(Не)Великолепный век

Иллиана 

Каждое утро она поднималась до рассвета, чтобы прочитать молитву за здравие господина и юного наследника. Она несколько часов стояла на полу на коленях, сгорбив спину, припав лбом к холодному камню и умоляя Святого Аэрияна помиловать сердце государево, коснуться светлых волос своею могущественной ладонью, вдохнуть в него жизнь, чтобы только Его Величество не остался запертым внутри своей боли, чтобы только Филипп, долгожданное дитя, наконец посланное Им, не осиротело в начале пути.  То утро не было исключением. Оно стало восьмым, и под конец молитвы Иллиана едва не сорвалась на обвинение Аэрияна. Она пролила несколько слезинок, разогнулась с кряхтением, чтобы стереть влагу с лица, спрятать его в ладонях и закричать внутри так сильно и так жалобно: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Иллиана даже не была уверена, имеют ли ее молитвы смысл, ведь Илья – сын другого Бога, в его сердце другая вера. Но Его Величество и Его Высочество – дети Аэрияна, и Он не может оставить их одних, не может погрузить в вечную безмолвную тоску, поэтому Иллиана молилась за них, а не за Илью.  После молитвы шел постный завтрак. В дни, близкие к трауру, набивать желудок явствами казалось кощунством, а потому все в гареме питались пресной вареной пищей, чтобы хватало поддерживать огонек жизни, но не позволять разгораться ему так, словно был повод. Причин для радости не было совсем. Девушкам и юношам такие порядки были не по душе, они жаждали сладких напитков на ужин, музыки на обед в саду и большой праздник в честь рождения наследника. Ничего из этого дозволено не было. Хотя государь и занимался своими делами, не бросив службу ни на один день, как бы Первый министр не уговаривал его отдохнуть и прийти в себя, гарем прочувствовал изменения в душе Его Величества сполна. Никакого смеха, никакой музыки и громких разговоров. Яркие одежды снять, заменить на льняные серые мешки. Отменить занятия музыкой и изобразительным искусством. Только чтение и математика.  Старшая госпожа пыталась вразумить своего сына, однако он остался верен своим приказам. Кажется, он даже не стал утруждать себя ранее привычной вежливостью и дослушивать мать до конца, остановив рукой поток ее слов.  Иллиана тоже не считала такой подход верным. Столь резкое изменение режима могло вызвать бунт в гареме, о чем Старшая госпожа и пыталась втолковать государю, однако тот лишь попросил напомнить о Февральской казни годичной давности. Это… это обескуражило Иллиану настолько, что она не сразу сообразила, что стоит перед Старшей госпожой с раскрытым ртом. Его Величество всегда был справедливым, порой, ему приходилось выносить нелегкие решения, но это всегда было крайней мерой и строго следовало букве Закона, не было ни одной секунды правления Его Величества, когда бы казни использовались для упрочения порядка. Господин умудрялся находить решения, содержащие в основе своей не жестокость, а договор.  Тогда Иллиана осознала глубину той раны, что носил в себе государь с того дня, как свет его дней, несносный омега из Ладолии с чудовищными манерами и неумелой письменной речью, но с бесконечно добрым и любящим сердцем, не смог открыть глаза, не смог увидеть своего первенца, не смог увидеть непролитые слезы своей пары. Боль от этой раны ожесточила Его Величество. Она не превратила его в тирана, пока нет. Но изменения не заметить сложно. И это то, что занимало разум Иллианы каждое мгновение дня и даже ночи, что было особенно тяжело в преддверии дня Большого моления за здоровье наследника. Ее сердце болело за своего правителя, за мужчину, которого она сама и вырастила, который смог сохранить свою справедливость, не сменив на жестокость, как бы отец не старался, как бы мать не уговаривала порой поступать иначе, и который оказался не в силах сделать этого из-за боли от разлуки с любимым.  Иллиана вздохнула и снова прочитала молитву, теперь уже над водой в судне, которой она каждое утро обмывала тело господина. Илья содержался в чистоте, благодаря тому, что она бережно проходилась тряпкой по его лицу, рукам и телу. Его желудок был пуст уже неделю, поэтому из нутра выходила только слизь, которую Иллиана, ничуть не брезгуя, смывала теплой водой. В конце она обязательно обмакивала губку в цветочном отваре и проходилась по длинной белой шее, улыбаясь при воспоминании о первом хальвете Ильи и о том беспорядке, который он устроил.  Сегодня она собиралась сделать то же самое. Нагруженная тряпками и судном с водой женщина зашла в родильные покои, откуда уже выветрился запах крови и, о, Святой Аэриян, еще не появился запах гнилостного разложения, и замерла у порога, увидев на ложе скрюченную фигуру государя. Его ноги были подтянуты к груди, лоб уткнут в плечо омеги, а рука лежала на чужой груди, там, где все еще бьется сердце.  Иллиана тихой поступью прошла вглубь комнаты, поставила все, что держала в руках, на стол, а после вернулась к изножью ложа, чтобы поднять брошенные листы бумаги. В неровном явно торопливом почерке она сразу узнала Илью. Ей совершенно точно не следовало читать письмо, оставленное Его Величеству, но стоило глазам начать бегать по строчкам, остановиться уже невозможно.  «Моя Луна, моя звезда и мой господин, моя пара и мой муж,  Я пишу это письмо, потому что чувствую, что иной возможности высказаться у меня не будет. Мне жаль, мне невероятно жаль, что так вышло и что тебе пришлось с этим столкнуться. Я знаю, ты будешь невероятно злиться на меня, вероятно, даже посчитаешь предателем, потому как я умолчал об этом, хотя знал задолго до. Но я не мог иначе. Пойми меня, прошу, мой господин. Я не мог рассказать о своей матери, что умерла в родах из-за проклятия, посланного на род моего отца, по многим причинам. Сначала это казалось  неважным, ведь наша связь не предполагала появления дитя в моем теле, и я думал, что так останется навсегда. Когда твоя матушка попыталась избавиться от меня, я понял, что, рассказав все, только ускорю собственный конец, ускорю наш с тобой конец, ведь тогда уже не было важно, как именно Старшая госпожа вычеркнет меня из твоих покоев – убьет ли, пошлет ли в твои объятия другого, способного выносить и подарить здорового малыша вашей династии. Это непростительно с моей стороны, совершенно эгоистично и жестоко, я знаю, но я не мог, Шейн. Я не мог остаться без тебя ни на один миг своей жизни, поэтому я молчал.  Когда случилась та ночь, я метался, не знал, что чувствовать и делать. Я не хотел, чтобы твое семя дало всход, но и в тот же миг так отчаянно желал появления нашего малыша. Нашего. Я представлял себе, каким он мог бы быть. Наверняка точно как ты, только, может, чуть более вредный, прямо как я. Я часами мог думать об этом ребенке, а потом проводил часы, уговаривая себя оставить эти мысли и больше не позволять тебе касаться себя так. Я не стал молиться о собственном бесплодии, не стал делать ничего, что точно убило бы это зарождающееся дитя, потому что никогда не смог бы поступить так с тобой. Я стал ждать. Я решил отдать все на откуп судьбы, и судьба распорядилась так, что теперь под моей кожей бьется сердце твоего наследника, а меня самого мучают ночные кошмары о родильных муках, о том, что это последнее, что я испытаю в жизни. Ни твой сладкий поцелуй, ни жар твоего тела, когда мы вместе, ни даже твой нежный взгляд или прохлада от воздуха, что взволновал взмах твоих ресниц. Ничего из этого. Только боль. И мне страшно. Мне очень страшно, Шейн. Но я… я люблю тебя, я люблю нашего ребеночка, нашу с тобой кровь и плоть, и если так написано на моем роду, значит, так тому и быть. Наверное, это самый лучший из всех тех путей, которые я видел, потому что так в этом мире останется наш с тобой малыш, так этого ребенка подарю тебе я, а не другой омега. Так моя жизнь будет значить хоть что-то.  Прости меня. Заклинаю тебя. Пожалуйста, Шейн. Прости меня. Я люблю тебя так сильно, что, даже находясь на небесах, под землей или паря песчинкой в воздухе, знание, что ты затаил обиду на меня, что ты скрываешь ненависть в своем добром сердце, для меня невыносимо. Я люблю тебя так сильно, что пошел на все это. Я никогда не думал, что это про меня, я никогда не собирался становиться папой, я даже не думал, что кто-то сможет полюбить меня. Я не хотел идти на хальвет, никогда не стремился быть на виду, чтобы попасть в покои государя, даже если за это обещали безбедное существование. Я думал, что, как только мой срок нахождения в гареме истечет и начнется кутерьма с устройством моего брака, я сбегу. Сбегу, переплыву в какую-нибудь деревеньку и буду там трудиться среди коров и лошадей. Я люблю животных, мне нравится их чистые души, и я не думал, что среди людей встречу такие же. Но потом появился ты. Ты был таким честным со мной с самой первой ночи. Я полюбил тебя именно за это. И мне жаль, мне очень жаль, что я не смог дать тебе того же. Честности. Прости меня.  Если ты еще не порвал это письмо в клочья и продолжаешь читать, позволь понахальничать в последний раз и попросить тебя позаботиться об Ане. Она хорошая девочка. Она полюбит нашего ребенка, каким бы несносным он ни был. Она будет рядом с тобой. Тепло ее лохматого тела согреет тебя в самый холодный день. Пожалуйста, не оставляй ее. Прошу. И передай ей, что я очень люблю ее.  Еще кое-что. Мой крестик тебе отдаст Марлоу. Он ничего не знает, не сердись на него, просто я чувствую, что, когда роды начнутся, тебя рядом не будет. Поэтому я передам веревку ему. Я хочу, чтобы однажды ты рассказал нашему малышу обо мне и об этой вещи. Мне точно так же передала это мама. Я никогда ее не знал. Это все, что у меня было. И ты можешь подумать, что этот крест несет зло, пахнет смертью, но нет. В этот крест я заложил всю свою любовь к нерожденному ребенку, к нашему с тобой ребенку, и эта любовь будет оберегать его всю жизнь так же, как мамина любовь оберегала меня. Я думаю, что только благодаря этому крестику я нашел тебя и я был удостоен чести быть любимым тобой, повелителем мира и самым прекрасным мужчиной на всем свете.  Я тебя люблю.  Я тебя люблю. Я тебя люблю. 

Илья Розанов 

П. С. Мне жаль, что не удалось носить твое имя на глазах у всех».  На бумагу упали капли. На этот раз Иллиана не стала стирать влагу с лица. Она лишь зажмурилась крепко-крепко, стискивая письмо в ладонях. Этот бедный мальчик носил такую тяжесть. Этот бедный мальчик, как же так, как же так… почему его Бог так жесток к нему?  Когда она открыл глаза, все еще заволоченные дымкой грусти, тут же встретилась взглядом с Его Величеством. Он не спал, но все еще лежал на боку и прижимал ладонь к груди Ильи.  Иллиана поклонилась. В горле встал ком, поэтому проговорить приветствие она не смогла.  – Уже утро? – прохрипел государь, приподнимаясь.  Женщина кивнула, начав складывать листы письма. Государь на вторжение в его личные документы никак не отреагировал.  – Еще рано, Ваше Величество. Солнце не встало.  – Зачем ты здесь?  – Нужно господина обмыть и размять тело, чтобы кожа не темнела.  От долгого лежания на теле человека проступали уродливые сине-зеленые пятна. Иллиана не могла позволить такому появиться на коже господина. Илья бы ей этого не простил никогда.  Повелитель оглянулся на все еще неподвижного омегу с бледной кожей и проступившими скулами, потом поднялся с ложа, запахивая свой ночной наряд. Иллиана потупила взор.  – Я сам все сделаю.  Женщина вскинулась.  – Ваше Величество, не стоит, что вы, это совс… – Я сказал. Значит, сказал. Покажи, что и как делать. А потом выйди.  Иллиана подчинилась. Если перечить государю, всегда можно было оказаться в темнице, таков порядок, но а теперь и вовсе дорога прямиком на плаху, поэтому дрожащим голосом она объяснила все, даже про слизь, выводимую нутром из неактивного тела. Повелитель слушал внимательно, кивал и задавал вопросы. Слизь его ничуть не смутила, он лишь едва заметно поджал губы, стоило Иллиане приподнять тунику Ильи и оголить еще не сдувшийся живот. От бедер к пупку тянулись белые линии растяжек. Государь провел по ним пальцами особенно нежно.  – Можешь идти, – прошептал он, глядя на живот омеги невидящим взглядом.  Иллиана поклонилась и покинула покои.  Прошло еще два дня, каждое из которых Его Величество начинал с ухода за телом своего омеги. Во второй из них Иллиана вернулась слишком рано, а потому застала мужчину за расцеловыванием бледного лица. Лоб, подбородок, щеки.  Крест.  //

Хейден

Хейден пробудился в несусветную рань от того, что курицы, которых они завели по настояние Роуз, начали громко кудахтать. На улице холодно, оттого их и временно поселили на первом этаже хозяйского дома. Хейден был против, но разве можно спорить с беременной супругой?  – Роуз?  Повернувшись на другой бок и не обнаружив в постели любимой, он заволновался. Лекарь наказал внимательно следить за состоянием девушки, поскольку первые несколько месяцев беременности были самыми опасными. И для ребенка, и для женщины. Поэтому Хейден пребывал в бесконечном беспокойстве, отвлечься от которого не помогали даже дела государственной важности. В прошедшие дни он занимался огромным количеством дел одновременно, как обычно, к которым прибавилась подготовка дня Большого моления в честь наследника. Сегодня Филиппу исполнилось тринадцать дней, и именно в этот день, в час его рождения его отцу надлежало совершить Большой молитвенный путь по ступеням храма. В Священном писании Аэрияна сказано, что «всякий альфа на тринадцатый день в час рождения своего первенца должен опуститься на колени у подножия храма, прочитать молитву вслух вместе со своими братьями, а после – подняться до самой вершине, преодолевая ступень за ступенью на коленях, и пусть кожа его кровоточит, и пусть молитва, срывающаяся с измученных губ, становится громче. Все во благо первенцу своему». Простые горожане юлили, выбирая для Большой молитвы храмы с одной-тремя ступенями у входа. Однако повелителю так вести себя не пристало, а потому государи выбирали храм неподалеку от главной торговой площади столицы и проходили в честь своих наследников двадцать две ступени. Прапрадед Шейна, прадед, дед и отец – все там были. И только Шейн впервые за многие годы вернул этот обряд в дворцовую святыню, насчитывающую семьдесят пять ступеней. И Шейн собирался пройти их все.  Хейден даже не пытался отговорить Его Величество – искреннее намерение сделать это ради своего сына и своего омеги легко читалось в черных глазах государя. Первому министру оставалось лишь все устроить – позвать гостей: министров Совета, знатных купцов, промышленников и фермеров, удостоенных чести разделить это мгновение с повелителем. Обычно, наложница, подарившая династии наследника, ожидала своего господина внизу и по возвращении передавала ему ребенка. Филиппа передавать никто не будет, потому как Илья все еще не открыл глаза, а от его замены собственной матерью Шейн отказался. «У моего сына есть второй родитель», – так он сказал, и никто не решился продолжать его убеждать.  Хейден не хотел даже думать об этом, но порой мысли сами собой приводили его к предположению, что… что так и останется навеки, что Илья не проснется, что однажды его сердце остановится, а грудь перестанет вздыматься, что Филипп, крошечный господин, лишится нежности и ласки, которую не способен подарить никто кроме того, кто выносил и родил, что Шейн, близкий друг, брат не по крови, но по жизни, столкнется со столь оглушающей болью. Хейден считал – прошло уже две недели, все это время Илья лежит, ничего не ест и не приходит в себя. Рано или поздно его тело истощится от голода настолько, что сердцу неоткуда будет черпать силы для перегонки крови. И, вероятно, это произойдет со дня на день.  Хейден должен быть рядом со своим другом, братом и повелителем, и он рядом, только собственное сердце рвется домой, к собственной маленькой госпоже и к их нерожденному дитя.  – Роуз?  Пайк протер глаза и поднялся с постели, отправляясь на поиски жены. Девушка нашлась на первом этаже в плетенном кресле, во все еще спальном платье и растрепанными рыжими волосами. Одна ее рука держала фарфоровую чашку с чаем, другая лежала на едва округлившемся животе. Хейден не видел ничего красивее в своей жизни. Он подошел поближе и обнаружил свое присутствие поцелуем в затылок.  – Не спится? – поинтересовался он, обходя кресло и усаживаясь в такое же напротив.  В доме стояла тишина, разрушаемая кудахтаньем куриц. Слуги еще спали. Весь Зендар еще спал. А Роуз Пайк уже думала о чем-то большом и сложном.  – Сегодня тринадцатый день.  – Я знаю. Хейден понимал, какие мысли занимала разум его супруги. Бремя внутри нее росло, каждый прожитый день приближал их всех к разрешению от него, и этот день пугал. Роды всегда были опасными, но одно дело слышать отрывки пересказанных на сто раз историй от повитух, другое дело – видеть собственными глазами омегу, которого роды почти лишили жизни. Роуз было страшно. Хейдену – еще страшнее. Ему снились кошмары. А когда он просыпался, судорожно проверял, дышала ли женщина, лежавшая в его постели, не потекла ли кровь по ее ногам, а потом думал. Думал о том, кого бы он выбрал, предоставь Аэриян ему такой жестокий выбор – жена или ребенок.  Хейден выбрал бы Роуз. И тогда он думал дальше – было ли решение Шейна иным, будь такая возможность? Отказался бы он от Филиппа, чтобы спасти Илью?  – Лекари сказали, у него есть две недели. Потом сердце остановится от истощения.  – Милая, – он потянулся вперед, чтобы взять девичью ладонь в свою. Он наклонился вперед, целуя каждый ее палец, а после приложил руку к собственной щеке. Хейден не мог представить, как это – вдруг лишиться ощущения этого тепла… вдруг лишиться ее.  – Если это произойдет, Филипп станет сиротой в тот же миг. Зендар навсегда погрузится во тьму и вечную зиму.  Пайк ничего не ответил, потому что сказанное было правдой.  // Филипп появился на свет в три часа дня и одиннадцать минут. К этому времени все самые уважаемые мужчины стояли у подножия дворцового храма. Среди них Хейден приметил и Марлоу, что в последнее время выглядел ничуть не лучше государя. С его обычно отстраненного лица сошла вся краска жизни, и без того не особо разнообразная, осталась лишь грубая плоть, лишенная чувств. Солнце светило ярко, снег блестел так, что слезились глаза, а его хруст громкой музыкой разносился по всему саду. Его Величество появился вовремя в легком верхнем кафтане темного цвета. Его серое лицо говорило любому, кто хоть немного был посвящен в случившееся, больше, чем достаточно.  Все поклонились. Хейден взволнованно оглядывал своего друга, подмечая ужасные круги под его глазами и едва дрожащие руки, точно не от холода. Пайк знал, что ночи Его Величество проводил в тех самых родильных покоях, и, будь его воля, он бы не позволил Шейну этого – смотреть на мертвенно белое лицо своей омеги, прислушиваться к его угасающему дыханию и держать его холодные руки в своих, но у Хейдена не было такого права. Хотя по регламенту Первый министр мог созвать Большой совет и вынести на обсуждение вопрос о здравии повелителя, дабы установить регентство при его наследнике, если сомнения найдут отклик у большинства министров, но Пайк не мог так поступить с Шейном. Кроме того государственные дела были в порядке, повелитель не позволил себе отказаться от рутины… если подумать, даже вечера он по-прежнему проводил рядом с Ильей, только… только теперь все было иначе.  Наконец часы показали одиннадцать минут четвертого. Повелитель опустился на колени и зачитал молитву. Все из уважения к государю последовали его примеру. Хейден, как и подобало второму человеку государства, стоял ближе всех, а потому мог расслышать слова, произносимые Его Величеством – он молился за здравие не только сына своего, но и мужа. Пайк едва сдержал слезы. Боль, которую Шейн так умело скрывал, вдруг захлестнула его.  Восхождение к самой вершине проходило под нестройный шепот министров и других мужчин, что просили Аэрияана даровать наследнику правительственной династии долгую и счастливую жизнь. Хейден считал каждую ступень, которую проходил государь. Он шел, не сбавляя темп, как бы тяжело ему не было, а было уж точно не сладко. Порой молитвы прерывались на восхищенные и удивленные вскрики мужчин.  – Насколько же наш повелитель силен духом!  – Вытерпеть такую боль подвластно только самому сильному и крепкому альфе!  – Его ноги наверняка стерлись в кровь, а он продолжает восхождение!  На вершине государь должен прикоснуться к фигуре Аэрияна, дотронуться кончиками пальцев его ног, а после поцеловать их и прочитать еще одну молитву. Обычно, это занимало несколько минут, но Шейн пробыл наверху намного дольше. В толпе даже стали шептаться, а не поплохело ли Его Величеству на такой высоте?  Спустя еще некоторое время Хейден и сам засомневался. Он дал Шейну еще полчаса, прежде чем побежать его спасать.  Ожидание было мучительным. Никто уже не молился, все только смотрели в высь, туда, где спряталась фигура повелителя, и коротко переговаривались о случившемся. Не обошлось и без упоминания состояния господина, хотя Шейн запретил сплетничать об Илье, пригрозив поркой и отрезанным языком. Поскольку никто не ожидал столь яркой реакции от обычно спокойного государя, его заявление впечатлило всех настолько, что разговоры и вправду стихли. По крайней мере, до ушей Первого министра они уж точно не долетали. Сейчас Пайк решил оставить их незамеченными, потому как все его естество было озабочено другим – он почти выстукивал на колене ритм, пребывая в нетерпении. Время, данное им Шейну почти истекло. Щеки горели огнем от холода, пальцы не сгибались, а мороз добрался до нижнего слоя одежды, но Хейдена волновал лишь его господин.  Наконец, фигура повелителя показалась, будучи сначала размытой темной точкой вдали. Затем все ближе и ближе он подходил к своим подданным, чтобы взмахнуть рукой, останавливая моления, и пригласить всех к столу во дворец.  Шейн не желал делать большое празднество по вполне ясным причинам, однако Старшая госпожа настояла, и вот в большом зале гарема снова появились яркие цвета скатертей и нарядов наложниц, запахло жирной и пряной едой, зазвучала музыка и громкие чужие разговоры. Омеги уже ожидали своих альф, распивая сладкие вина и ведя светские беседы друг с другом. Наложницы тоже шептались и смеялись, наслаждаясь праздником.  Хейден сразу же подошел к Роуз, чтобы заглянуть в ее лицо и поцеловать ладони.  – Как государь?  – Долго молился.  – А сейчас…?  – Сначала решил проведать сына.  Роуз кивнула. Ее брови были нахмурены, а спина звенела от напряжения. Хейден прочитал по глазам то, что она не решилась произнести вслух – происходящее напоминало пышные похороны господина, от которого Старшая госпожа была рада избавиться.  Шейн вернулся еще через несколько минут. Все откровенно проголодались, но начинать без повелителя не смели. Наконец он дал отмашку, и альфы, и их омеги с неподдельным аппетитом приступили к блюдам. Шейн только ковырял еду, размазывая соусы по тарелкам, что не укрылось ни от зоркого взгляда Старшей госпожи, не от обеспокоенного взгляда Пайка.  В конце концов он наклонился, чтобы узнать о Филиппе.  – Он спит. Нянечки говорят, у него хороший аппетит.  – Он тяжелый, розовощекий младенец.  Шейн улыбнулся. Едва заметно и слабо, но Хейден посчитал это победой.  Когда все закончили лакомиться десертами, а Шейн уже приготовился вежливо выпроводить всех присутствующих, чтобы скрыться в родильных покоях Ильи, его матушка взмахнула рукой. В зале тут же раздалась медленная музыка, сопроводившая появление нескольких наложниц в чересчур откровенных нарядах.  Хейден вздохнул и покачал головой. Старшая госпожа оставалась верна себе, даже если это означало ковыряться в не зажившей ране собственного сына тесаком. Хейден ожидал, что Шейн оскорбится, подскочит на ноги и молча покинет праздник, тем самым дав понять матери, что она перешла черту. Он ведь толком даже не оплакал потерю. Все еще впереди, а она уже пыталась подсунуть ему кого-то другого. Хейден искренне так думал, но к его удивлению повелитель остался на месте и словно завороженный наблюдал за танцем. Точнее за одной-единственной девушкой с кожей цвета карамели, светлыми глазами и… кудрями.  Пайк покачал головой, улыбаясь больной улыбкой. Эта девушка танцевала с Ильей на его первый праздник весны. И у нее были кудри. И светлые глаза. И, вероятно, прямо сейчас Шейн даже не находился в этом зале, он сидел под навесом в саду и с довольной улыбкой наблюдал за дурачеством Ильи, несносного омеги, который только начинал забираться ему в душу, с нетерпением ожидая наступления ночи, чтобы пройти в покои и ждать там своего Илью, живого, румяного и хохочущего.  Подняв взгляд, Хейден заметил, как свеча подсветила скользнувшую по щеке повелителя слезинку. Сердце Пайка было готово выпрыгнуть из груди, он почти поднялся со своего места, чтобы увести друга отсюда, только его порыв оказался прерван забежавшей в гарем Иллианой. Ее всколоченный вид напугал публику. И только Хейден не поддался общему настроению, а по бегающему безумному взгляду старой женщины прочитал – господин очнулся.  Святой Аэриян! Илья открыл глаза.