(Не)Великолепный век

Иллиана 

На дворе весна. Дорожки в саду поросли зеленью, бутоны цветов набухли и вот-вот распустятся, чтобы застелить всю территорию дворца сладким ароматом. Скоро праздник весны.  Иллиана дышала полной грудью, наслаждаясь теплыми лучами солнца и открывшимся ей видом. Илья завтракает в беседке, сидя на мягких разноцветных подушках, сшитых из дорогих тканей только для него. На его коленях, оперевшись спинкой на грудь омеги, сидит маленький наследник, очаровательный крепенький ребенок, с каждым днем все больше походящий на государя лицом и на своего папу нравом, взором и волосами. Детское личико раскраснелось от широкой почти беззубой улыбки – всего лишь один белый кончик показался на розовой десне. Филипп приходил в восторг от того, как Илья дул ему в пухлые щечки, вызывая ощущение щекотки и желание радостно завизжать на всю округу, размахивая ручками в разные стороны.  Иллиана любовалась картиной, стоя в сторонке. Она не могла отвести глаз от счастливого ребенка, который был продолжением альфы, выросшего на ее глазах, и омеги, превратившегося из бедного ладолийца в настоящего господина дворца Зендара, главного и единственного. За последние несколько месяцев Илья похорошел. След болезни покинул его, как молилась Иллиана, навсегда, не оставив и намека на страшные события поздней осени – щеки разрумянились, глаза заблестели, волосы приобрели прежний чарующий вид. Один золотистый завиток следовал за другим. Время унесло в прошлое родильные муки и их последствия, излечило тело и душу, но не только время старалось.  Хотя Илья и не показывал былого восторга, все же ухаживания повелителя делали свое дело. После Карвачота что-то определенно произошло между ними, иначе не объяснить перемену в государе. Его сердце вдруг оттаяло и вновь устремилось в руку к Илье, только та оставалась сжата в кулак. И как бы Иллиана не уговаривала Илью перестать противиться и отвергать Его Величество, глубоко внутри они гордилась юношей за стойкость, которую он проявлял, за его несломимую гордость, которую он не предал в тот же миг, как повелитель оказал первые знаки внимания. Илья остался верен в себе, давая понять альфе, какую сильную обиду тот нанес своими поступками. И государь это уважал. На сей раз он не стал бороться с омегой – он встал на путь ухаживания, замаливания греха.  Иллиана вдохнула поглубже свежий воздух, смешанный с пряным ароматом кофе. Так пахло извинение повелителя за свое молчание. Калфа как сейчас помнила тот день, когда повар подал на подносе этот напиток к завтраку господину. Иллиана тогда сморщила нос и потребовала объяснений, она уж решила, что то новая кознь Хильды и Старшей госпожи, однако повар поклялся здоровьем своего первенца, мол, приказ был отдан самим государем. Иллиана ничего не поняла, но велела служкам поднос все же взять и принести господину в комнату.  Илья еще валялся в постели с Филиппом, который уже начинал понемногу лепетать.  – Это что, кофе? – принюхался омега, стоило служке поставить поднос на столик. – Неужели Старшая госпожа расщедрилась на такой дорогой подарок? Это только для меня или всему гарему свезло? – выпорхнул из ложа Илья, чтобы пригубить ароматный напиток и застонать от наслаждения. Нянечка аж покраснела.  – Повелитель приказал подать. Только для тебя, – сказала Иллиана, внимательно наблюдая за реакцией господина.  Илья открыл глаза и нахмурился. Женщина испугалась, что несносный ладолиец отставит напиток и больше не прикоснется к нему, да зря. Хотя Илья больше ничего не сказал, кофе выпил весь.  С тех пор Старшей госпоже приходилось каждый месяц из бюджета гарема выделять средства на закупку кофе для Илья, по личному указанию Его Величества. Иллиана сгорала от желания увидеть лицо этой женщины всякий раз, когда она ставила свою печать на покупных документах, где помимо отнюдь не дешевого напитка теперь значилось большое количество дорогих тканей и ниток, которые шли на пошив нарядов для Ильи, Филиппа и… Ани, книги и свежие номера газеты, что Илья выписывал в основном для Иллианы, поскольку был совершенно равнодушен к сплетням и политике, и множество других вещиц, что были когда-то давно увидены господином на рынке и в торговых лавках, тогда, когда он не желал разбазаривать свое, пускай и не маленькое, жалование наложника гарема на собственное удовольствие, предпочитая откладывать средства на вакф. Тогда его перспективы были не совсем ясны, так как Илья даже не знал, кому или чему именно хотел помогать – какой категории обделенных или какому хорошему делу – потому что помочь хотелось всем, но Иллиана вовремя втолковала в кудрявую голову, что в таком случае успеха не будет, деньги растворяться и не принесут ничего полезного. Илья думал долго, пока однажды не заявил, что хочет помогать образованию омег. Калфа тогда вздохнула, она и сама когда-то была настолько глупой, что смела надеяться, будто вот-вот настанут светлые времена для всего омежьего рода и им позволят научиться чему-то большему, чем манерам, танцам и, за отдельную плату, языкам. Однако никакого иного образования для омег в Тарсии не существовало, и вряд ли наложник гарема мог это изменить.  Так Иллиана думала год назад. Сейчас ее мнение менялось, потому что она видела, с каким усердием Илья занимался этим вопросом – отдавал все свое жалование на нужды вакфа, привлекал средства извне путем встреч и бесед с женами знатных мужчин Зендара, что стало доступно ему после упрочения статуса во дворце с рождением наследника, занимался собственным духовным обогащением, зачитываясь учебниками и идя дальше, чем разработанная для наложников гарема программа. Илья был намерен использовать все рычаги, до которых мог дотянуться. Иллиана не без улыбки, пускай и спрятанной за платком, наблюдала за тем, как юноша вытягивал из повелителя уступки, используя его искреннее желание завоевать доверие своего маленького господина. В глубине души женщина даже гордилась несносным ладолийцем, когда-то раздражавшим ее до зубного скрежета, однако проявиться столь положительному чувству в полной мере мешало беспокойство – а не перегнет ли палку Илья со своими капризами и требованиями, не утомит ли повелителя настолько, что тот, будучи измученным ожиданием смены холода на милость, наконец, оставит попытки ухаживать и позволит Илье быть наложником, родившим наследника, да, господином, да, в обозримом будущем правителем гарема, но не любимым, не тем омегой, что живет в сердце и покоях Его Величества.  Иллиана пыталась через осторожные разговоры донести мысль, что нельзя только брать, не отдавая ничего взамен, получать от государя все эти подарки, подношения, его робкое внимание и не награждать его своей лаской… да хотя бы добрым словом!  И первый месяц Илья и слышать ничего не хотел. Он без особого удовольствия принимал подарки, велел прятать их в сундуках со своими вещами, даже не взглянув. Он недовольно пыхтел, когда государь стал присоединяться к их с Марлоу поединкам на свежем воздухе – сначала как зритель, чуть позже как активный участник. Он шел молча во время прогулок с Филиппом, к которым навязывался повелитель, чудом встраивая все это в свое плотное расписание. Иллиана ругала упертого омегу, шипела ему на ухо, что так нельзя, что не смеет он мучить Его Величество своей обидой, что это грех, в какого бы бога Илья не верил, гордыню считали грехом все. Илья только хмыкал и отворачивался. Иллиана еще больше злилась и съедала губы в кровь, наблюдая за тем, как прекрасных девушек и юношей Хильда с довольной, полной победы улыбкой ведет к повелителю на хальвет. Благо, их безрезультатное возвращение всего через несколько минут Иллиана встречала с высоко поднятым подбородком и торжествующей ухмылкой. Она расправляла плечи и ходила по гарему только уверенной поступью, открыто и почти нагло показывая, что никто в этом дворце не мог привлечь Его Величество так, как привлекал Илья, ее господин.  Только вот по гарему она старалась особо не ходить, поскольку не была уверена в том так сильно, как хотела показать. Все-таки близости у повелителя не было уже полгода. Иллиана пыталась воскресить в памяти времена, когда главной наложницей была Роуз, чтобы подсчитать самый продолжительный срок, в течение которого девушка оставалась нетронутой, да не смогла, все же калфа уже была не молода, а с тех пор утекло так много воды… И вот, то ли отмерив определенное число, то ли сдавшись шипению Иллианы (в чем она сильно сомневалась), Илья начал потихоньку оттаивать. О хальвете речь не шла до сих пор, но теперь он хотя бы поддерживал беседу, отвечая часто односложно и по-прежнему мало улыбаясь, во время прогулок и совместных ужинов, которые повелитель желал разделить со своим омегой и сыном, и тихонько подначивал государя во время их поединков, когда Марлоу отступал в сторону. Перемены были не такими уж потрясающими, однако сам факт их наличия быстро стал известен всему гарему. Девушки и юноши дружно недовольно вздохнули и закатили глаза, поняв, что их крошечный шанс войти в покои государя, кажется, растворялся в воздухе.  Хильда тоже закипала от раздражения, вызванного переменами.  – Что, твой гордый мученник повелся на дорогие подарки как самая обыкновенная ш… – плевалась старшая калфа всякий раз, как встречала Иллиану.  – Не продолжай, если не хочешь лишиться головы. Наш повелитель с радостью это устроит, если узнает, что кто-то в этом дворце говорит плохо о его любимом.  Илья никогда бы «повелся», как судачили в гареме, на какие бы то ни было подарки. Он был из тех людей, которых устраивал сухой хлеб на завтрак, обед и ужин. Он прожил в гареме достаточно много времени, прежде чем попал к повелителю в покои и стал получать хорошее жалование, и никогда не выказывал недовольства: исправно трудился и ел то, что подавали. Иллиана знала этого мальчика как собственного сына, поэтому была уверена, что изменения, появившиеся в его отношении к государю, были связаны отнюдь не с роскошными тканями, из которых шились его платья, напитками и блюдами, а упорством, продемонстрированное повелителем по истечение нескольких месяцев. Альфа неустанно продолжал одаривать своего омегу вниманием, какой бы холод не встречал в ответ. Вот, почему Илья начал делать шаги навстречу. Он снова почувствовал себя любимым и нужным.  – Так же, как когда-то едва не обезглавил тебя? А, Иллиана? Успела забыть запах смерти? Такие слова уже больше не пугали и не обижали. Такие слова лишь вызывали улыбку и искреннюю уверенность в том, что свой век Иллиана доживет так, как не могла мечтать.  – Ты права. Государь действительно едва меня не обезглавил. Только вот он этого не сделал, а знаешь почему? Потому что господин попросил. Мой личный ангел живет в сердце самого повелителя. А сколько вздохов осталось твоему ангелу?  Этой речью Иллиана гордилась. Она чувствовала силу, собравшуюся в собственных уже скрюченных руках. Она знала, что служит будущему. Это было так же ясно, как то, что Хильда и все остальные прихвостни Старшей госпожи служат прошлому, неумолимо уходящему в тень с каждым днем все сильнее и сильнее. И какие бы проделки они не совершили, повернуть время вспять это им не поможет. Хильда это знала, от того злилась еще сильнее. От того была способна нанести еще больший урон своему вымышленному обидчику – Илье. И это пугало Иллиану. Она кожей чувствовал, что вот-вот завяжется очередная интрига вокруг ее господина, потому-то она и наседала на Илью, чтобы тот перестал воротить нос и поскорее шагнул в объятия государя, чтобы укрыться в них, спрятаться от любой напасти, какую бы на него не послали враги.  //

Хейден 

А враги вновь учуяли кровь и повылезали из своих пещер, в которых спрятались на время, выжидая подходящего для атаки момента. Появление наследника – это, конечно, радость и упрочение положение любого монарха, но вместе с тем наследник во младенчестве и в любом мало самостоятельном возрасте – это большая опасность для любого монарха, потому что любой монарх, каким бы словом он себя не называл – великий князь, царь, король, император, божий посланник, небесный помазанник – в сухом остатке всего лишь смертный, который может умереть в любое, как правило, не подходящее время. Именно тогда, когда наследник в виду малолетства перенять власть не может, твердой руки и ясного сознания не имеет, а потому вокруг него обязательно должен собраться круг понимающий в управлении знатных мужей, парочка из которых, если не все, обязательно рано или поздно начнут греть руки у иностранной валюты. А дальше все, как на страницах учебников по истории – вторжение, захват, дележка земли, казны и природных богатств.  Именно такое время наступило сразу же, как только правители соседних государств получили весточки о рождении долгожданного наследника династии Холландеров. И именно тогда, так уж совпало, сюзерены Атландской империи возобновили набеги на приграничные деревни Тарсии, что вновь ставило повелителя в ситуацию, близкую к той, к которой они уже были год назад. Шейна снова пытаются выманить из столицы. И будут пытаться раз за разом, пока они с Хейденом не придумают, как заткнуть всем врагам рот. Желательно без агрессии и подстрекательства к войне.  Хейден никогда не считал войну достойным средством разрешения каких бы то ни было вопросов. Несмотря на зрелый возраст и немалое количество лет, проведенных на службе у государя, множество приемов и аудиенций с самыми разными мужами, он не оставлял надежды на то, что однажды военные столкновения и вовсе перестанут рассматриваться как средство, а уйдут в историю только лишь в качестве бедствия. Это было наивно, наверное, даже глупо, но Пайк ничего не мог с собой поделать. Его дед был военачальником при прадеде и деде Шейна, а отец – секретарским работником, после трудился в комиссии по законодательству, то есть мирным человеком, который и привил Хейдену такую позицию, точнее отец всегда учил своего единственного ребенка задавать вопросы и отвечать на них честно. Даже если ответ ему не нравился. Особенно если ответ не нравился.  А к военным кампаниям у Хейдена было очень много вопросов.  Когда Пайк сблизился с тогда еще наследником, Шейном, и понял, что наконец нашел единомышленника, счастью не было предела. Хейден до сих пор бережно хранил воспоминание о том, как они пожали друг другу руки, стоя над расстеленной на полу картой, и пообещали друг другу, что сделают все от них зависящее, дабы не ввергнуть Тарсию в пучину страха, смерти и крови.  Обещание держал каждый из них. Но порой это было так трудно. Особенно теперь, когда они уже не юнцы, а взрослые мужчины с детьми и омегами за плечами, с собственной семьей и с грузом ответственности в виде многотысячного простого люда, который теперь ощущается намного тяжелее, чем десять лет назад.  – Хейден?  Альфа вздрогнул. Он вдруг заметил боль, что резала глаза. Похоже, он забывал моргать, уставившись на атлас.  За окном темень. Роуз ушла спать уже несколько часов назад, когда он пообещал ей, что очень надолго не задержится и ляжет в постель через несколько минут.  – Ты меня обманул, – сказала она, приваливаясь к его боку. Рука альфы сама собой обернулась вокруг ее живота, ставшего еще больше за последние несколько месяцев. Их ребенок совсем большой, и скоро, в середине или конце лета он появится на свет.  Хейден должен подготовиться к его рождению. Он должен привести свое дитя в спокойную страну, не вибрирующую от напряжения и не ожидающую удар.  – Прости, – он потянулся губами к теплой ладони, которую Роуз положила на его щеку.  Альфа внутри заурчал. Порой было сложно поверить, что происходящее было правдой – женщина, так давно поселившаяся в его сердце, теперь носила его синдур и его ребенка. И пускай иногда его одолевали сомнения, а любила ли Роуз его так же, как он ее, но в конце концов каждый раз он соглашался с тем, что, наверное, это неважно. Хейден относился к ней уважительно всегда: и когда она была наложницей повелителя, и когда стала его женой, он не заставлял ее выбирать себя, не заставлял выходить замуж за себя, ложиться с собой в постель во всех смыслах. В первую брачную ночь Пайк предложил раздельные спальни. Но Роуз отказалась. Возможно, Хейдену не стоило так легко соглашаться, стоило настоять на своем и дать женщине больше свободы, потому что в глубине души он знал, что право выбора у Роуз было иллюзорным, как и у любой другой наложницы, ведь, если бы не брак с Хейденом, ее либо выдали замуж за кого-то другого, вероятно, менее приятного, либо оставили чахнуть во дворце и наблюдать за тем, как государь строит любовь с другим омегой. Никто не предложил бы ей поселиться в уединении в небольшом домике или квартире и самостоятельно решать, чего она хочет от жизни – работать ли, выйти замуж за человека, которого нашла сама.  Хейден понимал, что он всего лишь один из наименее худших вариантов для Роуз. И эта мысль не делала его счастливым. А в последнее время она соседствовала с еще одной – что если сейчас, когда у Шейна и Ильи определенные сложности, Роуз жалеет, что уехала из дворца? Что если она думает о Шейне снова, думает, что могла бы утешить его сейчас и тем самым вновь заявить права на часть его сердца?  Хейдену честно очень стыдно. Ему кажется, он не достоин ничего из того, что происходит в его жизни. И это сводит с ума в купе со всем тем, что творится на границах.  – Пойдем, – девушка ласково погладила его по голове, оттягивая волосы, что напоминало ему об их ночах.  Пайк никогда не спрашивал, какими были ночи Роуз с повелителем, как они их проводили тогда, когда Шейн все же касался ее, хотела ли она… хотела ли она, чтобы Хейден делал что-то, что делал Шейн. Скучала ли она по чему-то из прошлого. Хейдену не хватало смелости спросить.  – Мне нужно… – Поспать. Если завтра на аудиенции с повелителем вы оба будете клевать носом, никому лучше не станет. Хватит и одного мужчины с кругами под глазами, – альфа улыбнулся и позволил стащить себя со стула. Ему нравилась строгость Роуз, нравилось, как она ругалась на него, когда он засиживался за работой дольше, чем ей обещал, потому что в такие моменты чувствовал, как не безразличен ей.  – С чего ты решила, что он тоже не спит, – пропустив зевок, пробормотал Пайк, идя за девушкой по коридору.  – С того, что его некому уложить в постель. А у тебя есть я.  Внутри разлилось тепло. У него действительно была Роуз, ее улыбки, смех и недовольство, ее прекрасные глаза, пушистые ресницы и розовые губы, ласковые руки, которыми она гладила отныне только его голову или спину, длинные ноги, которыми она держалась за его бедра, и большой круглый живот, в котором жил его ребенок. Пускай это все. Пускай внутри Роуз хранила какие-то секреты, мысли и чувства, о которых она вряд ли когда-то расскажет своему мужу. Пускай. Хейдену достаточно того, что есть. Еще два года назад он не мог мечтать и об этом.  – Вы, – мягко поправил он, зайдя в спальню и снова укладывая руку на животе.  – Мы, – улыбнулась Роуз и потянулась за поцелуем.  Хейден охотно ответил.  //

Старшая госпожа 

Женщина раздраженно повела плечами. Ее верный друг, министр Доусон, только что покинул мраморный павильон, где они договорились встретиться в тайне ото всех во дворце.  До Юны доходили слухи о ситуации на границе, и она все ждала, что Шейн сам с ней поделится, пускай не всем, но хотя бы чем-то, хотя бы расскажет о том, какие у него были мысли на этот счет. Однако одна неделя сменяла другую и третью, а сын совсем не торопился идти к матери и просить совета. Поняв, что этого и не произойдет, Юна лишь разочарованно поджала губы, послала несколько проклятий в сторону Ильи, из-за которого ее отношения с сыном и испортились, а после написала весточку верному министру. Доусон еще несколько лет назад обязался служить госпоже в знак благодарности за то, что она спасла его шкуру от казни, когда его и наложницу гарема застали за ласками. И пускай Юна схитрила, чтобы заполучить уши в большом совете министров, потому как очевидно Шейн ни за что бы не лишил жизни за такой, по его мнению, пустяк, учитывая его равнодушие к наложницам, даже если традиции предписывали иное. Повелитель вероятно отослал бы Доусона в провинции, перед этим женив на девушке, с которой и случился скандал. Но Доусону знать о том не было нужды.  К его помощи Юна прибегала нечасто, поскольку все же ее слово для сына значило многое, поэтому в большую часть государственных вопросов она была вовлечена по воле Его Величества. Однако после покушения на Илью их отношения испортились и так и остались на стадии вежливого нейтралитета со стороны Шейна, как бы Юна не старалась вернуть его расположение.  Доусон, вероятно, был очень удивлен ее письмом, и, будучи уж больно благодарным трусом, примчался на встречу на всех парах. Только вот в ближний круг Шейна он не входил. Хотя свою работу альфа делал хорошо – медицина в стране заметно улучшилось с тех пор, как он встал у руля – снискать личного доверия у государя ему не удалось. Возможно, потому что Шейн видел то же, что и Юна. Доусон был трусом, боялся всего, особенно смерти, а потому был очень легкой мишенью, которой совсем не стоило рассказывать секреты. А потому Доусон понятия не имел, какое решение Его Величество собирается принять по внешнеполитическому вопросу. Юну это разозлило. Она терпеть не могла упускать контроль из своих рук и быть не в состоянии исправить это, поэтому во дворец она вернулась, пыша гневом. И как некстати на глаза попался Илья. Этот ужасный стук клинков рапир довел Юну до кипения, поэтому вместо входа во дворец она направилась к опушке перед садом.  Марлоу заметил ее первым, остановил поединок и поклонился. Илья последовал его примеру.  – Что здесь происходит?  Двое переглянулись, словно женщина, стоявшая перед ними, была сумасшедшей. Юна сжала ладони в кулаки.  – Мы занимаемся, госпожа, – ответил Илья после долгой паузы.  Его волосы взмокли у корней, кожа блестела от пота, а грудь рвано вздымалась. Видно, поединок длился уже какое-то время. Юна прищурила глаза и подошла к омеге ближе, краем глаза замечая обеспокоенное метание Иллианы.  – И чем же? – строго спросила Юна, нарочито презрительно оглядывая наложника. Илья заметил ее взгляд и пристыжено опустил голову. – Непотребством? Развратом перед всем дворцом?  – Госпожа, – Марлоу, конечно же, попытался вмешаться, чтобы защитить своего… своего господина, но Юна не позволила ему этого, взмахнув рукой.  – Тебе разве давали слово? Я не с тобой говорю. Что за дерзость? Чем вы тут оба занимаетесь целыми днями? Позорите нашего великодушного повелителя, позволяя всем, каждой слуге и букашке, наблюдать за изменой?  – Госпожа!  В ответ на возмущенный возглас омеги женщина влепила ему звонкую пощечину. Марлоу перестал дышать, глядя на Илью, прижавшего к щеке ладонь, широко раскрытыми глазами. Иллиана перестала ходить у беседки из стороны в сторону в попытке получше расслышать разговор. А служки, самой Юны и Ильи, что до этого с улыбками на лицах наслаждались теплым ветерком, шумно охнули от неожиданности.  – Не сметь открывать рот, когда я говорю. Я мать повелителя, Старшая госпожа этого дворца. Если бы я захотела, тебя бы давно здесь уже не было. Все, что ты имеешь, ты держишь в руках, потому что я позволяю тебе, потому что я люблю своего сына, а ты по какой-то причине делаешь его счастливым. Или делал. И раньше я все гадала, как тебе это удается. Думала, что такого в тебе разглядел мой сын, чего не вижу я. А теперь я поняла. Я смотрела вглубь, пыталась найти что-то в тебе, как в человеке, а оказалось, все намного проще. Твое тело и твоя развращенная натура – вот, в чем секрет. Ты обычная потаскуха, которая всего лишь хорошо знает, что сделать, чтобы альфа хотел возвращаться в твою постель снова и снова. Повелитель не зовет тебя на хальвет, поэтому ты позволяешь всему дворцу видеть себя с другим альфой? Позволяешь себе проводить с ним время, вести себя так громко и выглядеть так грязно? И это вместо того, чтобы заботиться о своем сыне! Похоже, в тебе нет ничего от настоящей омеги, только голод к чужому вниманию. В тебе нет и капли уважения к моему сыну. В тебе нет уважения даже к тому, с кем ты совершаешь этот грех. Ты ведь подставляешь его, подводишь к плахе. Но твоя душа не тронута этим, ведь так? Потому что все, что у тебя есть, это голод, да?  Юна ничего не видела и не слышала перед собой. Гнев завладел ею полностью. Она даже не до конца осознавала сказанное, даже не поняла, как подняла руку, чтобы порвать рукав одеяния Ильи, оголив его кожу. Она пришла в себя, когда полы черного кафтана Клиффа хлестко ударили ее по ногам от того, как быстро он развернулся, чтобы не видеть ничем не прикрытой кожи чужого омеги. Юна зажмурила глаза, а когда открыла, увидела перед собой дрожащего юношу с низко опущенной головой и ладонью, прижатой к щеке. На мгновение ее пронзил страх – что с ней сделает сын, когда узнает. Но она быстро взяла себя в руки. Илья никогда не расскажет повелителю о позоре, служкам прикажет молчать Иллиана, которая сама не осмелится пойти против приказа своего господина. Марлоу тоже не станет говорить.  Женщина сделала шаг назад, развернулась и направилась во дворец, чтобы смыть с себя наваждение и прочитать молитву, дабы глаз Аэрияна более не оставлял ее. //

Илья 

Двери покоев с грохотом закрылись за его спиной. Нянечки с беспокойством на лице выглянули из комнаты, отведенной для Филиппа. Удивительно, как громкий звук не разбудил малыша.  – Все вон, – задушенно проговорил он, не глядя на девушек.  – Но… – Я сказал, вон!  Юбки зашуршали, двери заскрипели. Наступила тишина, в которой Илья упал на колени, утыкаясь лбом в пол и заходясь в приступе безмолвного рыдания.  Он чувствовал стыд, чувствовал себя опозоренным, чувствовал, что с ним обошлись несправедливо, что его унизили, попрали его право на уважительное отношение, растоптали его чувство собственного достоинства да еще и при свидетелях, невольных слушателях, которым отныне Илья не сможет взглянуть в глаза. Как… КАК он сможет поднять когда-нибудь голову, чтобы обратиться к Марлоу, его другу, что видел такое, слышал все это, а после, стыдливо опуская глаза, подал накидку, чтобы прикрыть обнаженное плечо. Как он сможет отдавать приказы служкам, которые видели пощечину, видели своего господина таким уязвимым и униженным, видели, как он был вынужден понурить голову и молча выслушивать оскорбления, смиряться с ними и как будто… соглашаться. Как будто признавать свою вину, свой грех перед повелителем и собственным сыном, свое распутство. Как он сможет посмотреть на Иллиану, что денно и нощно твердила ему, как себя вести, что делать не стоило, что было опасно и вызывающе, на что он только отмахивался, уповая на то, что теперь он не раб, он свободный, он господин этого дворца, отец наследника повелителя, его главный и единственный омега. Все оказалось ложью. В очередной раз все оказалось ложью. Паспорт и ребенок не уберегли сердце Ильи от того, что с ним сделал Шейн. И они же не спасли сегодня его от матери государя и ее сокрушительной ненависти к нему.  Илья чувствовал себя так плохо и одиноко, как никогда прежде. Когда он только попал во дворец, его окружали калфы и другие наложницы, с которыми он завел дружбу, веселя их перед сном и на скучных занятиях. Когда он стал наложником повелителя, у него был альфа, Иллиана, раздражающий Первый министр, в случае чего готовый помочь, потом появились Аня и дружба с Роуз, Марлоу. Сейчас он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Роуз жила своей жизнью, в последнее время все реже и реже выбираясь во дворец. Первый министр был занят сложной ситуацией на границе Тарсии. Аню нянечки советовали держать подальше от наследника. Даже ребенок, что лежал в люльке, не принадлежал Илье, хотя он и пожертвовал стольким ради его жизни.  Казалось, все погрузилось во тьму. В гареме его не любили из-за науськиваний Старшей госпожи и верной ей калфы. Все считали его ведьмой, околдовавшей государя. А потому Илья не чувствовал себя в безопасности, хотя именно сейчас его и должны были охранять как зеницу ока, ведь он подарил дворцу наследника.  Юноша подполз к люльке, где полугодовалый малыш кряхтел и шумно сопел, начиная просыпаться. Илья улыбнулся сквозь слезы, положив руку на плотный животик. Его сын отличался отличным аппетитом, хотя и вредничал, когда папа передавал его кормилице. Хотя во рту Филиппа была грудь чужой женщины, во время кормления он всегда держал Илью за палец всей своей крошечной ручкой и смотрел ему в глаза. В такие моменты Илья чувствовал, как любовь к ребенку затапливала его и как тяжело ему было переживать столь сильное потрясение – для своего сына он был всем миром. Филипп хотел видеть своего папу сразу же, как открыл глазки после сна, и каждую секунду своего бодрствования. Он хотел держать Илью за палец, хотел играть с ним и говорить на своем выдуманном языке звуков, хотел, чтобы папа к нему обращался, гладил по голове и ласково дул в щечки, вызывая восторженное визжание, хотел, чтобы папа с ним гулял, давал потрогать травку и листики кустов в саду, позволял тайком трогать Анину шерстку и ее мокрый нос, чтобы папа его купал, наливая рукой теплую водичку на животик и обмывая ручки и ножки.  Филипп нуждался в нем. Поэтому Илья может поплакать, пока сын спит. А потом он должен успокоиться и что-нибудь придумать.  // На самом деле, решение лежало на поверхности. Все, что Илье было нужно, это дождаться, пока Иллиана достанет какое-нибудь доказательство. Хотя Илья и понимал, что особой необходимости в том не было, приди он к повелителю и расскажи все, как есть, Шейн бы поверил в ту же секунду. Но Илье хотелось иметь вещь, хотелось держать что-то, что отражало бы всю ненависть Старшей госпожи к нему, в руках, поэтому в тот самый вечер он к Его Величеству не пошел. Он затаился, сделал вид, будто как и прежде выбрал путь гордого молчания, отчего Старшая госпожа и ее прихвостни расслабились и потеряли бдительность. Через несколько недель Иллиана принесла Илье записку, перехваченную в то самое мгновение, когда она должна была дойти до Его Величества. В ней якобы Марлоу изъяснялся Илье в чувствах, причем по содержанию текста становилось легко ясно одно – это происходило не впервые и было вполне взаимно, просто одно письмо, выхваченное из долгой переписки тайных возлюбленных. Все грязные подробности о себе из уст якобы другого альфы Илья прочитал с каменным выражением лица, после свернул бумагу обратно, завязал бантик из веревки и поднялся со своего места. – Илья, что ты собираешься делать? – взволнованно поинтересовалась Иллиана. – Дать повелителю то, что он так хотел. Правду. Идти к Шейну днем и не за тем, чтобы остаться на ночь, казалось чем-то странным. Илья смотрел на стены, давно знакомые, ведь он проходил мимо сотни раз, но как давно это было… Подойдя к дверям главных покоев дворца, он с улыбкой он обнаружил там уже знакомых стражников. Их лица ничего не выражали, но Илья заметил, как засветились чужие глаза при виде него. Приятно осознавать, что во дворце все же были люди, считающие его приятным человеком, заслуживающим улыбки при встрече. Это теплое, пускай и безмолвное приветствие от старых знакомых, придало омеге сил и спокойствия, поэтому приказ он произнес с гордо расправленными плечами. – Доложите повелителю обо мне.