(Не)Великолепный век

Шейн 

В покоях уже зажгли свечи. Балконная дверь была почему-то наглухо закрыта, хотя ночи становились по-весеннему теплыми. Шейн подошел к ней, чтобы распахнуть и впустить свежий воздух в липкое тепло собственной крепости. Взявшись за ручку, он вдруг посмотрел в сторону, обращая взгляд к письменному столу, где на пустой гладкой поверхности стояла благовония. Илья купил ее на рынке, уже давно, до беременности, может, даже до истории с ожогом. Он принес это сюда и вручил государю с неподдельным детским восторгом и взрослой гордостью за свой поступок. Он сказал Шейну закрыть глаза и глубоко дышать тогда, когда он скажет.  Шейн улыбнулся воспоминанию и подошел ближе, чтобы взять огарок и покрутить его в руке. Палочки оставались едва тронутыми долгое время, из-за чего однажды Илья даже надул губы. После соития в нем просыпалась неуемная энергия и желание исследовать мир. Казалось, он мог бы с легкостью впрыгнуть в корабль и отправиться в кругосветное путешествие сразу после того, как выйдет из Шейна. Тогда примерно так и случилось. Илья обтер альфу мокрой неприятной тряпкой, а потом принялся расхаживать по покоям Его Величества, завернувшись в простыню. Шейн позволял ему разглядывать убранство комнаты, так как не был способен на активное возражение… да не то что бы он и хотел возражать.  – Вы не пользуетесь этим, – сказал Илья, тряся палочками в воздухе.  Шейн тогда пробормотал что-то неразборчивое, потому что усталость и послеоргазменная нега тянули в сон. За последние несколько месяцев он жег палочки едва ли не каждый вечер, чтобы вернуться в то время, когда все было легко, когда все не казалось испорченным окончательно. Сейчас он держал в руке крошечную часть того, что раньше из себя представляла благовония. Аромат, который они распространяли по комнате, складывался из травы, нагретой на солнце земли и орехового дерева. Шейн поднес оставшийся уголек к лицу и вдохнул запах всей грудью. Это запах их с Ильей первой встречи, их первого праздника весны, только зарождающейся любви.  Он был близок к тому, чтобы расплакаться.  Шейн вернулся к своему ложу и сел на край, не видящим взглядом смотря на новый наряд для хальвета из дорогих тканей. Бежевая ткань с блестящими нитками по кайме. Ничего общего с тем, что он надевал в первую ночь с Ильей. Вдруг Шейн отшвырнул одежду на пол, согнулся и сжал волосы в пальцах. Он сам не понимал причину своего поступка, зачем он позвал эту девушку к себе на ночь, он ведь даже не собирался дотрагиваться до нее… или… может, в то самое мгновение, когда он сидел в богато украшенном зале для приемов, чувствовал на себе сотни взглядов, мучился головной болью от громкой музыки и тех мыслей, что не отпускали его из своей крепкой, удушающей хватки, ни на одну секунду в течение последних трех месяцев, может быть, тогда пролетела крошечная искра, и Шейн за нее ухватился подобно утопающему, что размахивал руками в попытке найти опору в воздухе и накрывающей его волне океана. Тогда Шейн смотрел на девушку, имени которой даже не помнил или не знал, и мог думать кроме всего прочего о ее кудрях, светлых глазах и красивых линиях рук и талии… только в его голове все это принадлежало не незнакомке из гарема. Всей красотой и роскошью человеческого существа обладал лишь один омега в жизни Шейна, и это не изменилось за столько месяцев, и, пожалуй, не изменится никогда.  Илья. Все самое прекрасное – это все про него. Про его светлое от улыбки лицо, про его низкий смех, переходящий в совершенно безобразный хохот с широко раскрытым ртом, что невообразимым образом всегда вызывало у Шейна ощущение тепла в груди. Про его удивительные глаза, меняющие цвет от настроения и освещения, подобно драгоценным камням. Про его пухлые губы и ловкий, крепкий язык. Про его тело, сложенное невероятно. Про его ангельскую душу. Про его все, про каждую частичку, из которой он состоит.  Шейн так давно его не видел. Не мельком, проходя мимо или издалека, с собственного балкона, пока омега резвится с Аней или сходится в поединке с Марлоу на рапирах, а по-настоящему, на расстоянии дыхании, взмаха ресниц и едва слышимого шепота. И Шейн сам в этом виноват. Он сам мучил себя столько времени из-за обиды, что, как показалось в один миг, съела все то хорошее, что он испытывал к Илье. В то мгновение, когда Иллиана сообщила радостную весть, у повелителя в груди распутался один ком, сотканный из беспокойства, тревоги, тоски и траура, и почти сразу завязался новый – из обиды, злости и негодования. Шейн хотел пойти к омеге, хотел увидеть его, хотел взять его руки в свои, коснуться губами лба, и… не переступил через собственные злость и страх от того, что не сможет скрыть гнев и сделает Илье тем самым только хуже. Омеге предстоял тяжелый путь восстановления, и балласт в виде чувства вины за то, что испытывал Шейн, был совсем не кстати. Поэтому государь не приходил в первые дни.  А потом он настолько привык жить в вакууме, что почти забыл, что жизнь могла быть наполненной чем-то и кем-то помимо советов с министрами, аудиенций с крупными промышленниками и литераторами, судьями и правителями провинций. Это состоянии глухоты казалось бесконечным и не останавливаемым. Один день незаметно перетекал в другой, и даже беззубые улыбки собственного сына не раскрашивали их настолько, чтобы захотеть большего, чтобы захотеть изменить происходящее. Шейн словно застыл, оказался пленником собственных чувств и поступков без стремления побороться с ними. В глубине души он знал, что ко всему прочему примешивался еще и страх оказаться отвергнутым после всего, но мужчина не ворошил эту часть своего нутра.  В дверь постучали. Шейн вздрогнул, вытер выступившие слезы и приготовился отослать наложницу обратно в гарем. Только в его покои прошел стражник с опущенной головой, а не девушка, исполнившая танец.  – Повелитель, – поклонился стражник. Ной. Благодаря Илье Шейн знал имя каждого. – Господин передал вам эту шкатулку.  Шейн опустил глаза и заметил в руках молодого стражника деревянную шкатулку, покрытую лаком. Наверняка Илья и ее купил на рынке в те дни, когда выходил в город. Раньше Шейн ее не видел. Илья… в горле разросся ком из вязкой слизи, когда он понял кое-что – Илья перестал делиться с ним тем, что купил на базаре, куда ходил и что интересного видел за день, проведенный в городе. Кажется… нет, точно, это точно произошло после того, как он заметил, что повелитель не зажигал подаренные им благовонии. Стало дурно. Он упустил это из виду. Сколько еще таких моментов прошло мимо него? Может… может, и о проклятии, и о снах Илья не рассказал, потому что Шейн сам заставил его молчать, пускай не прямыми словами, а поступками?  Во рту пересохло. Альфа нахмурился и сжал ладони в кулаки.  – Он больше ничего не сказал?  – Нет, Ваше Величество.  Шейн забрал легкую вещицу и отослал стражника. Раскрыв шкатулку, он увидел внутри одиноко лежавшее кольцо. То самое, которое повелитель подарил Илье в дань уважения ладолийской традиции замужних омег носить кольца на безымянном пальце. И никакой записки. Только кольцо, символ их любви… – Что это значит?! – прорычал он в пустоту. Его вдруг охватил самый настоящий гнев.  Когда-то давно, еще в юности, его учитель математики сказал, что все, что происходит в жизни, как вокруг, так и внутри, подобно примеру. Иногда это уравнение, иногда уже решенная задачка, но это всегда нечто, сложенное из двух, а то и трех других вещей или событий. Гнев, как и любая другая эмоция, имеет составляющие, и, как правило, одно слагаемое известно сразу, второе – «икс». Так вот известное Шейну слагаемое – это поступок Ильи, а икс – это его собственное поведение, но, чтобы распознать «икс», надо остановиться и подумать, посмотреть на уравнение целиком, понять, какую обратную операцию необходимо произвести, чтобы вычислить ответ. И это, как в самой настоящей математике, тяжело. Намного легче начать решать по заготовке, которая как будто может подойти, а думать о ее действительной применимости уже потом. Поэтому Шейн вылетел из покоев, даже не заметив, что у самых дверей уже стояла процессия из подготовленной наложницы, старшей калфы и слуг. Все они удивленно проследили его взглядом, настолько растерявшись, что даже не поклонились.  Шейн прошел через гарем и силой толкнул двери комнаты Ильи. Сейчас он жил в больших покоях настоящего господина с балконом с видом на сад и отдельной комнаты, где стояла люлька Филиппа и спали его нянечки.  Появление повелителя оказалось по-настоящему неожиданным. Все в комнате замерли, вытаращившись на взмыленного государя во все глаза. Аня, лежавшая в углу, приподняла голову. От увиденного у Шейна сжалось сердце – Илья держал в руках сына, которого судя по всему, только что искупали в крошечной купели, где до сих пор плавали деревянные игрушки. Филипп спокойно лежал в руках папы и улыбался, пока слуги стояли рядом с распахнутыми пеленками. Они собирались завернуть малыша в них, но тут ворвался Шейн и прервал вечернюю рутину.  Наконец, все пришли в движении и почти синхронно поклонились. Филипп восторженно завизжал от того, как воздух коснулся его влажной кожи. Илья не осознанно погладил его по головке, покрытой темными, слегка вьющимися волосиками. Ребенок стал раскидывать ручки и ножки в разные стороны, отчего Илье пришлось перехватить, чтобы удержать. Альфа внутри Шейна с удовлетворением отметил, насколько ловко его омега управлялся с их ребенком.  – Ваше Величество.  – Выйдите все и заберите ребенка, – приказал он, глядя Илье точно в глаза. Тот смотрел холодно. Улыбка коснулась его лица лишь тогда, когда он передал Филиппа служанке и посмотрел на малыша, прежде чем его унесли.  Они остались вдвоем, стояли напротив друг друга впервые за три месяца.  – Что это.  Шейн показал шкатулку. Илья даже не стал опускать глаза к его руке.  – Шкатулка с кольцом.  – Илья.  Государь был взвинчен. Он знал, что именно его злило – равнодушие Ильи, его поведение, которое говорило, что он тоже обижен и зол, но умышленно скрывал эти чувствуя, показывая лишь маску образцового наложника. И хотя Шейн все это знал, это ничуть не помогало справиться с эмоциями.  Потому что он не хотел искать значение «икса». – Это шкатулка с кольцом, которое вы подарили мне в знак любви и верности. Поскольку о последнем говорить не приходится, я решил вернуть вам ваш подарок. Было бы крайне несправед… – О чем ты говоришь?  – Разве вы не пригласили в свои покои наложницу? – Илья выгнул бровь и сел на край диванчика. Он уже переоделся в простой бежевый спальный наряд. Он выглядел замечательно. Его линии стали мягкими и плавными. Здоровыми.  – Я не пустил ее, – немного невнятно ответил государь, будучи завороженным видом омеги перед собой. – О, я поторопился? Следовало передать кольцо чуть позже? После вашего соития? Так и скажите. Я могу послать слугу и утром.  – Прекрати! – Шейн всплеснул руками, отчего кольцо в раскрытой шкатулке подпрыгнуло и со звоном ударилось о пол. Илья с тоской во взгляде проследил за тем, как украшение укатилось в дальний угол. – Ты не можешь говорить мне такое с таким видом, словно во всем, что происходит между нами, виноват лишь я. Ты тоже приложил к этому руку.  Илья вернулся к холодному равнодушию. Шейн чувствовал, как задыхается под этим тяжелым взглядом глаз, что совсем не давно смотрели иначе, с любовью и нежностью. Сейчас же из глаз юноши можно было доставать льдинки и резать ими вены.  – М, вы про тот случай, когда я пытался уберечь вас от лишней боли и поэтому не сказал о… – ПРЕКРАТИ ОПРАВДЫВАТЬ СВОЮ ЛОЖЬ МОЕЙ БОЛЬЮ! – закричал государь, отчего Илья вздрогнул. На мгновение его даже одолел страх. Шейн никогда на него не кричал вот так, и ему нельзя было этого делать, Илья был этого не достоин. Где-то на задворках сознания он думал об этом, но альфу уже несло, поэтому он продолжил выливать накопившееся, пускай и чуть тише. – Ты сделал это дважды! И я ненавижу тебя за каждый из них. Да! Я ненавижу тебя за всякий раз, когда ты скрывал от меня, как тебе было плохо и страшно. Ты оставлял меня за бортом своего судна под названием «Жизнь» подобно глупой, слабой рыбине! А я не рыбка, Илья. Я не рыбка. Я кит. И я твоя пара. Твой муж! Ты должен носить мой синдур на своем лбу, а вместо этого носишь секреты в сердце! Ты не доверяешь мне, не позволяешь разделить с тобой трудные времена, потому что… что? Считаешь меня слабым альфой, а? Считаешь меня слабым альфой, потому что в постели я отдаюсь тебе? Или потому что у тебя есть кто-то на примете? Неужели ты сравниваешь меня с Марлоу, м? И что, я не выдерживаю этого сравнения?  Шейн хотел сморщиться, хотел забрать обидные слова обратно, но гнев оказался сильнее, обида оказалась сильнее, ревность… такое пошлое, безвкусное чувство, которое он испытывал всякий раз, глядя со своего балкона на упражнения Марлоу и Ильи, слыша смех своего омеги, который вызывал не он, а другой мужчина. Он злился на себя, Илью и Клиффа. И эта злость, наконец-то, нашла выход. – Мне больно, Шейн! – закричал Илья, когда Шейн дернул его на ноги, крепко схватив за предплечье.  – МНЕ ТОЖЕ! ТЫ ВЫНУЛ ВСЮ МОЮ ДУШУ СВОИМ ВРАНЬЕМ! На, смотри, видишь эту оголенную израненную плоть?! Все из-за тебя!  – Я не знал, что мне делать! – завопил омега прямо в лицо повелителю. Теперь они стояли почти вплотную, и Илья толкнул его, уходя в другую часть покоев.  – Нет, ты знал. В этот раз ты знал, Илья, и ты… ты готовился. ТЫ НАПИСАЛ ЭТО УРОДЛИВОЕ ПИСЬМО! КАЖДОЕ СЛОВО, КАЖДОЕ СЛОВО Я НЕНАВИЖУ В НЕМ! Каждое! Потому что каждое из них есть свидетельство твоей осознанной лжи. Ты знал, что ты делал. Ты знал. Ты смотрел мне в глаза и лгал. Каждый день. Каждую минуту.  – ЧТО МНЕ НУЖНО БЫЛО СДЕЛАТЬ?! – омежий рык был столь же грозен, сколько и рычание альфы. Шейн даже поежился. Он никогда не испытывал звериную атаку омеги на себе.  – Рассказать мне правду!  – И что потом? Что потом, Шейн?! Ты бы сидел рядом со мной, бросив свое государство? Держал бы меня за руку и трясся над каждым вздохом?  – ЭТО НЕ ТЕБЕ РЕШАТЬ! ЭТО БЫЛ БЫ МОЙ ВЫБОР! МОЕ РЕШЕНИЕ И МОЕ ПРАВО ПОСТУПИТЬ ТАК, КАК Я ПОСЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ! А ты отнял у меня это право, Илья. Ты отнял у меня наше время, которое я мог бы провести с тобой… или что, тебе оно и не было нужно? Мое время рядом с тобой? – под конец мужчина уже сдулся. Злость – очень затратная эмоция, тяжелая и изматывающая, а, когда она накатывает такой внезапной и большой волной, совсем скоро сил не остается вовсе. Последние слова Шейн прошептал. Он уже совсем ничего не понимал и не разбирал. В голове и груди месиво из чувств, мыслей, догадок и теорий. Он потерялся в своей любви, обиде и ревности, поэтому сильнее всего чувствовал боль. Она била его по вискам, заставляя жмуриться.  – Шейн… – где-то далеко-далеко в голове пронеслась мысль, что вот оно, Илья вновь говорил с ним ласково, в его голосе снова было слышно нечто, что доказывало – еще не все потеряно, еще можно развернуться, шагнуть назад и сжать чужую руку так, что она никогда больше не выскользнет. Только эта мысль оказалась слишком далеко. В той адской душевной битве, проживаемой Шейном, он не смог рассмотреть именно эту мысль, не смог поймать ее и принять верное решение. Вместо этого Шейн сделал шаг в другую сторону, удаляя себя от всего хорошего, что было в его жизни.  – Ты любил меня когда-нибудь? – прозвучало сухо и безжизненно, даже бессмысленно, потому что альфа даже не вкладывал в этот вопрос ничего, он лишь сотрясал воздух, не в силах остановиться, прекратить ссору.  Илья этого не понял. Илья отшатнулся и посмотрел на него с таким разочарованием, что боль не просто ударила Шейна по вискам, она их вскрыла, тупым ржавым лезвием. Ему следовало уходить отсюда. Они не были в состоянии продолжать диалог – только ранить друг друга, жечь и тыкать колючими словами.  – Нет, Шейн, не смей задавать мне этот вопрос. Ты можешь злиться на меня, можешь даже ненавидеть. Но ты не смеешь задавать мне этот вопрос.  – А что так? Вдруг разучился лгать мне в глаза?  – Уходи.  – Ты не имеешь права мне приказывать.  – Это мои покои. И я свободный омега. Уходи.  – О, мне нужно освободить твои покои для кого-то другого. Может, Марлоу заглянет к тебе? – перед глазами лицо другого альфы, беспокойство в его глазах предназначено омеге Шейна. Перед глазами другой альфа с омегой Шейна, который смеется и шутит, который резво отбивает чужие атаки и делится успехами их с Шейном ребенка. Перед глазами все это, и в один миг картинки из жизни сменились красными, белыми искрами от того, как резко и сильно Шейн зажмурил глаза.  Звук хлесткой пощечины разрезал комнату пополам.  Илья влепил повелителю пощечину, выглядя в этот миг оскорбленным до глубины души. Но когда Шейн открыл глаза, он увидел перед собой выкованную из стали фигуру. А потом раздался лязг.  – Ты сказал, ты не рыбка. Ты сказал, ты кит. Так вот слушай сейчас внимательно. Да, ты прав, я лишил тебя выбора, я не посоветовался с тобой и да, я лгал. Лгал. Я признаю. Но я делал это, потому что хотел тебя уберечь, потому что я любил тебя, потому что твое счастье было для меня важнее собственного… нет, потому что твое счастье и было моим счастьем. И это было неправильно, я признаю. Но я никогда, слышишь, никогда не хотел причинить тебе боль. А ты хотел. Все это время ты умышленно наказывал меня, не обращая внимание, ты пытался показать мне мое место. Пытался показать мне, что без твоего расположения я ничто. Единственное, до чего ты не опустился, это не отобрал у меня ребенка. Но ты сделал кое-что другое. Ты позвал к себе в покои наложницу у всех на глазах. И мне плевать, что это не был сиреневый платок, те, кто знал, на что обращать внимание, все поняли. Ты унижал меня на протяжении нескольких месяцев. Меня, отца своего первенца и долгожданного наследника, омегу, которому ты клялся в вечной любви, ради которого мог опуститься на колени. Ты унижал меня, а сегодня ночью решил еще и предать. И все из-за того, что утратил власть, к которой так привык. Твоя мать и все в этом дворце говорят тебе, что ты повелитель мира. Но вот, что я скажу тебе и всем остальным, мир намного больше, чем то, что сосредоточено в твоих руках. Я чужак, моя Родина не здесь, я проделал большой путь, чтобы попасть во дворец, поэтому я знаю, как никто другой, что мир огромен. И ты не сможешь уложить его в свои руки, как не старайся. «Власть отравляет разум». Разве не так сказано в вашем Священном писании? А я добавлю еще. Она отравляет и любовь. Потому что то, что ты сделал со мной, нельзя назвать любовью. Это ты не любил меня, Шейн. Ты всего лишь держал меня в своих руках как и сотни других наложниц. И твой лживый паспорт ничего не меняет. И твой лживый синдур ничего не меняет. Потому что все это время ты поступал со мной так же, как мог бы поступить с любой другой рабыней или рабом. И еще. Ты сказал, ты кит. Но, когда я нуждался в тебе сильнее всего, в твоей любви, поддержке, да хотя бы безмолвном присутствии! ты повел себя как рыбка. Больше мне нечего сказать, – Илья сделал шаг назад. Потом присел в поклоне. – Простите, Ваше Величество, что прервал ваше увеселение с наложницей. Не смею более задерживать.  Разговор оказался закончен. Шейну было нечего сказать в ответ. Слишком много всего было услышано. Слишком много чувств было в этом.  На негнущихся ногах альфа покинул чужую комнату. Вернувшись к себе, он лишь махнул старшей калфе рукой, чтобы та увела наложницу обратно в гарем. А потом опустился на колени, прислонился лбом к полу и безмолвно закричал от боли. И отнюдь не от той, которой горела щека.  //

Иллиана 

Женщина заподозрила неладное сразу же, как вышла из своих покоев по утру, – словно по коридорам витало не до конца пережитая ссора. Она отмахнулась и занялась своими делами: направилась в баню, чтобы набрать теплой воды для утреннего туалета господина и наследника. Филипп просыпался рано, точно к завтраку.  Войдя в покои Ильи, она тут же поняла, что седьмое чувство ее не подвело. Как бы не прятал омега свое опухшее лицо от ее зоркого взгляда, ему не удалось обмануть старую калфу, повидавшую сотни наложниц и наложников гарема. Иллиана вздохнула, смекнув, что не может начать расспрашивать при слугах, которые помогали Илье одеваться и заправляли постель, и как обычно пожелала доброго утра, поднесла судно с водой и нервно наблюдала за умыванием. Когда слуги удалились в комнату к наследнику, она задала вопрос.  – Что с тобой?  – Ничего.  – Илья.  – Я сказал.  Другого Иллиана и не ждала. Хотя и спрашивать тут было не о чем. Вчера государь позвал к себе наложницу в покои. Иллиана сама рассказала об этом Илье, как только прибыла во дворец после празднества. Она рассчитывала, что это, наконец, расшевелит омегу, заденет его настолько, что он пойдет к государю в покои сам и уже неважно, по какой причине – молить ли о прощении за упрямство (пускай и оправданное), или устроить истерику, скандал. Иллиана была уверена, что последнее с легкостью было бы прощено Илье. Но, похоже, она ошиблась. Похоже, господин предпочел провести ночь, плача в подушку, лежа на холодном ложе в собственных покоях.  Утро прошло в мыслях и заботах о младенце, как и любое другое. После Иллиана пошла в гарем, чтобы подслушать сплетни омег. Светлана, конечно, могла бы и приврать о связи с государем, не имея таковой взаправду, но даже если так, Иллиана поймет в ту же секунду. Эти девушки и юноши не знали повелителя так, как она, женщина, которая его вырастила. И, если ладолийка начнет хвастаться часами, проведенными за ласками с альфой, Иллиана, как не странно, успокоит свое старое сердце, потому что очевидно, что такие россказни – полная чушь. Она, конечно, не была осведомлена о том, насколько страстным повелитель был с Ильей, но в том и скрывалась соль – Светлана Ильей не была. Даже если между ней и Его Величеством что-то произошло, он явно был бы не в себе, пытаясь убежать от воспоминаний об Илье. Илья наверняка мерещился бы ему повсюду. Иллиана даже допускала, что государь мог заплакать от ощущения грязи на собственном теле, потому что его касались чужие руки и потому что он позволил этому случиться.  – Чего тебе?  Хильда, неприятная молодая особа, которая уж точно не сгодилась бы в наложницы для повелителя, теперь носила гордое звание старшей калфы, новой прихвостни Старшей госпожи. Иллиану она не любила, потому что однажды получила палками по пяткам за то, что обирала новеньких наложниц до нитки, запугивая и без того трясущихся от страха девушек. Сейчас Хильда с нахмуренными черными бровями преграждала Иллиане путь в гарем.  – Мне нужно спрашивать у тебя разрешение на то, чтобы войти в гарем?  – Я старшая калфа, здесь все происходит только с моего разрешения.  – И-и, когда это ты успела заделаться госпожой, а, Хильда?  Хильда раздула ноздри и подошла к Иллиане почти вплотную. От нее пахло сладостью и орехами. Наверняка с самого утра посла поваров на кухне, приказывая сделать себе десерт.  – Обращайся ко мне, как следует, Иллиана. С должным уважением. Если я захочу, ты не то что в гарем, ты даже во дворец не зайдешь.  Женщина улыбнулась. За свою жизнь она повидала не мало таких вот Хильд, на деле безмозглых куриц, которые теряли всякий рассудок от появившейся в их руках власти. И наложницы, и калфы проходили через такое, да только у всех был один конец.  – Я служу господину, главному наложнику этого гарема, отцу наследника великой династии, – как же Иллиане хотелось разболтать про свободу Ильи, но она все же прикусила язык. То было совсем не дело Хильды. – И ты не посмеешь сделать мне ничего.  – Ты служишь подстилке, время которой давно прошло. Государь даже взглядом его не наградил за столько месяцев и не притронулся ни разу с тех пор, как лекарь позволил. А вчера я готовила для повелителя новую наложницу, которая провела с ним целую ночь.  Иллиана прищурила глаза. Хильда выглядела уж больно довольной. Но не могло ведь быть все так. Не мог государь резвится с этой девушкой всю ночь. Если Иллиана хотя бы чуть-чуть его знала, этого не могло произойти. И она знала, как это проверить.  – Во сколько ты сегодня проснулась, старшая калфа?  Хильда удивленно раскрыла рот, не ожидая такого вопроса.  – Что за вздор? Моя душа настолько чистая, что мое пробуждение совпадает с молитвенным часом. А тебе какое дело?  Мысленно Иллиана ликовала. Если бы Светлана осталась на ночь у повелителя, Хильда должна была встать до рассвета, чтобы увести девушку до того, как государь проснется. Это правило было нарушено только ради Ильи. Иллиана была уверена, что Его Величество не захотел бы проводить утро с наложницей, что бы между ними не случилось под покровом ночи.  Поэтому Иллиана расправила плечи и широко улыбнулась черноволосой гадине.  – Повар сказал, что из курятника курица сбежала, все утро ищут. Думала, вдруг подскажу, где одна ходит.  Поклонившись, женщина уплыла обратно под возмущенный крик Хильды.  Иллиана тут же помчалась в покои к Илье, где тот уже уложил Филиппа на дневной сон. По пути она встретила служку, которая за несколько монет подтвердила догадки Иллианы о неслучившемся хальвете, а также поведала о недуге государя – тот отказался выходить из собственных покоев даже ради совета с министрами.  – А ты-то откуда знаешь?  Девушка покраснела.  – Слышала, как Первый министр давал распоряжение кухне приготовить легкий суп для повелителя. А потом он шепнул советнику, чтобы тот оповестил министров об отмене совета.  Иллиана цокнула.  – Какой у тебя однако острый слух. Кому об этом разболтала?  – Никому, Иллиана-калфа! Только тебе ведаю.  Женщина прищурилась, глядя девице точно в глаза.  – И продолжай молчать. Узнаю, что распустила сплетни о недуге повелителя, тебе не поздоровится. Ясно?  Девушка закивала. Иллиана дала ей еще несколько монет и отослала. Ей было жизненно необходимо рассказать об этом Илье. Когда она зашла в его покои, он уже переоделся для упражнений на рапирах с Марлоу. Иллиане никогда не нравилась эта затея, но разве Илья спрашивал ее мнение.  – Государь сегодня болеет в своих покоях, – шепнула она.  – М, наложница так утомила, что не нашел сил подняться с постели? Последние соки высос… – Илья, – прервала равнодушие омеги калфа. Она начинала злиться на этого несносного ладолийца, который всего несколько часов назад ходил с опухшим лицом от слез, а сейчас снова показывал свое упрямство. – У меня много дел, Иллиана. Аню нужно выгулять и поиграть с ней, а потом у меня фехтование с Марлоу. Филипп в последнее время спит меньше двух часов, поэтому я пойду.  Илья развернулся и направился к дверям.  – Илья. Он отослал Светлану. Она даже не вошла внутрь.  Юноша ничего не ответил, лишь замер на долю мгновения, прежде чем постучать в дверь собственных покоев, чтобы стража открыла ее.  Иллиана растерянно смотрела ему вслед. Ей казалось, что еще чуть-чуть, и государь либо сошлет его в старый дворец, на границу, либо заключит с ним брак. Только… как бы этот дурень не отказал повелителю. //

Старшая госпожа 

– Госпожа, – Хильда почтительно поклонилась, войдя в главные покои гарема.  Юна восседала на диванчике, обитом дорогой тканью с золотыми нитями. В руках она держала деревянные пяльцы с вышивкой младенца в лучах солнца. В комнате гулял почти весенний ветерок. – Ну что там?  – Девушки молчат, словно язык проглотили. Я и монеты предлагала, и темницей грозила, все без толку. Ни одна не созналась, что произошло вчера между повелителем и господином. Голову на отсечение даю, этот неверный ладолиец колдует, потому люди к нему так тянутся.  – Ты будь осторожнее со словами, калфа. Твою предшественницу от плахи лишь чудо спасло, – Юна строго зыркнула на девушку, горделиво задрав подбородок, показывая аристократичную белую тонкую шею. – Нам нельзя допустить, чтобы Илья снова вошел в покои повелителя. Он уже родил ребенка, теперь в нем нет такой нужды.  – Но что же мы будем делать? Государь хоть и обижен, да только ни за что не согласится сослать его.  – Значит, надо обставить все так, чтобы согласился.  Юна повернула голову к распахнутой двери балкона на лязг металла от встречи двух клинков в воздухе, что разносился по всему саду.  Хм.  Эту карту было бы легко разыграть.  Наконец госпожа вернула свое внимание калфе. Теперь в глазах матери государя можно было разглядеть огонь, хотя ни одна свеча в покоях не была зажжена.  – Вот, что мы сделаем…