Мёд

— Я так не могу, Лесь. Я же убью его! — Антон… — Нет-нет-нет, даже не начинай, я своего решения не изменю. Поэтому, прошу, молчи. Хотя бы несколько дней. Дай мне время сменить адрес, офис. — Может, хотя бы увольняться не будешь? — Нет. Я не смогу каждый раз смотреть на него и понимать, что один срыв, ещё одна ночь и… Прости, я не могу. — Я понимаю, Тось. Иди ко мне? Вот так, все будет хорошо. Куда пойдешь, когда уволишься? — Папа давно зовет меня к себе, думаю, не откажет. Ты, главное… — Я помню. Не беспокойся за это. — Спасибо. Ты не представляешь, как я тебя люблю… — Я тоже себя люблю, Тось, но знаешь, мне кажется, что один человек заставляет тебя чувствовать совсем другую любовь, не такую. Ты не думал… — Ну, хватит уже, пожалуйста. У меня нет другого выбора, а он… Я не буду заставлять его травить свой организм таблетками ради… чего? Недолгой интрижки? Двухнедельного забытия? Временного перепиха? И вот не надо на меня смотреть, как на идиота, не я так придумал — сама судьба отвела. А раз сама судьба… — Глупый, глупый Тотошка. Поесть у тебя хоть есть что-нибудь? — Пицца вчерашняя есть, холодная, правда, но можно в духовку кинуть и норм. Будешь? — Валяй. Я пока пойду Максу наберу, скажу, чтоб сегодня дома не ждал. — Лесь… — Ну, вот только слез нам тут не хватало! Я тоже себя люблю! И тебя, тебя тоже, Тотоша! *** За месяц до этого. Ни длинной юбки-карандаша, ни стука каблуков, ни строгого каре и очков на переносице, что подчеркивали бы алый оттенок помады. Ни-че-го. Зато… Господи, облейте его холодной водой раньше, чем из-под стола выльется лужа из розовых соплей и откровенных мечтаний об этом… Экспонате. Высокий, вровень самому Антону, широкоплечий, что подчеркивают эти странные, но до одури подходящие ему рубашки и пиджаки, с аккуратной стрижкой, уложенной назад, и — держите Антона семеро — щетиной. Не запущенной, не несбритой из-за спешки — осознанной и такой подходящей ему, чтобы кто-то сел на неё, уперевшись руками в спинку кровати, выгнулся, напоровшись на выскользнувший из-за открытых губ язык, и застонал, не стесняясь, в голос, тут же получив грубый шлепок по оттопыренной заднице, ведь «не смей заканчивать раньше времени». Боже, боже, боже. Антон трясет головой, отчаянно заливаясь краской прямо перед лицом, управляющим с этих пор их, по-ласковому сказать, гадюшником. Темная бровь вскидывается, но Антон не собирается выставлять себя посмешищем в такой ответственный момент, поэтому вспотевшая — конечно же, от волнения — задница подскакивает с офисного кресла, а дрожащая ладонь тянется навстречу чужой — крупной, горячей, уверенной. Такую бы на ночь, на… Губы тянутся в нервной улыбке, наверняка слишком широкой для просто рабочего знакомства. — Добро пожаловать, Арсений… — Сергеевич, — подсказывает хриплый, рычащий, по-настоящему мужской, альфий голос, и ноги готовы подкоситься в эту же секунду, упав на колени, на которых наверняка останутся синющие синяки, после… — Арсений Сергеевич, — мурлычет идеально ровный голос, аккуратно сжимая чужие пальцы, пока глаза… Господи, какие же у него глаза… Чернющие. Хотя Антон отчетливо видит голубую радужку с крапинками насыщенного синего, они горят беспробудной тьмой, в которой заблудится не только красная шапочка, но и любитель особенно жёсткого… Кхм, общения. — Надеюсь, вы хороший босс и не заставляете секретарш бегать каждые пять минут за новым кофе? — Посмотрим, — глубоко, но не задумываясь, и Антон готов вопить от ужаса и сладкого предвкушения: влажные фантазии с ним теперь навсегда, вместе с этим словом и… ним. Арсений Сергеевич быстро обустраивается на новом месте, знакомится в тот же день почти со всеми сотрудниками, хотя их здесь около ста пятидесяти, не считая стажеров, выносит весь хлам из кабинета бывшего начальника и, главное, сдирает эту отвратительную сальную табличку «Тамара Игоревна — начальник К.О.В.Ш». Омеги от него в восторге, альфы — пятьдесят на пятьдесят, но какая Антону к черту разница, когда это ходячее воплощение самого темного принца из диснеевской сказки подходит к его столу по двадцать раз на дню, спрашивая то насчёт степлера, то золотого колечка, висящего на открытой шее секретаря. Если вы еще не поняли, секретарь здесь один, и имя его занесено в золотой список золотых сотрудников с этого же дня — дня, который меняет все к чертовой матери в жизни Антона. *** — Антон, у нас есть бумага? — Антон, где я могу найти Андрея из бухгалтерии? — Антон, принесите-ка мне бумаги за двадцать третий год. И чай, пожалуйста, без сахара. Чуть что — так сразу Антон, Антон, Антон… Ему это льстит, конечно, не каждый день три недели назад он мог похвастаться вниманием такого альфы, но банальные рабочие просьбы выбешивают его до трясущейся под столом ноги. Кстати, побритой ноги, намазанной самым вкусным (на запах, конечно) кремушком. После появления за прозрачным стеклом Арсения Сергеевича офис знатно преобразился: юбочки, блузочки, каблучки и макияж сочной ягодки, сорванной только что с грядки, появился почти на каждом лице каждой уважающей себя омеги, до этого смиренно опускающей голову на оскорбления Тамары-я-воняю-старой-бабкой в роде «Ты на работу приперлась или на трассу?! Ты чем заниматься пришла сюда?!» И конечно Антон не является исключением. Запахи в их офисе, как и во многих других, все еще строго настрого запрещены, поэтому, к сожалению, от подавителей, сушащих молодую красивую кожу, омега не отказывается, зато позволяет себе теперь задержаться на минутку-две в уборной, поправляя слой прозрачного блеска на пухлых губах. Приталенная черная рубашка, белые брюки, подчеркивающие плавные изгибы и неплохие формы, чёрные лодочки на малюсеньком каблуке и кожаный рюкзачок. Сегодня на элегантном, аля богатом. Леся назвала его именно таким. Собственно, не одна она так считает. Чужие взгляды липнут ниже поясницы, девчонки одобряющее свистят, подбивая на модельное дефиле, и Антон не противится. Крутится, смеется, ходит взад-вперёд, принимая разные позы, купаясь в гуле оживившихся одноработников, и чувствует себя настоящей поп-моделью, пока отбивается от наигранно протянутых телефонов с номерками и сердечек из глаз альф из отдела маркетинга. Взгляд плывет вверх, и Антон замирает, напоровшись на них. Черти, бесята, непробиваемая тьма — желание и похоть, симпатия и интерес, огонь и жар внутри, взрыв в груди и внизу живота. Он хочет его. Хочет со стопроцентной уверенностью. Антон этот взгляд не спутает ни с чем. Ноги, ватные то ли от долгих дефиле, то ли чужого жадного взгляда, вышагивают по лестнице вверх, одновременно к рабочему месту и одновременно катализатору жара там, внизу. Он смотрит, раздевает, делает, все, что захочет, с его телом в голове, но ни на йоту не сдвигается с места. Сладость разливается внутри, желание наброситься разрывает в клочья. Но Антон упрямо держит расстояние, не доходит, улыбается ослепительно, оголяя ямочки на щеках, и паркуется у своего заваленного бумагами, разноцветными стикерами и канцелярией стола. Не шагнет первым Он всегда за чёрных Но руку протянет и пожмет Только бы Он дал понять, что свою уже держит навесу — Антон, хочу устроить корпоратив. Вы мне поможете? И руки сжимаются, крепко, до боли. До официального начала игры. Первый ход за белыми. *** Колокольчик приветливо звенит, впуская в кофейню новых посетителей. Антон завороженно оглядывается по сторонам, не веря своим глазам даже в очках, пока Арсений Сергеевич, пользуясь заминкой, просит для них столик и под тихое хихиканье официантки за руку тащит вглубь зала, галантно усаживая на деревянный стульчик, отодвинутый им же. — Рад, что тебе понравилось, — довольно шепчет он, встав за спиной и наклонившись к самому уху, что тут же обдает жаром от горячего дыхания альфы. Он садится напротив, не сводя взгляда с его распахнутых в немом восторге глаз. — Это… Это… — Да. Потолок, выкрашенный в чёрный, буквально усыпан деревянными лодками, покрытыми смолой. Под ним струится гирлянда крупными желтыми фонариками, уходя в белые кирпичные стены зелеными лианами, что врастают в горшки с цветами на мини-балкончиках почти под потолком. Это уже вызывает восторг, сравнимый с первой увиденной бабочкой или первой смахнутой с листьев росой, но под ногами растекается голубая, небесного цвета вода, огибающая сердцевину кафе, и Антон теряет весь богатый словарный запас, так и застыв с восхищенной рожицей напротив начальника. — Как вы нашли это место? Это… Это невероятно. — Спасибо, я старался, — расплывается он в улыбке чеширского кота, — закажем что-нибудь? Я жуть как голоден. Антону хочется пошутить, что не он один и уже не одну неделю, но благорассудно прикусывает губу, захлопнув свой грязный рот и такие же мыслишки поглубже. Только вот пристальный взгляд напротив говорит о том, что не он один думает в эту сторону. Ай, какой бесстыдник Арсений Сергеевич! Выбирают быстро, Антон — цезарь и малиновый чизкейк с чёрным чаем, начальник — какую-то тухту с кучей мяса, как он выражается, «белки надо добирать», тарелку грибного супа и обычный кофе. На чек парню посмотреть не дают, злобно зыркают и приказывают уплетать, собственно, омега несильно и возражает. Зарабатывает он прилично, редко в чем себе отказывает и счет за себя может спокойно закрыть, но раз альфа хочет… Захотел бы лучше потрахаться побыстрее… То почему нет? — Так и что вы хотите на корпоративе? Кстати, в честь чего? Новый год уже давно прошёл, а в ближайшее время праздников не ожидается. — Во-первых, ты прав, никакого праздника нет, а вот повод — как раз. Я уже три недели ваш босс, а мы до сих пор так и не устроили что-то типа знакомства. — Но вы же уже всех знаете, — непонимающе хмурится омега. — Да, конечно, — как тупому ребенку кивает альфа, но, тем не менее, не злится, лучики веселья сыпятся из его глаз, — но это совсем не то, Антон. Нужна внерабочая обстановка, но в рамках офиса. Какие тематики они любят? Вроде простой вопрос, но Антон теряется. При Тамаре корпоративы были один раз в год на Новый год и те, мягко говоря, на них не были похожи. Так, пятиминутное чаепитие и дальше за работу, пока часы не отобьют 30 декабря 17:00. — Не знаю? Темные брови взлетают вверх, голубые глаза с удивлением отрываются от тарелки. — В смысле? — У нас… все разные. Сложно назвать что-то универсальное, что зайдет и Виталию Георгевичу с первого, и Светуле с третьего, а уж тем более Марине Федоровне с четвертого. — Так. Ладно. Пойдем другим путем. Два часа пролетают совсем незаметно. Они едят, обсуждают интересы каждого отдела, записывая все в маленький блокнотик Арсения Сергеевича, плавно переходят на свои интересы: фильмы, игры, книги, улицы, машины, одежда, кафе и рестораны, родители и бывшие одноклассники — язык вертится без остановки, пока альфа увлеченно слушает нелепые истории с последнего курса и заливается хриплым, бархатистым смехом, что прокатывается по рёбрам омеги мягким покрывалом. Потом говорит мужчина, и Антон чуть ли не в рот ему заглядывает, лишь бы побольше узнать о его службе в армии, об универе и старых друзьях, как начинал строиться бизнес и почему отношения с прошлой девушкой пришлось прекратить. Вечер плавно перетекает в ночь, официантка тактично указывают на табличку с расписанием работы кафе, и Антон, разочарованно прикусив язык, разрешает забрать свою посуду. Арсений накидывает на его плечи пальто, любезно доносит рюкзак до подъехавшего такси и, скользнув горящим поплывшим взглядом по ярким губам, что в ожидании замирают, усаживает в машину и прощается. Не целует. Не обнимает. Не жмет ладонь. Просто смотрит, и это гнет сильнее самых жарких поцелуев в шею. Потому что хочется. Сильно. И теперь, кажется, не только телом. *** Задумку корпоратива секретарь узнаёт на следующей неделе, и, неестественно широко улыбнувшись довольному начальнику, бежит из его кабинета как можно скорее. Это маразм, издевательство, и всего пять дней на подготовку. Каким к черту образом?! Но Арсений Сергеевич, неожиданно, не бросает всю работу на него. Дни пролетают с невообразимой скоростью, разговоры текут все легче и легче, а сильные, усыпанные венами руки становятся все ближе и ближе. В понедельник Антон роняет бумаги, как в тупом ромкоме, прямо перед начальником, на что тот вздергивает бровь и опускается на корточки, заставляя подальше гнать грязную фантазию о ногах на этих крепких плечах, пока бумажки не оказываются в руках, а он сам — за дверью. Во вторник ломается компьютер, и Арсений, оказавшись ближним, упирается открытыми руками в стол по обе стороны от омеги, ритмично поигрывая мышцами раз в пятнадцать секунд (он считал). В среду летает сам Антон и в скользких кроссовках, разнося все скопившиеся бумаги по отделам, а после, уточняя занятость работников в пятницу (всех сто пятьдесят человек, черт возьми!), во время чего летит прямо в уже родные ручки начальника, неуклюже задев край стола носком кроссовка. Четверг чуть не заканчивается травмпунктом, а пятница… Господи, вытрите эту лужу из-под его стола… Свет выключен, развешанные гирлянды и дискошары бьют яркостью в непривыкшие глаза. Музыка бьет в уши, напоминая шальные университетские дискотеки. Народ, одетый в самое разное шмотье для веселья, толпится по кучкам в разных частях первого этажа, и, поверьте, по доносящимся звукам, им совсем не скучно. Разные комнаты. Разные развлечения и конкурсы. Пятнадцать аниматоров и профессионалов своего дела развлекают народ сегодня до самого утра, пока последний счастливый не покинет территорию бешеного фаната вечеринок — Арсения Сергеевича. Антон не видит его. Опоздал. Часы, висящие в холле, показывают на тридцать семь минут больше нужного. И если с самого начала он расстраивается от мысли, что его тут вовсе нет, то через несколько бокалов дорогого шампанского, напрочь забывает, для чего вообще был весь этот парад, в котором он под прицелом жадных до изгибов тела взглядов отжигает свою фирменную тираду тела. Чёрный топ на тонких бретельках, огромный пиджак, прикрывающий четверть бёдер, на которых, обхватив талию, струятся полупрозрачные черные брюки с выделяющимся узором больших цветочков. Каблуки он быстро сменяет на обычные кроссы, привезенные с собой, а вот пиджак скидывает только через пару часов, знатно напыхтевшись с ним на танцполе, и идёт за худаком. Музыка остается позади, люди, зажигающие пузырики внутри живота, тоже, раздевалка встречает непривычной тишиной и темнотой. Голова гудит от долгих танцев, ноги подкашиваются, но Антон упрямо стоит, разделываясь с такой же упрямой пуговицей пиджака. Для кого только наряжался, если этот придурок даже не соизволил прийти на свою же вечеринку. Козёл вонючий. Толстая ткань слетает, освобождая плечи, холодок бежит по позвоночнику, будто… Будто чей-то холодный взгляд вонзается между лопаток, примагничивая, припирая к полу. Горячая ладонь неожиданно касается оголенной поясницы, одним резким движением разворачивая и впечатывая во что-то твердое и крепкое. — Какого… — Тишш, — широкая ладонь осторожно накрывает губы, затыкая, — не кричи. — Да щас блять, отпусти, придурок! — Не натанцевался ещё? — темнота не даёт разглядеть лица идиота, но Антон слышит привычную хрипотцу, рычащие нотки, мягкую усмешку, что въелась под кожу за весь месяц, и неожиданно для самого себя обмякает. — Арсений Сергеевич? — шепчет он, в неверии касаясь кончиками пальцев широких плеч, словно по ним вообще можно определить личность человека. Можно. Они едва заметно вздрагивают, напрягаясь, становясь такими каменными, как тогда, когда Антон сжимал их, оказавшись в руках начальника, и пьяная, довольная улыбка растягивается по липким от блеска губам: — Это вы. Вы пришли? — Нет, дома сижу, — безэмоционально гремит альфа, сильнее сжимая руки на талии, и Антон чувствует, как внутренности сжимаются вместе с ними, — пересматриваю сторис своих сотрудников, на которых вы виляете задницей в этих сраных прозрачных брюках перед лицом Макарова, и думаю, как хочу сначала набить ему рожу, а потом… — Потом?.. — голос предательски дрожит, ладони потеют, увлажняя голые (кстати, в чем это он?) плечи мужчины, что склоняется еще ближе, соприкасаясь грудной клеткой с его, часто вздымающейся, и с рыком выдыхает в самые губы: — А потом оказаться на его месте и как следует выпороть вас за такое поведение. — Так чего же вы ждёте? Тело кричит об опасности, о силе прижавшего альфы, красной строкой кричит бежать, не оглядываясь, но… Какой к черту побег?! Сердце разрывает грудину, но не от страха — от желания, яркого, горячего, такого долгого, что терпеть уже больше невозможно, это уже не прихоть — необходимость. И Антон слышит ответный стук сердца напротив, слышит шумное, сбившееся дыхание, ощущает под пальцами нити сжимающего все тело возбуждения, и истома ползёт по мелким волоскам на руках — не уйдет, не сбежит, не выкрутится. Не сможет. — Твоего разрешения, — снова в губы, хрипло, почти отчаянно, и Антон не выдерживает, целует, вгрызается в сухие, тонкие губы, что обхватывают его в ответ, кусая, съедая сладость карамельного блеска, снимая с них едва слышное, нетерпеливое: — Я разрешаю. И руки, дорвавшись, ползут вниз, гладя, сжимая, трогая, щипая, унося оттуда… Спина касается мягкой поверхности, перед глазами голубые, но все такие же чернющие глаза альфы, его нос кнопкой, искусанные самим омегой губы и… Господи — держите его семеро! — клыки. Длинные, острые, такие, которые хочется на шею, туда, под самый загривок, чтобы… Господи, это сумасшествие! — Ты уверен? — пальцы останавливаются у кромки нижнего белья, глаза впиваются в его, ухмылка расползается по уставшим целоваться губам: — Я был готов еще в первый день, на том же столе, в том же кабинете, с той же… А-а-а-хххх!.. — Лучше заткнись. — Я… Мххх… — Просто молчи. — Ты… — Я тоже. Хотел тебя там. Осторожно, так не смело Изучают губы тело… Изучают губы тело Осторожно, так не смело Иногда достаточно лишь пожать руку, чтобы белые сделали первый шаг. Осторожно и без спешки По доске шагают пешки… По доске шагают пешки Осторожно и без спешки Мы так хороши… («Так хороши», Свидание) *** Глаза еще закрыты, но губы, садня, уже расплываются в счастливой улыбке. Мягкие лучики солнца скользят по лицу, играясь, вынуждая щуриться. Кажется, даже оно знает, что творилось здесь, в этой спальне, на этой кровати пару часов назад… Кстати, а сколько время-то? Антон осторожно крутит головой в поисках мобильного, но находит лишь свои выкинутые в угол трусиля, топ, чужую большую майку, носки… И щеки предательски заливаются краской, пробуждая теперь не только голову, но и сжатое в чужих крепких объятиях тело. Сильные руки обнимают со спины, оплетая ногами его конечности — ловушка закрылась вчера ночью и открываться не собирается, омега надеется, никогда. Антон осторожно выползает из кровати, умудрившись не потревожить сон хозяина квартиры, и тихо, как мышка, прикрывает за собой дверь, не забыв прихватить нижнее бельё и белую, Арсеньевскую, футболку с батареи. Идет в душ, смывая остатки бурной ночи, одевается, умывается в просторной светлой ванной, где, на удивление, находит нераспакованную зубную щетку и резинку для волос, и аккуратно перемещается в гостиную, что совмещена с довольно просторной кухней. Телефон находится здесь же. 08:07. 11 пропущенных от контакта «Леся *красное сердце*» Брови удивлённо ползут вверх, задница паркуется на огромном кожаном диване. Леся *красное сердце* Ты где??? Тотошка Ты сидишь? Леся *красное сердце* Стою, готовая тебя убивать Трубку брать не учили, нет? Тотошка Извини, был занят))) У тебя что-то важное или может подождать до вечера? Леся *красное сердце* Смотря где ты, с кем и когда собираешься домой Тотошка Я предупреждал тебя сесть, так что не смей на меня потом орать Я… У… Леся *красное сердце* Господи, ну не томи!!! Тотошка У… Барабанная дробь… Арсения Сергеевича)) Леся *красное сердце* ЧЕГО *Десяток удивленных смайликов* ТЫ ЧТО У НЕГО ЗАБЫЛ Стоп Ты с НИМ вчера уехал??? Тотошка А вы прям детектив, Иванченко)) Леся *красное сердце* Господи наконец-то вы потрахались!! Торт купить что ли в честь такого события? Тотошка Ну купи) Леся *красное сердце* И что вы теперь, встречаетесь? Или он уже и предложение сделал?)))) Тотошка Не знаю, мы это пока не обсуждали Он спит все ещё, я вот на кухне сижу, завтрак думаю приготовить Леся *красное сердце* Тогда не отвлекаю)) Тотошка Люблю) Босые ноги касаются пола, холодок бежит по позвоночнику. Здесь очень красиво. Плазма на стене напротив, арка в проходе, бело-синие стены, огромный диван, разделяющий кухню и гостиную, большие окна со шторами в пол, журнальный столик, заваленный какими-то бумагами, наверняка документами из офиса. Кухня — просто мечта: барная стойка в середине, длинный кухонный гарнитур тёмно-синего цвета во всю стену, включая большой холодильник, в котором, кстати, чего только Антон не находит, окончательно теряясь в том, чего бы приготовить; зашторенное окно, и все тот же деревянный паркет без единой крошки. Он полы, что ли, каждый день моет? Монстр. Его монстр. Через полчаса запах блинчиков разносится по квартире, масло скворчит на блинной сковородке, становится жарко. Омега раздвигает длинные шторы и распахивает окно, вдыхая прохладный весенний воздух. Уже апрель, скоро май, а там и долгожданный отпуск не за горами. Руки упираются в подоконник, счастье течет по клеточкам тела. Так бы каждый день… с желанным альфой под боком, босыми ногами на холодном полу, блинчиками с самого утра и… Что это? Он никогда не рылся в чужих вещах и до сих пор считает, что это полнейший бред, но руки сами тянутся к белым раскинутым листам, глаза скользят по строчкам, и тело немеет. «Результаты анализов Попова А.С.», какие-то непонятные слова, ненужный бред, и… Мёд. Нет. Нет, нет, нет. Такое бывает только в кино, но… Аллергия. Смертельно опасно. Не употреблять в пищу, избегать запаха, принимать таблетки два раз в день утром и вечером, пройти… Глаза застилает пелена, бумаги вылетают из рук. Горло царапает противный ком, но Антон закусывает губу до крови и дожаривает блинчики, ставит тарелку на стол, трясущимися руками царапает на салфетке «С добрым утром, завтрак на столе, срочно уехал домой, извини», натягивает одежду и вылетает из квартиры с четким пониманием: еще секунда в этом доме, и он грохнется в обморок. *** — Я так не могу, Лесь. Я же убью его! — Антон… — Нет-нет-нет, даже не начинай, я своего решения не изменю. Поэтому, прошу, молчи. Хотя бы несколько дней. Дай мне время сменить адрес, офис. — Может, хотя бы увольняться не будешь? — Нет. Я не смогу каждый раз смотреть на него и понимать, что один срыв, ещё одна ночь и… Прости, я не могу. — Я понимаю, Тось. Иди ко мне? — ласковые руки подруги обхватывают вихрастую макушку, мягкие поглаживания словно утихомиривают разрывающуюся черепную коробку. — Вот так, все будет хорошо. Куда пойдешь, когда уволишься? — Папа давно зовет меня к себе, думаю, не откажет. Ты, главное… — Я помню. Не беспокойся за это. — Спасибо. Ты не представляешь, как я тебя люблю… — Я тоже себя люблю, Тось, но знаешь, мне кажется, что один человек заставляет тебя чувствовать совсем другую любовь, не такую. Ты не думал… — гортанный стон слетает с губ, глаза уже в который раз за день наполняются соленой влагой. — Ну, хватит уже, пожалуйста. У меня нет другого выбора, а он… Я не буду заставлять его травить свой организм таблетками ради… чего? Недолгой интрижки? Двухнедельного забытия? Временного перепиха? И вот не надо на меня смотреть, как на идиота, не я так придумал — сама судьба отвела. А раз сама судьба… — Глупый, глупый Тотошка. Поесть у тебя хоть есть что-нибудь? — Пицца вчерашняя есть, холодная правда, но можно в духовку кинуть и норм. Будешь? — Валяй. Я пока пойду Максу наберу, скажу, чтоб сегодня дома не ждал. — Лесь… — Ну, вот только слез нам тут не хватало! Я тоже себя люблю! И тебя, тебя тоже, Тотоша! Губы трогает печальная улыбка, сердце тоскливо сжимается. По-другому нельзя. Нельзя. 8 пропущенных звонков от контакта «Горячий начальник» 14 непрочитанных сообщений Прости… Прости, что я в тебя влюблен… (Gera Amen, «Я влюблён») *** Телефон оживает, палец смахивает зеленую кнопку. — Он только что ушёл на четвертый, можешь заходить. Голос серьезный, осуждающий весь его план, но у Антона нет другого выхода. Подбить Лесю на эту авантюру стоило трех шоколадок, двух пепперони и триста слезливых умаливаний, и пока она не передумала, надо действовать. Ребята приветливо улыбаются, обнимают за плечи, жмут руку, спрашивают, куда пропал, а Антон лишь улыбается широко, отмалчивается и походкой гепарда бежит к пустому кабинету начальника. Дверь открыта, ручка опускается, легко поддаваясь, и его встречает привычный длинный стол для переговоров, пара кресел, диванчик, огромный шкаф с кипой бумаг и просторный балкончик, завешанный шторами. Руки потряхивает — все-таки не каждый день врывается в кабинет начальника, бумага скользит в потных ладошках, но омега и это продумал: файл быстро соскальзывает, падая в стопку таких же, заявление ложится ровно посередине рабочего места. Ну, вот и всё. Конец их недолгой, но такой сладкой, бурлящей вены истории. Папа, конечно, злился, что он ему так неожиданно на голову упал, но побухчал и успокоился. Олеся протестовала увольнению, аргументируя все скучными обедами без него, но побухчала и успокоилась. Арсений Сергеевич… Тяжелый вздох срывается с губ. Да что с ним станется, покипит да успокоится. А, может, даже и переживать не станет, так, погрустит по единоразовому перепиху да найдет кого другого, не такого… умопомрачительно убийственного. — Придурок, — тихо смеётся он, вытирая пальцами заслезившиеся глаза. — Кто придурок? — раздаётся угрожающий хриплый голос прямо над ухом, и Антон испуганно подпрыгивает на месте, врезаясь бедрами в острый край стола и чертыхаясь на все здание офиса, пока сильные руки хватают поперёк живота и разворачивают к себе лицом, усаживая задницей на этот самый стол. Тьма перехватывает взгляд, улыбка слетает. — Ну? Кто здесь придурок? Я, ты? Омега супится, пытаясь вырваться, но руки сжимаются сильнее, и колено, раздвинув ноги в разные стороны, паркуется в середине, ясно давая понять: бежать не выйдет. — Я. Отпусти. — Один раз уже отпустил, и что из этого вышло? — Послушай, Арсений… Да, нам было классно вместе, та ночь была незабываема, но… Но я не создан для отношений. Я хочу свободы и не хочу ответственности. Понимаешь? Я не смогу дать тебе свадьбы, семьи, детей, да я вообще бесплоден! — Ври да не завирайся, — строго обрывает альфа, и зеленые глаза растерянно поднимают взгляд в синие. Шторм. Буря. Гроза. Да что с тобой не так?.. почему не веришь?.. — Что это? — кивает он на лист позади парня, но тот лишь раскрывает рот, когда он уже оказывается в руке начальника. — Серьезно? Увольняешься? И почему же? — Арсений, я же… — Тебе срать на меня и поэтому увольняешься из места, где проработал больше трех лет? — Но я… — Хватит уже этого цирка, — бумага рвётся, и он раскидывает ее огрызки позади себя, чтобы в следующую секунду упереться руками в столешницу в сантиметрах от бёдер и наклониться так низко, так близко, что горячее дыхание оседает на дрожащих в растерянности губах. Антон боится. И Арсений Сергеевич видит, смакует, впитывает в себя, чтобы, насладившись, рассыпаться в громком смехе: — Плохой из тебя актер, Тотошка. Классный комбинезончик, кстати, носи почаще. Антон рассеянно кивает, не зная, куда себя деть: что сказать, что спросить, что… Что вообще происходит? — Олеся мне всё рассказала. — Да я же просил!.. — И скажи ей за это спасибо, детектив недоделанный. Нет у меня аллергии на мёд. Да вообще ни на что нет. — Но анализы… — Это не мои анализы, а моего брата. Он попросил оставить их у меня, чтобы не тащить в общагу, как видишь, наши одинаковые инициалы не сыграли нам на руку. — То есть ты не умрешь от моего запаха? — Он, не спорю, умопомрачителен, — смеётся альфа, обнажая ямочку на небритой щеке, — и я не представляю, как буду держаться во время течки, если ты и в обычное время так сильно пахнешь, но умирать я от него точно не собираюсь. Он думает о совместной течке?.. Идиотская улыбка растягивается на губах, что так и жжёт в желании прикоснуться к чужим, но осознание резко бьет топором по голове. — Стой, подожди, ты что, чувствуешь мой запах? — Тогда, в пятницу, было уже поздно, действие подавителей закончилось, да и утром я проснулся только от того, что твой запах пропал из кровати. Собственно, как и ты из квартиры. — Господи, Арсений, я такой идиот… — Ну-ну, тише. Слёз нам здесь точно не надо. — Арсений, я… Я не думал, что… — ладони аккуратно ложатся на колючие щёки, притягивая ближе, лбом в лоб, — прости меня, ладно? Я больше так не буду, честно-честно. Я сразу же приду к тебе и спрошу у тебя, а не буду… — Блинчики были очень вкусные, приготовишь ещё? — Да, да, конечно, все, что угодно! — У меня и мука дома есть, какой у тебя нет. Придётся, видимо, ко мне ехать... До скольки сегодня работаешь? — Я ещё не работаю… — Как это? — наигранно, скорчив милую рожицу, — А это что, разве не твои бумаги? И, кстати, я тут подумал… Может, ещё один корпоратив устроим? Новая партия? Чистый лист? Он готов сыграть в этот раз хоть за белых, ведь знает — рука уже протянута и крепко сжата чужой шершавой.