетел из покоев.  – Ваше Величество, – в унисон произнесли стражники, стоявшие у дверей другой комнаты. Комнаты, что располагалась в дальней части дворца.  Шейн не удостоил их и взгляда, толкая дверь на полном ходу. Его грудь рвано вздымалась. Глаза бегали как у умалишенного.  Наконец, он остановился. Рука разжалась. Листы полетели на пол.  – Вставай, – холодно произнес он, почти прорычал. – Я приказываю тебе встать! Вставай сейчас же, иначе я прикажу запереть тебя в темнице. И ты никогда не увидишь нашего сына, ясно?! Я запру тебя в этом холодном сыром подземелье без солнечного света! Я буду морить тебя голодом! Я прикажу втыкать тебе иглы под ногти! Я прикажу отхлестать тебя по ступням! Если ты сейчас же не встанешь! Если ты не откроешь свои глаза! Если ты не цокнешь! Не начнешь возмущаться! Вредничать! Капризничать! Если ты прямо сейчас не позовешь меня по имени, я вышвырну тебя отсюда! Я отправлю тебя во дворец на границу! Ты слышишь меня?! Ты больше никогда не увидишь ни меня, ни нашего сына! Хотя бы это может заставить тебя встать?! Хотя бы это что-то для тебя значит?! Отвечай мне! Отвечай мне! Я заклинаю тебя… ответь мне…  Шейн безвольной куклой опустился на колени посреди полупустой комнаты, где на постели лежал Илья. Лежал с закрытыми глазами. С закрытым ртом. С расслабленным лицом. От покойника его отличала лишь мерно вздымающаяся грудь. И Шейн так боялся, что однажды это изменится. Что однажды любое движение в этой комнате прекратится. Он не приходил всю эту неделю. Надеялся, что Илья обидится, возмутится, разозлится, да хоть что-нибудь! И вот тогда он откроет глаза, заговорит, устроит грандиозную ссору.  Снова станет собой.  Шейн не приходил всю эту неделю. Он не видел Илью с того самого утра, когда не смог дать ему разумного ответа по поводу крестика. Он наказывал Илью за то, что тот с ним сделал. С ними. С Шейном и их сыном.  – Наш сын ни в чем не виноват! – прорычал он, стоя на коленях у кровати. – Ты не можешь его так обижать! Не можешь с ним так поступать! Не можешь быть таким жестоким! Ты… ты написал мне это жалкое письмо! Ты снова мне ничего не сказал! Снова чувствовал, что что-то не так, и не сказал мне! Солгал мне! И лгал каждый день, глядя в глаза! Ты написал, что любишь меня больше жизни?! Все ложь. Ни единого слова правды! Если бы ты меня любил, ты бы знал, что мое самое большое счастье – это ты… это ты, Илья, это ты…  Государь зарыдал. Теперь открыто. В голос. Он плакал так, как никогда в своей жизни. Слезы заливали лицо. Струйки текли из носа. Он размазывал это все по щекам и тыкался губами по теплой руке омеги. Потом по его губам. Он касался их, пробовал снова и снова, надеясь, что вот-вот его поцелуй излечит, вдохнет жизнь в тело любимого. Но губы оставались безучастны.  – Пожалуйста, – захлебываясь слезами. – Ответь мне… прошу тебя… прошу твоего Бога… умоляю…  Шейн стоял на коленях и произносил слова, которые даже сам не осознавал, очень долго. Когда же слезы закончились, а голова начала раскалываться, он поднялся с пола, обошел ложе и лег на соседнюю его часть, свернувшись калачиком и положив руку Илье на грудь.