Six/seven

Весеннее солнце врывалось в окна общежития так, будто само хотело стать частью их нового камбэка. Оно ложилось золотыми прямоугольниками на пол коридора, заставляя пылинки танцевать в воздухе, и пробивалось сквозь неплотно зашторенные окна комнаты, которую делили Хён и Хару. Весна в Сеуле в этом году пришла рано. За окнами уже вовсю чирикали птицы, а на подоконнике в пластиковом стаканчике чахло какое-то растение, которое Хару пообещал поливать, но, кажется, забыл об этом сразу же, как поставил. Хён поглядел на него с лёгкой жалостью, но рука не поднялась взять лейку — сборы отвлекали. Сегодня он наконец-то поедет к родителям. В Кванджу — они недавно переехали ближе к бабушке, и Хён обещал помочь разобрать старые коробки. Три дня без расписаний, без камер, без вечно гудящего телефона менеджера. Три дня тишины. Он ждал этого, как глотка свежего воздуха. Умути, как всегда, с утра сидел в гостиной с ноутбуком. Слышно было, как он тихо, будто сам с собой, проговаривает какие-то тайминги, иногда стучит пальцами по столу, что-то правя в расписании. Камбэк приближался, и он, как продюсер и лидер, тянул на себе тонны организационных задач. Даже сейчас, в выходной, его пальцы летали по клавиатуре, а на лбу залегла привычная сосредоточенная складка. Хён стоял перед открытым шкафом в своей комнате, в котором висело две одинаковые вешалки с разными свитерами. Хару сидел на кровати, поджав под себя ноги, и листал ленту в телефоне, но краем глаза следил за мучениями друга. — Серый или синий? — Хён поднял одну вешалку, потом другую, так и держа их в разных руках, поочерёдно поднимая. — Серый. Синий тебя старит, — лениво бросил Хару, не отрываясь от экрана. — Да пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Хён. В этот момент в проёме двери показался Руи. Он шёл на кухню за водой, но замер, увидев эту картину: Хён с двумя вешалками в руках, поднимающий то одну, то другую, словно взвешивающий невидимые гири. Глаза Руи загорелись. Он вскинул обе руки, сложив пальцы в знакомый жест — раскрытые ладони, направленные вверх, и быстро шевельнул ими вверх-вниз, будто отсчитывая что-то невидимое. — Six-seven! — выпалил он шёпотом, но достаточно громко, чтобы Хару поднял голову. Хару глянул на Хёна, на вешалки, на Руи — и его лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. Он тут же сложил ладони и, хихикая, ответил тем же жестом, даже слегка поклонившись в такт. — Six-seven! — уже громче повторил он, и оба залились смехом, синхронно продолжая трясти руками. Хен замер, переводя потерянный взгляд с одного на другого. Его руки с вешалками так и застыли в воздухе. Он медленно опустил их, развернулся к друзьям всем корпусом и выдохнул с таким видом, будто прожил с ними лет сто, а не чуть больше года. — Вы меня заебали, — сказал он ровно, без тени злости, но с той степенью усталости, которая возникает только после сотого повторения одной и той же шутки. Смех не прекратился. Руи уже согнулся пополам, держась за косяк, а Хару откинулся на кровати, зажимая рот ладонью, но плечи его тряслись. И тут в коридоре послышались шаги. Умути вышел из гостиной, сжимая в руке телефон, и остановился, наблюдая за этой картиной. Его лицо сохраняло выражение лёгкой усталости, но в уголках губ уже дрожала надменная усмешка. Он покачал головой, потом подошёл к Руи, который так и стоял, прислонившись к дверному косяку, и, не говоря ни слова, обнял его за талию, притянув к себе. Руи дёрнулся — не от испуга, а от неожиданности. На секунду его смех оборвался, и он замер, чувствуя твёрдую ладонь Умути на своей пояснице. Тепло, короткое, мимолётное. Руи не успел даже насладиться — Умути уже убрал руку и шагнул в комнату, оставив после себя сладкий запах парфюма и сбитое дыхание. — Опять? — спросил Умути, глядя на вешалки в руках Хёна, и в его голосе смешались усталость и отческая снисходительность. — Дааа, — протянул Хен, закатывая глаза, и махнул вешалкой в сторону Руи, который уже пришёл в себя и снова улыбался. — Они из любого движения делают это своё… — он не договорил, только махнул рукой. Хару засмеялся сильнее, а Руи, всё ещё держась за косяк, довольно хмыкнул. Умути проигнорировал их, подошёл к шкафу Хёна и бегло оглядел висящие вещи. Его пальцы скользнули по плечикам, остановились на одной из кофт — мягкой, тёмно-оливковой, которую Хён надевал редко, но она всегда сидела на нём идеально. — Эту возьми, — сказал Умути, снимая кофту и протягивая Хёну. — Она больше всего подходит. И не забудь про влог. Хён принял кофту, удивлённо приподняв бровь: Умути помнил даже про влог, который тот обещал менеджеру месяц назад. — Ты прям как мама, — буркнул Хён, но кофту взял и кинул в открытый рюкзак. — Кто-то же должен, — спокойно ответил Умути, уже направляясь к выходу из комнаты. На пороге он задержался, окинул взглядом Хару, который всё ещё хихикал, и Руи, который теперь нависал над ним, и покачал головой. — Собирайся быстрее, такси через двадцать минут. Хён покосился на парочку на кровати. Руи теперь просто сидел рядом с Хару, что-то показывая в телефоне. Хару слушал, наклонив голову, а потом вдруг резко выкинул вверх обе ладони снова: — Six-seven! Руи заржал, толкнул его в плечо, и они оба покатились по кровати, чуть не скинув на пол стопку Хёновых футболок. — Вы реально бесите, — сказал Хён, собирая вещи, но без прежней досады. Умути стоял, прислонившись к косяку, и смотрел в телефон, но по тому, как его плечи чуть опустились, а бровь дрогнула, было ясно, что он всё слышал. — Сначала было мило, — произнёс он, даже не поднимая глаз от экрана. — А теперь вы и правда как дети. Голос звучал ровно, с лёгкой отстранённостью, но кончики его пальцев чуть сжали корпус телефона. Он так и не оторвал взгляда от экрана, делая вид, что занят чем-то важным, но в комнате на секунду повисла тишина. Руи, растрёпанный, приподнялся на локтях, глядя на Умути с хитринкой: — Вам просто завидно, что у вас так не получается. — Мне не завидно, мне страшно, — парировал Хён, застёгивая молнию на рюкзаке. — Я уезжаю на три дня, и что вы тут без меня устроите — даже думать не хочу. Умути наконец поднял глаза. Коротко взглянул на Руи, потом на Хару, который всё ещё лежал на спине с блаженной улыбкой, и усмехнулся уголком рта, но промолчал. — Не переживай, — подал голос Хару, глядя в потолок. — Мы Умути развлечём. Он у нас такой серьёзный, надо его расшевелить. — Только не этим вашим… — Хён махнул рукой, изображая жест. — Он и так уже закатывает глаза, когда вы начинаете. — А ему это к лицу, — мечтательно протянул Руи, и Хару тут же фыркнул, толкнув его. Умути молча закатил глаза — прямо сейчас, специально медленно, чтобы все видели. И вышел из проёма, бросив через плечо: — Поторопись, Хён. Блондин перекинул рюкзак, проверил паспорт с зарядкой и вышел в коридор. Руи и Хару, переглянувшись, соскочили с кровати и потянулись за ним. Умути уже стоял у входной двери, придерживая её, и смотрел в телефон. Тёплый свет падал на его профиль, делая черты резче, а тени под глазами — заметнее. Хён вдруг подумал, что Умути выглядит уставшим больше обычного. Они встретились взглядами, и Умути убрал телефон в карман. — Всё взял? — Да, — Хён подошёл ближе, и Умути первым шагнул навстречу, обнимая коротко, но крепко, хлопнув по лопаткам. — Не скучай, — сказал Хён в плечо Умути, и тот тихо хмыкнул. — Ох, оставляю тебя несчастного на этих придурков, — Хён отстранился, но руку с плеча Умути не убрал, глядя ему в глаза с притворной серьёзностью. — Если что — пиши, звони. Умути усмехнулся, мягко освобождаясь от его хватки: — Ой, не говори. Как в дурдоме. Он шагнул назад, пропуская Хёна к выходу, но не успел тот переступить порог, как к ним метнулись двое. Руи и Хару, синхронно, будто репетировали, налетели на Хёна с двух сторон, обхватив его за талию и плечи. Руи уткнулся лбом в его шею, а Хару — в спину, и оба замерли, не желая отпускать. Хён издал страдальческий стон, но его руки сами поднялись, чтобы приобнять их снисходительно, но тепло. — Всё, всё, — улыбаясь, пробормотал он, похлопывая Руи по спине и прижимая Хару локтем. — Мне пора. Всем пока. Семья, — добавил он, поднимая глаза на Умути. Тот стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на эту кучу-малу с выражением, в котором смешались усталость, нежность и что-то ещё — то, что Хён не стал разбирать. — Пока, — сказал Умути и поднял руку в прощальном жесте. Хён отцепил от себя Руи и Хару, перешагнул порог, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В прихожей стало тихо. Руи и Хару, отпустив Хёна, остались стоять, глядя на закрытую дверь. Руи повернулся к Умути, улыбнувшись той улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он задумывал что-то не совсем безобидное. — Итак, — сказал он, подходя ближе. — Остались мы втроём. Умути вздохнул, потер переносицу и пошёл обратно к ноутбуку. — Идите завтракайте. Я работать. Хару переглянулся с Руи. Тот едва заметно кивнул. Весеннее солнце продолжало заливать коридор, и в его свете двое, оставшиеся в прихожей, синхронно сложили руки в знакомый жест. Но Умути уже скрылся в гостиной и не видел. Руи потянулся, сцепив руки над головой, и посмотрел на Хару. — Я потом позавтракаю, — сказал он, поправляя сбившийся рукав худи. — Сначала утренний уход. А то кожа совсем дуреет. Хару кивнул, не особо вслушиваясь. Его взгляд уже скользнул в сторону кухни. Мысль сформировалась сама собой: Умути снова не ел с утра, только пил чёрный кофе, и сейчас, можно сделать что-то более существенное. Не ради благодарности. Просто чтобы он хоть немного расслабился. Руи скрылся в ванной, а Хару прошёл на кухню. Здесь пахло кофе и сушёными водорослями — утренние запахи общежития, уже ставшие привычными. Он достал из холодильника свежие овощи, хлеб, масло. Двигался быстро, но аккуратно: нарезал помидоры ломтиками, выложил на тарелку несколько кусочков нежного сыра, поджарил тосты. Чай заварил зелёный с жасмином, — тот, который Умути пил, когда хотел успокоиться. Поднос выбрал самый большой, чтобы всё поместилось красиво. Расставил, поправил салфетку, придирчиво осмотрел. Выглядело почти как в кафе. Хару довольно выдохнул и понёс поднос в гостиную. Умути сидел на диване, поджав под себя ногу, ноутбук стоял на низком столике, экран пестрел какими-то таблицами. Хару поставил поднос рядом с клавиатурой, специально так, чтобы Умути даже тянуться не пришлось. Тот поднял глаза, мельком глянул на тарелку, потом на Хару. — Это тебе, — сказал Хару, обходя диван сзади. — Ты с утра ничего не ел. Он не стал ждать ответа. Наклонился, положив руки на спинку дивана по обе стороны от Умути, и приблизил губы к его уху. Вдохнул запах парфюма, смешанный с кофейной горечью, и выдохнул тёплым воздухом прямо за ушной раковиной: — Ты так много работаешь… Тебе надо расслабляться иногда. И, не дожидаясь реакции, скользнул губами по шее — легчайшее касание, почти намёк на поцелуй. Умути сжался всем телом, как пружина. Плечи поднялись, голова резко наклонилась вбок, пряча уязвимую шею, и он всем корпусом придвинулся к краю стола, освобождаясь от нависающей фигуры. — Ммм… — устало мыча, он потёр своё плечо. — Хару, я занят. Правда. Голос звучал не зло, даже мягко, но в нём сквозила та глухая усталость, которая не оставляет места для игр. Хару замер, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Он хотел отстраниться, уйти на кухню, сделать вид, что ничего и не было, — но в этот момент Умути чуть повернул голову, и уголки его губ дрогнули в тёплой, почти ласковой улыбке. Он потянулся к Хару — сам, первый раз за утро — и коснулся губами его щеки. Поцелуй был коротким, невесомым, но небрежным настолько, что у Хару перехватило дыхание. — Спасибо за завтрак, лисёнок, — тихо сказал Умути, и в голосе проскользнула знакомая насмешливая нотка, та самая, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли провалиться сквозь землю. — Не дуйся. Хару почувствовал, как кровь приливает к щекам. Тепло от поцелуя ещё не остыло, а внутри уже разгоралась надежда — может, сейчас, может, он позволит чуть больше, может, этот день будет не таким, как всегда. Он не удержался. Сделал движение навстречу, чуть повернул голову, подставляя губы — не к щеке, а туда, куда хотел на самом деле. Потянулся за нормальным поцелуем, настоящим, тем, что мог бы длиться дольше одной секунды. Умути дёрнулся, как от удара. Голова откинулась назад, он резко отвернулся к ноутбуку, и его пальцы уже застучали по клавиатуре, набирая что-то бессмысленно-быстрое, лишь бы не смотреть на Хару. — Не отвлекай, пожалуйста, — сказал он ровно, и это прозвучало почти сухо. Хару выпрямился. Стоял за спиной Умути ещё несколько секунд, смотря на его напряжённую спину, на затылок с аккуратно уложенными волосами. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Ладно, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Работай. Хару не ушёл далеко. Он опустился в кресло у окна, поджав под себя ноги, и уставился в одну точку на стене. Поднос с бутербродами так и стоял нетронутым рядом с ноутбуком Умути. Чай остыл, и на поверхности зелёной жидкости застыла тонкая плёнка. Хару смотрел на неё, но не видел. Перед глазами всё ещё стояло то, как Умути дёрнулся от его поцелуя, как резко отвернулся к экрану, как пальцы застучали по клавишам — быстро, нервно, будто он спасался от него. «Не отвлекай, пожалуйста». Хару обхватил себя руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой, бессильной злости. Он не понимал. Раньше Умути позволял больше. Раньше он сам иногда искал его взгляд, сам останавливался рядом чуть дольше, чем нужно. А теперь? Теперь он целует в щёку, как ребёнка, и отворачивается, будто Хару — назойливая муха. Хару стался сидеть в кресле, надеясь... на что? Что Умути поднимет голову, заметит его, скажет что-то тёплое? Что хотя бы посмотрит не сквозь, а на него? Умути не поднимал головы. Экран ноутбука светился ровным белым светом, отражаясь в его зрачках, и он что-то печатал, не отрываясь. Хару сжал пальцы на плечах сильнее и заставил себя отвернуться к окну. За стеклом всё так же светило яркое солнце, по карнизу прыгал воробей, и жизнь шла своим чередом, не замечая, что у него внутри только что что-то сломалось. В ванной Руи стоял перед зеркалом и делал утренний уход, но его мысли были далеко. Он знал, что Умути уже в гостиной, знал, что Хару наверняка крутится рядом, и внутри закипала глухая ревность. Он не мог объяснить её причину — ведь ничего такого не происходило. Просто иногда, мельком, он замечал, как Умути обнимает Хару — легко, по-дружески, но в этом жесте было что-то тёплое, своё, недоступное ему. Или как Хару смеётся над чем-то, что сказал Умути, и тот в ответ улыбается — не той усталой, дежурной улыбкой, а настоящей, живой. Руи хотел бы оказаться на месте Хару. Хотел бы, чтобы Умути так же сжимал его плечо, заправлял прядь волос, смотрел на него с той же лёгкостью. Но вместо этого он чувствовал себя чужим, стоящим в стороне наблюдателем. И эта мысль — что у них есть что-то, чего нет у него, — разъедала изнутри, заставляя кровь закипать при каждом их совместном появлении. Он смотрел на своё отражение внимательнее обычного. Не просто чтобы освежить лицо, а чтобы — да, чёрт возьми — чтобы нравиться. Чтобы, если Умути всё-таки посмотрит, он увидел не просто друга, а кого-то, кого трудно отпустить. Руи достал из косметички тинт для губ и век — прозрачный, ягодный оттенок, который ложился ровно и не оставлял следов на подушках. Он нанёс его на губы, аккуратно растушевал подушечками пальцев, добавил чуть-чуть на скулы — для естественного румянца, будто только что с пробежки. Потом взял гигиеническую помаду с маслом ши, чтобы губы были мягкими, влажными, манящими. Сыворотка для роста ресниц легла на корни тонким слоем — эффект будет не сразу, но она делала ресницы визуально чуть темнее и гуще уже через пару минут. Руи моргнул, проверяя, и остался доволен. Самое важное — глаза. Он достал водостойкий лайнер, тот самый, который ложился как вторая кожа и не требовал смывания. По текстуре он напоминал тинт: въедался в кожу, держался сутки, но не оставлял чётких границ, не осыпался и не размазывался. Руи провёл тонкую линию у корней ресниц, чуть вытянув уголок, — получилась мягкая, естественная стрелка, почти незаметная, но делающая взгляд глубоким и томным. Он отступил на шаг, оценивая результат. Кожа сияла — спасибо увлажняющему крему, который он вбил лёгкими похлопываниями. Ни тонального, ни пудры, ничего, что могло бы оставить следы на чужой футболке или подушке. Всё, что он нанёс, либо впиталось, либо держалось мембраной, не отпечатываясь. «На случай, если вдруг», — подумал Руи, и эта мысль обожгла щёки. Он быстро вышел из ванной, прошёл в свою комнату — ту, которую делил с Умути. Дверь была открыта, и он встал перед шкафом, перебирая вешалки. «Что же надеть? Что-то, что не выглядит как "я стараюсь", но при этом подчёркивает плечи и талию» Он снял футболку, в которой ходил с утра, и остался в одних домашних штанах, разглядывая своё отражение в зеркальной дверце шкафа. Грудные мышцы, плечи — всё это Умути когда-то целовал, прижимался, шептал на ухо: «Ты только мой». Руи провёл пальцами по ключице, вспоминая, и внутри сладко заныло. Он уже потянулся за новой майкой, когда услышал шаги. Умути вошёл в комнату, не поднимая глаз от телефона. Он двигался быстро, будто спасался от чего-то — или кого-то. Руи замер, так и оставшись с голым торсом, и молча смотрел, как тот пересекает комнату, не замечая его. — Представляешь, — сказал Умути, всё ещё уткнувшись в экран, — Мы очень вирусимся в тиктоке. Новое видео за пару дней уже набрало больше двух… трёх лямов просмотров. Он остановился у своей тумбочки, что-то ища взглядом, и только тогда поднял голову, встречаясь глазами с Руи. Руи не отвёл взгляд. Он сделал шаг навстречу, наклоняясь, будто хочет заглянуть в телефон Умути, но на самом деле сокращая расстояние. Их плечи почти соприкоснулись. — Ухты, — протянул Руи, глядя на экран, но тут же перевёл взгляд на лицо Умути. — Ну, это и не удивительно. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у него самого перехватывало дыхание, когда он видел её в зеркале. Мягкой, чуть ленивой, с хитринкой в прищуре. От такой улыбки хотелось улыбнуться в ответ, в горле пересыхало, а сердце начинало биться чаще. — Мы же такая красивая пара, — сказал он тихо, почти шёпотом, и кончиками пальцев взял телефон из рук Умути. Умути не сопротивлялся. Телефон перекочевал в карман домашних штанов Руи, а сам брюнет положил ладони на плечи Умути, чувствуя под пальцами напряжение, которое так и не отпускало продюсера даже в выходной день. — Лидер хочет массаж? — Руи наклонился к самому уху, шепча так, чтобы голос вибрировал. Его пальцы мяли мышцы через тонкую ткань футболки. — А то такой напряжённый… Умути выдохнул. Руи почувствовал, как под его ладонями плечи чуть опустились, и внутри всё заликовало — сейчас, сейчас он позволит, сейчас… Умути поднял руку и положил её на талию Руи. Тёплая ладонь скользнула по голой коже, и Руи замер, чувствуя, как мурашки бегут по позвоночнику. Они соприкоснулись носами, дыхание смешалось, и Руи закрыл глаза, зарываясь пальцами в волосы Умути. «Сейчас. Сейчас.» Но вместо губ на его рот лёг большой палец. Твёрдый, сухой, он надавил на нижнюю губу, не давая приблизиться. Руи открыл глаза. Умути смотрел на него — в упор, и в его взгляде было что-то, от чего сердце пропустило удар. Желание, но под контролем. — Знаю я, чем твои массажи заканчиваются, — сказал Умути тихо, почти ласково, но это обожгло хуже любого отказа. Руи не сдавался. Он чуть приоткрыл рот и провёл языком по подушечке пальца — медленно, влажно, глядя в глаза. Язык скользнул по коже и облизал, дразня. Умути шумно выдохнул. Руи почувствовал, как пальцы на его талии сжались, как ладонь опустилась ниже, к поясу домашних штанов, и скользнула вниз, сжимая ягодицу. Сердце забилось где-то в горле, и Руи уже потянулся к губам Умути, но тот замер, улыбнувшись уголком рта. — Нет, — выдохнул Умути, и в этом «нет» не было категоричности, скорее — сожаление. Он убрал руку, вытащил из кармана Руи свой телефон и сделал шаг назад. — Хару услышит. Руи смотрел, как Умути отступает, как его лицо снова становится серьёзным, а взгляд уходит в экран. Как он делает вид, что читает что-то важное, хотя только что его рука была на ягодице Руи. — Не сегодня, — добавил Умути уже совсем деловым тоном, и это было похоже на пощёчину. Руи закрыл глаза. Внутри всё кипело — от обиды, от унижения, от того, что его снова отшили, снова нашли отговорку. — Боже, — сказал он, срываясь на фальцет. — Раньше тебя это не волновало! Он развернулся к шкафу, схватил первую попавшуюся футболку, натянул через голову, даже не глядя, какая она. На плечах сидела плохо, но какая разница? Не глядя на Умути, он вышел из комнаты и с силой хлопнул дверью, так, что звякнули стеклянные баночки на тумбе. В коридоре он на секунду замер, прижимаясь лбом к стене, чтобы унять дрожь в руках. Грудь ходила ходуном от злости и горечи, смешанных в комок, который невозможно проглотить. Руи выпрямился, одёрнул наспех натянутую футболку и почти бесшумно скользнул в комнату напротив — ту, где жили Хён и Хару. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Хару лежал на своей кровати, раскинув руки и ноги в стороны, словно пытался занять собой всё свободное пространство. Взгляд его был устремлён в потолок, и выражение лица — тоскливое, отстранённое — говорило о том, что его мысли витают далеко. Услышав шаги, он лениво повернул голову, и его бровь приподнялась в немом вопросе. Руи не стал ходить вокруг да около. Он подошёл к кровати Хёна, которая сейчас пустовала, и тяжело опустился на край, сложив руки на коленях. — Жизнь отстой, — выдохнул он, и в его голосе звучала такая обречённость, что Хару не выдержал и хихикнул. — Согласен, — подхватил он, и они оба, не сговариваясь, рассмеялись. Смех вышел нервным, но он разрядил напряжение, повисшее в комнате. Руи повернулся к Хару, стараясь придать лицу непринуждённое выражение. — Слушай, мне срочно нужны классные ногти. Отвлечься надо, — сказал он, и в его тоне проскользнула почти умоляющая нотка. Хару мгновенно оживился, сел на кровати, поджав ноги, и хлопнул ладонью по матрасу. — Без проблем! У меня как раз недавно пополнилась коллекция… — он махнул в сторону прикроватной тумбочки, где в прозрачных коробках теснились десятки ногтей, наклеек, лаков, гелей и прочих принадлежностей. — Но ты мне расскажи: что у тебя уже успело случиться с утра пораньше, что потребовалось срочное отвлечение? Руи скорчил трагическую мину, прижав ладонь ко лбу в театральном жесте. — Я просто понял, что ненавижу мужиков. Хару снова рассмеялся — на этот раз искренне, от души. — О, это базовый минимум, — сказал он, пододвигаясь к краю кровати и доставая коробки с ногтями. — Я их тоже ненавижу. Они переглянулись, и до них одновременно дошло, что они оба — мужчины. — Мы идиоты, — констатировал Руи, и Хару, кивнув, добавил: — Полные. Но друг друга мы точно любим. Это уже что-то. — Это да, — Руи протянул руку, и Хару хлопнул по его ладони в лёгком «дай пять». Теперь, когда настроение чуть выровнялось, Хару выложил на кровать несколько коробок с накладными ногтями — от минималистичных геометрических узоров до ярких цветов и даже маленьких кристаллов. — Выбирай любые. Хочешь, сделаем что-то дерзкое? Или классику? Руи склонился над коробками, перебирая ногти, но его взгляд оставался рассеянным. Хару, ловко и привычно пройдясь по ногтю пропитанным обезжиривателем диском, покосился на него и осторожно спросил: — Тебя что, Умути как-то обидел? Ты не переживай, он может злиться с утра из-за работы. У нас же скоро камбэк… Сам знаешь. Руи резко поднял голову, и лицо его стало серьёзным, почти замкнутым. — Давай не будем это обсуждать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Лучше расскажи, что в фандоме нового? Я давно в TikTok не заходил. Хару уловил перемену в его тоне и не стал настаивать. Он понимал: если Руи не хочет говорить, значит, сейчас не время. — О, ты не представляешь, — подхватил он, переключаясь на сплетни. — Там сейчас такие баталии идут по поводу пейрингов… Ты видел, сколько у нас шипперов? Руи оживился, откладывая ногти. — О, давай рассказывай. Кого сейчас больше всего шипперят? Хару захихикал, с интересом включаясь в разговор. — Так, сейчас… — он сделал вид, что вспоминает. — Барбиз, конечно, в топе. — Не понимаю только почему, — Руи закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Не делай вид, что не понимаешь, — Хару рассмеялся. — Вы же оба красивые, пластичные, сексуальные… Фанаты целые теории строят, что у вас что-то было ещё на «Boy’s Planet». А потом Лавандес. Там вообще отдельная тема, Иволь пишут, что вы точно встречаетесь. Руи фыркнул, но слушал с явным интересом. — А что по Ухаруз? — спросил он, и в голосе проскользнула хитринка. — О, Ухаруз — это классика, — Хару приложил руку к сердцу в театральном жесте. — Фанаты видят между нами с Мути «химию и притяжение». И знаешь что? — Что? — Они не ошибаются, — Хару усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Мы все тут такие красивые и… ну, сам знаешь, какие. — Гейские геи, — закончил Руи, и они оба рассмеялись, но смех вышел нервным. Они перешли от сплетен к обсуждению последних камбэков других групп, потом к музыке, к тому, кто из айдолов им нравится чисто визуально и остановились на обсуждении личной жизни. — Но если честно, — сказал Хару, разглядывая готовый ноготь с крошечной серебряной звёздочкой, — Я вообще не понимаю, как у айдолов получается долго встречаться. У нас же график, переезды, съёмки. Ни на что времени нет. — А ты бы хотел? Встречаться? — спросил Руи, выбирая ноготь с рисунком в виде молнии. Хару пожал плечами. — Не знаю. Иногда думаю, что было бы неплохо иметь кого-то рядом. А ты? Руи задумался, аккуратно отодвигая кутикулу апельсиновой палочкой. — Тоже не знаю. Мне кажется, это сложно. Особенно когда вы оба в индустрии. А если человек не из индустрии, то он не поймёт твой график, твои загоны, а ещё выше вероятность, что наши отношения вскроются. — Это да, — кивнул Хару. — Поэтому, наверное, многие внутри групп и сходятся. Всё рядом, всё своё. Руи промолчал, сосредоточенно нанося клейкую основу на ноготь. Сказать было нечего — или слишком много, но он не знал, с чего начать. В комнате повисла пауза, и в ней слышалось только их дыхание. — А у тебя были отношения? — спросил Хару, приступая к следующему ногтю. Руи задумался. Его взгляд ушёл в сторону, и на лице промелькнула печаль — лёгкая, но глубокая, которую Хару сразу заметил. — Серьёзных не было. А у тебя? Хару помолчал, потом ответил: — Был один парень, ещё до дебюта и до «Boy’s Planet». Мы встречались почти полгода, а потом разошлись. — Из-за чего? — Из-за ерунды, если честно, — Хару пожал плечами. — Он хотел, чтобы я больше времени уделял ему, а я хотел дебютировать. Разбежались мирно, даже до сих пор списываемся иногда. Руи отложил клеевую основу и уставился в стену. — Понимаешь… у меня никогда не было парня, с которым бы всё было серьёзно. Но было несколько влюблённостей. На «Boy’s Planet» например. Хару замер, ноготь повис в воздухе. — И кто? Руи замялся, зажмурился на секунду, словно собираясь с силами, и выдохнул: — Хао. Хару вытаращил глаза, потом тихо присвистнул. — Но это было невзаимно, — закончил Руи с кривой усмешкой. — Я понял это довольно быстро. Мы просто остались близкими друзьями. Хару смотрел на него, открыв рот. Его рука замерла с ногтем на весу, а брови поползли вверх. Потом он медленно выдохнул. — И после этого ты говоришь, что ненавидишь мужиков? — спросил он. В его голосе не было насмешки — только искреннее, почти детское удивление. Руи пожал плечами, отводя взгляд в сторону. Его пальцы нервно теребили край наклейки, которую он так и не приклеил. — Руи, — Хару коснулся его плеча, легонько сжал, заставляя повернуться. — Это не повод ненавидеть. Ты ещё найдёшь своего. Он говорил спокойно, но в глазах было что-то твёрдое — уверенность, которую Руи не мог понять. Руи вздохнул, убирая упавшие на лицо волосы. Движение получилось резким, почти раздражённым, но на самом деле он просто не знал, куда деть руки. — Рассказывай, — сказал Хару, глядя Руи прямо в глаза. — Я серьёзно. Дело не только в Хао. Руи опустил руки на колени, сжал их в замок. Несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. — Просто понимаешь, — начал он и замолчал, будто слова застревали где-то в горле. — Хао выбрал другого. А тот, кто мне нравится сейчас, выбирает работу. И я, получается, всегда остаюсь не у дел. — Он поднял голову, и в его глазах мелькнула горечь. — Какой смысл любить мужиков, если они всегда выбирают не тебя? Хару посмотрел на Руи долгим, серьёзным взглядом. — Слушай, — сказал он тихо. — У нас с тобой есть одна общая проблема. — Какая? — Мне тоже нравится тот, кто выбирает работу, — сказал Хару, и голос его дрогнул. Руи замер и покосился на него. В комнате повисла тишина. — У тебя это… ну… кто-то из айдолов? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Хару усмехнулся. — Ты первый, с кем я обсуждаю такое, если честно. Но… да. А у тебя? — Тоже, — Руи помолчал, потом добавил. — Мы с ним даже спали. Поначалу это было несерьёзно. Просто… разрядка, но потом я понял, что перестать думать о нём уже не могу. Хару кивнул, будто понимая. И действительно понимал. Но внутри всё сжалось — слишком много совпадений. У них не так часто бывает время, чтобы видеться с айдолами из других групп, а тот, кто «выбирает работу», слишком сильно напоминал одного конкретного человека. — А в XLOV? — спросил он чуть тише, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты с кем-то… пробовал? Руи замер. Его пальцы застыли, приклеивая ноготь. Вопрос повис в воздухе, и он чувствовал, что Хару ждёт ответа. — А ты? — спросил он в ответ, не решаясь признаваться первым. Хару наконец поднял на него глаза. В них не было игривости — только напряжённое ожидание, смешанное с мольбой. По ответу Руи он уже догадывался, что сейчас услышит нечто, что перевернёт всё, но ещё цеплялся за последнюю надежду: «Пусть это будет Хён. Пожалуйста...» — Я первым спросил, — напомнил он. — Но если не хочешь говорить, не надо. Я просто… заметил, что ты сегодня какой-то дёрганый… Руи тяжело вздохнул. Он понимал, что Хару не отстанет, да и самому, наверное, нужно было выговориться. — Ладно, — сказал он, приклеив ноготь. — Только никому. — Конечно, — Хару поджал губы, давая молчаливую клятву. Руи помолчал, собираясь с мыслями. Он уставился в одну точку на покрывале, кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Губы приоткрылись — и наконец, сдавленным, будто вынужденным голосом, он произнёс: — Умути. Лицо Хару осталось непроницаемым, но его глаза на секунду остекленели, а уголок губ дёрнулся — то ли в попытке усмехнуться, то ли от сдерживаемой боли. В висках застучало, а во рту появился привкус горечи. — Мы… это было несколько раз. Ещё на «Boy’s Planet» началось. Потом после дебюта ещё несколько раз. Но это не было… отношениями. Просто иногда, когда он не занят, когда настроение, когда… — Руи запнулся, — Когда он хочет. Тишина стала плотной, почти осязаемой. За окном ярко светило солнце, но в комнате будто сгустились сумерки. Каждая пылинка в луче света казалась неподвижной, застывшей. Даже птицы за окном словно перестали петь, предвидя неладное. Хару медленно выдохнул — так, словно выпускал из лёгких что-то тяжёлое, что держал внутри всё это время. Его плечи чуть опустились, но облегчения в этом не было. — А сейчас? — спросил он, и голос его сел. — Сейчас — почти ничего. У него всегда отговорки. То я устал, то Хару услышит, то не сегодня, то работа. — Руи горько усмехнулся. — Я уже не знаю, чего ждать. Он замолчал и только тогда заметил, что Хару сидит очень тихо, глядя в сторону, и пальцы его сжаты в кулак. — Что? — спросил Руи, и в его голосе появилась настороженность. Хару поднял голову. В его глазах было странное выражение — смесь удивления, облегчения и горечи. Он смотрел на Руи так, будто наконец решился прыгнуть в ледяную воду. — Я тоже с ним сплю, — сказал он. Его голос звучал слишком ровно — как струна, которая вот-вот лопнет. — Это началось спустя три месяца после дебюта. И сегодня утром я тоже пытался… Он не договорил, только махнул рукой, стараясь дышать ровно. Но Руи видел, как дрожат его пальцы и напряжены плечи. Руи уставился на него, раскрыв рот. Внутри всё оборвалось — сначала куда-то вниз, в живот, а потом резко подскочило к горлу, перекрывая дыхание. Пальцы, которыми он держал ноготь, онемели, и он выскользнул, упав на покрывало. — Ты? И он?! — Руи не мог подобрать слов. Голос его сел, стал чужим. — А я думал, что это только у меня с ним… что это наш секрет… Последние слова вышли почти шёпотом, и он сам не узнал этот звук — жалкий, растерянный. — Я тоже так думал, — тихо сказал Хару. Он не смотрел на Руи — его взгляд ушёл куда-то вниз, в угол комнаты. Руи чувствовал, как обида, которая ещё секунду назад была острой и горячей, колющейся где-то под рёбрами, вдруг начала меняться. Она оседала, густела, превращаясь во что-то другое — липкое, холодное, что растекалось по груди, спускалось к животу, сковывало пальцы. — Значит, он с тобой тоже… — начал Руи и не закончил. Голос оборвался, потому что в горле встал ком. Он сглотнул — раз, другой, — но ком не уходил. Только давил, напоминая о том, что они оба оказались в одной лодке, которую Умути спокойно раскачивал, даже не думая, что они могут утонуть. — И, судя по всему, так же, как и с тобой, — подхватил Хару. — Раз-два, и пока. Потом отмазки, работа, и «не отвлекай». — «Хару услышит», — добавил Руи, и они оба горько усмехнулись. Усмешка вышла невесёлой — скорее попыткой не разрыдаться или не заорать от бессилия. Руи почувствовал, как где-то под рёбрами снова заныло, но теперь эта боль была глухой, тупой, как синяк, к которому прикасаешься в сотый раз. — Пиздец. Ну и козёл, — выдохнул Руи, и в его голосе не осталось ни злости, ни обиды — только пустота. Он с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя всё, что произошло. Хару кивнул, не говоря ни слова. Его руки безвольно лежали на коленях, и он смотрел куда-то в пол, будто там были написаны ответы на все вопросы. — А ты только сейчас это понял? — спросил Хару. В его голосе уже не было насмешки — только усталая, выжатая констатация факта. Как будто он говорил сам с собой, а не с Руи. Руи откинулся на спину, глядя в потолок. Белая поверхность была чистой, без единой трещинки, и это почему-то раздражало — ему хотелось, чтобы мир вокруг тоже рассыпался на куски, как и его иллюзии. — Блядь. Мы оба в дебилах, — сказал он, каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя пинцетом. — Он нас использовал, а мы ходили и мечтали, что это что-то значит. Руи прикрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки: его собственные надежды, глупые улыбки, моменты, когда он ловил себя на мысли, что Умути смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Всё это теперь казалось фарсом. По щеке скользнуло что-то тёплое — он не понял, слеза это или просто капелька пота, и даже не захотел проверять. Хару выдохнул и лёг рядом, тоже уставившись в потолок. Их плечи почти касались. Они лежали, каждый со своей болью, которая теперь оказалась общей. — Я думал, если я ему нужен, он хоть что-то скажет, — признался Хару. — Но он просто… вставал и уходил. Как будто ничего не было. — У меня так же, — сказал Руи. — Один раз я даже спросил: «Что это было?» А он посмотрел на меня и сказал: «То, что тебе понравилось». И всё. — Сука, — прошептал Хару, и в этом слове было столько боли, что Руи невольно повернул голову. — Ты как? Хару усмехнулся, но его глаза блестели. — А ты как думаешь? Я влюбился в него, дурак. А он… — он не договорил, только сжал кулак. Руи протянул руку и накрыл его кулак своей ладонью. Хару вздрогнул, но не отдёрнул. — Я тоже, — тихо сказал Руи. — Тоже влюбился и тоже дурак. Они лежали так, молча, глядя в потолок, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, рисовали на их лицах золотистые полосы. — Нет, всё-таки я в ахуе, — признался Руи. — Ой, забей, — Хару повернул голову, глядя на него. — Будем честны: у нас двоих не было шансов на что-то серьёзное. Умути слишком занят и слишком любит себя. — Это да, — вздохнул Руи. — Хён уже пытался с ним встречаться, — добавил Хару. — Давно, ещё до дебюта. Руи резко повернулся к нему, едва не скинув с кровати коробку с ногтями. Его брови взлетели вверх, глаза округлились, а рот приоткрылся, будто он собирался что-то сказать, но слова застряли в горле. — Хён? — переспросил он, и голос его сорвался на полуслове. — Пытался? Он даже привстал на локте, всем телом подаваясь вперёд, словно не расслышал или надеялся, что Хару пошутил. Но лицо друга оставалось серьёзным. — Ага. Он сам рассказывал, что Умути — как стена. Вроде близко подпускает, но как только пытаешься пробиться — отстраняется. Что их отношения были… пустыми, что ли. Ни драмы, ни страсти. Просто и скучно. Особенно для Умути. — Я в шоке, — Руи провёл рукой по волосам. — Ты не представляешь, как он меня бесит иной раз. Когда впервые переспали, думал, так будет теперь всегда. А оказалось — нихуя. — У меня так же, — Хару горько усмехнулся. — Первый раз думал: ну всё, теперь понял, теперь оценил. Но увы. Они переглянулись и замерли. В глазах Хару Руи увидел ту же боль, которую сам пытался спрятать за усмешкой — ту же усталость от ожидания, которое никогда не оправдывалось. И вдруг, словно щёлкнуло, пришло понимание: они не соперники. Они — одно и то же. В этом взгляде было удивлённое узнавание, будто они только сейчас впервые по-настоящему увидели друг друга. — Аналогично, — сказал Руи медленно, и слово давалось ему с трудом, потому что внутри всё сжималось от странного, почти болезненного облегчения. — Знаешь, — сказал Хару, глядя на Руи, — А я, наверное, так и знал. Руи поднял бровь. — Что? — Что он с нами обоими. — Хару криво усмехнулся. — Просто не хотел себе в этом признаваться. Руи помолчал и медленно кивнул. — А я не знал, — сказал он тихо. — Хотя если так подумать… тоже догадывался, что всё не так просто. — Ну вот и я о том, — Хару чуть сжал его руку. — Я тоже это чувствовал. Руи зажмурился и закрыл лицо ладонями. На секунду — тишина, темнота, только собственное дыхание. А потом он выдохнул — тяжело, протяжно, словно выпускал из себя всё, что копилось годами. Опустил руки. Посмотрел на Хару. Хару кивнул. — И что теперь? Руи помолчал, потом сел на кровати, обхватив колени руками. — Знаешь, — сказал он, — А ведь у нас есть три дня. Хёна нет, Умути занят, как всегда. Мы могли бы… — Могли бы что? — Хару тоже сел. — Не знаю, — Руи усмехнулся. — Хотя бы перестать думать о нём. — Это хорошая идея, — тихо сказал Хару. — Начать, наверное, стоит с того, чтобы не говорить о нём. После их слов повисла тишина. Солнце за окном продолжало светить, заливая комнату тёплым, почти обманчивым светом, и в этом свете лица их казались чужими, незнакомыми — будто они сами себя не узнавали. Руи смотрел на свою руку и понимал, что не думать о нём не получается. Мысль об Умути впилась под кожу, как заноза, и чем больше он пытался её игнорировать, тем глубже она уходила. Хару молчал, но его дыхание было слишком частым, пальцы нервно теребили край наклейки, и Руи знал: он чувствует то же самое. — Не получается, — выдохнул наконец Руи, не глядя на Хару. — Не думать. И не говорить тоже уже не получится. Хару медленно кивнул. В его глазах не было удивления — только усталое, горькое согласие. — Да, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто он признавался в чём-то постыдном. — Я тоже понял. Хочется… говорить об этом. Обсуждать, пережёвывать, пока не станет хоть немного легче. Он взял новый ноготь, но не приклеил, только повертел в пальцах. — Потому что если молчать, это съест нас изнутри. — Слушай, — сказал вдруг Руи, и голос его дрогнул. — А давай… давай вместе его изнасилуем? — он усмехнулся, но в глазах стояли слёзы. Хару посмотрел на него, потом рассмеялся — нервно, с надрывом. — Если по отдельности не выходит, попробуем дуэтом? Они оба засмеялись, и в этом смехе было облегчение. Руи вытер глаза тыльной стороной ладони. — А если серьёзно, — сказал он, — Я ревную и хочу отомстить. За то, что он с нами обоими так поступил. — Коли не можем поделить, — Хару криво усмехнулся, — Объединимся, чтобы отомстить. Или ты предлагаешь нечто иное? Хару флиртующе приподнял бровь, а потом медленно, с ленивой грацией хищника, подался вперёд. Его движения стали текучими, почти бесшумными — он будто крался, как пантера перед прыжком, сокращая расстояние между ними. — Я могу помочь, — прошептал он, и его пальцы уже скользнули под рёбра Руи, начиная щекотать. Руи засмеялся, пытаясь отбиться, но Хару уже навалился всем телом, повалив его из сидячего положения на кровать. Они покатились по матрасу — спутанные ноги, сбитое дыхание, пальцы, скользящие по рёбрам, плечам, пытающиеся поймать чужую руку. Покрывало сбилось в комок, ногти разлетелись в стороны, но никто не обращал на это внимания. Хару хохотал, запрокинув голову, и его смех звенел в ушах Руи, подстегивая, заставляя действовать быстрее. Руи перехватил его запястья, рванул на себя, и в следующий миг они уже поменялись местами. Теперь он нависал сверху, прижимая Хару к кровати, его колени упирались в матрас по бокам от бёдер Хару, а пальцы всё ещё сжимали чужие руки, прижатые к подушке. Руи попытался придать лицу угрожающее выражение — нахмурил брови, сжал челюсть, — но где-то на полпути это перестало быть игрой. — А давай поцелуемся при нём? — сказал Хару с ухмылкой, но голос его стал тише. — Посмотрим, как он тогда заговорит. Руи замер. Слова Хару повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он хотел отшутиться — ведь слова Хару явно были шуткой, как и фраза про изнасилование, — но язык не слушался. Его взгляд упал на губы Хару — чуть приоткрытые, влажные после того, как он облизал их, ожидая ответа. Они маняще поблескивали, и Руи вдруг безумно захотелось прикоснуться к ним. — Порепетируем? — спросил он, решив, что это вызов и он не потеряет лицо, не струсит, но его голос сорвался на шёпот, вышел хриплым и чужим. Хару усмехнулся и легко высвободился одной рукой из захвата Руи, проводя пальцем по его губам. Руи не узнавал себя. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что они зашли слишком далеко и это уже слабо похоже на шутку… Но мысль растаяла, когда Хару двинул бровями и потянул голову Руи на себя — медленно, давая возможность отстраниться. Руи замер в нескольких сантиметрах от его губ, чувствуя тёплое дыхание. Они смотрели друг на друга. Хару улыбнулся, и Руи улыбнулся в ответ. Не дав себе времени на раздумья, Руи поцеловал его. Чмокнул — протяжно, мягко, едва касаясь, будто пробуя на вкус. Губы оказались тёплыми, чуть солоноватыми, но такими живыми, что у Руи перехватило дыхание. Он замер на мгновение, чувствуя, как сердце пропускает удар. Они так долго ждали этого — раньше каждый думал об Умути, о том, что когда-нибудь тот ответит, заметит, выберет. А вышло по-другому. И сейчас, в этом коротком, почти невинном касании, было что-то правильное. Словно они наконец перестали бежать за тем, кто не оглядывается, и повернулись друг к другу. Руи отстранился первым, но кончики губ всё ещё горели. Хару хихикнул, прикрывая губы ладонью, но его глаза засияли. — Так не пойдёт, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Так Умути не заревнует. Руи хотел что-то ответить, но Хару резко перекатился, меняя их местами. Теперь он нависал сверху, прижимая Руи к кровати, и на секунду они замерли — тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Хару наклонился, и на этот раз поцелуй был совсем другим. Не чмок, не робкое касание. Настоящее, медленное, тягучее движение губ, от которого у Руи перехватило дыхание. Губы Хару оказались мягкими, тёплыми, и они двигались так уверенно, будто ждали этого момента целую вечность. Руи закрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки, как в животе разворачивается целый рой бабочек — трепещущих, лёгких, почти болезненно сладких. Они целовались, сбиваясь, сталкиваясь носами, пробуя, какого это — быть вдвоём, без Умути, без оглядки. Их языки встретились, скользнули друг по другу, и Руи задохнулся от этого дурманящего, сладкого ощущения. Пальцы Хару зарылись в его волосы, притягивая ближе, а их тела сами нашли друг друга — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Всё горело, всё звенело, и Руи забыл, как дышать, чувствуя только тепло, только этот рот, только эти руки, которые наконец-то оказались там, где не должны были быть. Когда они отстранились, воздух со свистом ворвался в лёгкие. Руи провёл языком по губам, всё ещё ощущая вкус Хару — сладковатый, с лёгкой горчинкой. Внутри всё трепетало, сердце колотилось где-то в горле, и он понял, что хочет ещё. И, кажется, Хару хотел того же — потому что он не отводил взгляда, и в его глазах горело то же самое. — Слишком хорош, — выдохнул Руи, глядя на Хару снизу вверх. — Если мы не прекратим, то Умути нам уже не понадобится. Хару засмеялся, наклонился ещё ближе, сокращая расстояние до шепота: — Ну всё-таки стоит потренироваться. Чтобы было правдоподобнее. Руи отвернул лицо, подставляя ухо, и захихикал — нервно, сбивчиво, чувствуя, как горячее дыхание Хару щекочет кожу. Младший не торопился: он замер на секунду, будто дразня, а потом легонько прикусил мочку — не больно, а скорее игриво, и по телу Руи побежал табун мурашек. Они рассыпались от шеи к плечам, скатились по позвоночнику, добрались до самых пят, заставляя его выдохнуть сквозь зубы. Руи улыбнулся, закатил глаза и аккуратно столкнул с себя Хару. Оттолкнувшись, он встал с кровати, одёргивая сползшую футболку, и провёл ладонью по волосам, пытаясь придать лицу невозмутимое выражение. Но щёки горели, а кончики ушей казались обжигающе горячими, и он знал, что Хару это видит. — Хватит, а то я сейчас… Руи не договорил. Хару не дал ему опомниться. Он вскочил с кровати и за секунду оказался за спиной Руи. Схватил за запястье, резко развернул к себе и прижал к подоконнику — молниеносно, одним движением. Руи даже не успел вскрикнуть, только выдохнул сдавленно, когда поясница врезалась в холодный край широкого подоконника. Ноги сами разъехались, чтобы удержать равновесие, и в ту же секунду Хару уже стоял между ними — вплотную, тяжело дыша, уперев ладони в подоконник по бокам от бёдер брюнета. От неожиданности у Руи перехватило дыхание, а где-то внизу живота всё резко сжалось — так сильно, что яйца буквально свело тугим, тянущим узлом. Сердце пропустило удар и упало куда-то в живот. Руи сжал пальцы на краю подоконника, чувствуя, как холод окна проникает сквозь тонкую ткань футболки, а тело Хару — обжигающе горячее — прижимается к нему, не оставляя пространства для воздуха. Хару смотрел снизу вверх, его глаза блестели хищно и победоносно. Рост позволял ему быть ниже, но сейчас он прижимал Руи так, что тот чувствовал себя загнанным в угол. — Знаешь, — протянул Хару с ухмылкой, — А ты не так хорошо целуешься, как я думал. Стоит поучиться. Руи приподнял бровь, и где-то под рёбрами вспыхнул азарт — жаркий, нетерпеливый, заставивший кровь быстрее бежать по венам. — Мелкий, да ты охренел, — сказал он, но голос сел, и последнее слово вышло хриплым. Хару не ответил. Он придвинулся вплотную, прижался всем телом, и Руи почувствовал, как жёсткая ткань джинсов трётся о его бедра. Ладони скользнули по спине Руи, опустились ниже, сжали ягодицы, притягивая бёдра к себе. Руи выгнулся, чувствуя, как тело наливается тяжестью, как где-то внизу живота разгорается тугой узел. Всё происходило слишком быстро и одновременно слишком медленно, и он уже забыл, зачем они вообще начинали этот разговор. — Что происходит? — спросил он, и голос его прозвучал выше, чем хотелось. Хару наклонил голову, усмехнулся и резко подался вперёд. Руи не успел даже моргнуть. В следующую секунду руки Хару подхватили его под бёдра, приподняли. От неожиданности у Руи перехватило дыхание. Он инстинктивно вцепился пальцами в плечи Хару, чтобы не упасть, и оказался сидящим на широком подоконнике, прижатый спиной к холодному стеклу. Руи судорожно выдохнул и замер, чувствуя под ладонями твёрдые мышцы, горячую кожу, проступившую сквозь тонкую ткань футболки. Откуда в этом парне, который ниже его почти на голову, столько силы? Руи не понимал. Хару стоял между его разведённых коленей, близко, слишком близко. Их торсы почти соприкасались, разделённые только тонкой тканью футболок. Руи чувствовал жар его кожи и запах — лёгкий, цитрусовый, с горьковатой сладостью, от которого кружилась голова и пересыхало во рту. Хару потянулся и выдохнул в шею — медленно, горячо, так, что Руи вздрогнул всем телом, и мурашки побежали от плеч до самых пальцев ног. — Тебе холодно? — спросил Хару, и голос его стал ниже, интимнее, он почти мурлыкал. — Нет, — выдохнул Руи, чувствуя, как воздух застревает в лёгких. — Жарко, блин. Хару тихо рассмеялся, и этот смех вибрацией отозвался где-то в груди Руи. Он чуть отстранился, заглядывая в глаза, и наклонил голову, продолжая играть голосом, делать его глубже, тягучее, обволакивающим. — Продолжим обучение? — Хару прикусил собственную губу, глядя на Руи из-под полуопущенных ресниц. Его голос звучал низко, с хрипотцой, и от этого у Руи внутри всё перевернулось. Руи закатил глаза, хотя всё тело горело, а сердце колотилось где-то в горле. — Ой, ты серьёзно что ли? — попытался он съязвить, но последние слова утонули в тихом вздохе. Потому что Хару снова наклонился и провёл губами по шее — от ключицы до мочки уха, медленно, с нажимом, и его язык коснулся кожи, дразня, пробуя на вкус. Руи замер, пальцы вцепились в плечи Хару, и он почувствовал, как их груди соприкасаются, и жар чужого тела передаётся ему, заставляя кожу гореть. На подоконнике рядом с бедром Руи стоял засохший цветок в горшке. Сейчас Руи смотрел на него краем глаза, но не мог сосредоточиться. Хару провёл ладонями по его бёдрам, скользнул выше, к талии, и Руи почувствовал, как его ноги разъезжаются шире, уступая место чужому телу. Он посмотрел в глаза Хару — тёмные, расширенные, без привычной насмешки. В них было что-то новое, от чего дыхание перехватывало. Хару потянулся, и их губы встретились. Хару поцеловал его медленно, с нажимом, вбирая нижнюю губу, прикусывая, заставляя Руи открыть рот. И когда язык скользнул внутрь, Руи застонал — тихо, сдавленно, чувствуя, как пальцы Хару сжимают его бёдра, притягивая ближе. Между их телами не осталось воздуха — только жар, только этот поцелуй, в котором тонули все мысли. Руи обхватил ногами талию Хару, руками запутался в его волосах, и они целовались, забыв про незапертую дверь, про Умути, который сидел где-то в соседней комнате и, возможно, слышал, как тихо поскрипывает подоконник под тяжестью тел. Хару вжался в него сильнее, углубляя поцелуй, и Руи почувствовал, как ладонь на затылке фиксирует его голову, не давая отстраниться. А вторая рука скользнула ниже, сжала ягодицу, приподнимая, прижимая к себе ещё плотнее. Из горла Руи вырвался новый звук — не стон даже, а сбитый всхлип, и он сам раскрылся шире, отвечая, теряясь в чужом напоре. Ногти оставили полулунки на плечах Хару, но он не мог остановиться. Желание, которое он сдерживал всё это бесконечное утро, наконец прорвалось. Хару был везде. Его руки — на пояснице, на ягодицах, скользят по спине, сминают кожу под футболкой, притягивают. Его дыхание — горячее, сбивчивое — смешивается с дыханием Руи. Его бёдра — прижимаются, вжимают Руи в стекло, заставляют ноги разъезжаться шире и обхватывать чужую талию. Руи чувствовал, как его собственное тело отвечает — прогибается, ищет больше тепла, больше давления, больше всего. В голове не осталось мыслей. Только этот рот, эти руки, это ощущение, что его хотят настолько, что не спрашивают разрешения — просто берут. Хару оторвался от его губ, давая глотнуть воздуха, и Руи рвано вдохнул, чувствуя, как кружится голова. Но Хару тут же припал к его шее, поцелуями, языком, лёгкими укусами, спускаясь к ключице, и Руи выгнулся дугой, пальцы вцепились в волосы Хару, не зная — оттолкнуть или прижать ещё ближе. — Хару… — выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба. Хару поднял голову. Его глаза блестели, губы припухли, и он смотрел на Руи так, будто видел его впервые. Или будто наконец позволил себе увидеть. — Забудь о нём, — сказал он хрипло, и это был не вопрос. — Хотя бы сейчас. Руи кивнул, не в силах произнести ни слова, и потянул Хару к себе, на этот раз сам, вкладывая в поцелуй всё, что копилось в груди: обиду, злость, и это новое, пугающее, жаркое чувство, которое росло где-то под рёбрами, заполняя всё пространство между ними. Они целовались, пока воздух в комнате не стал совсем тяжёлым, пока их тела не сплелись в единый узел на узком подоконнике, пока засохший цветок не качнулся и не упал на пол, рассыпавшись коричневыми лепестками. Никто даже не обратил на это внимания. И вдруг — шорох. Совсем близко, за дверью. Шаги, приглушённые ковром, и лёгкое скрипение половиц в коридоре. Оба замерли, как пойманные за руку подростки. Руи первым оторвался от губ Хару, поворачивая голову к двери. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах шумела кровь. Шорох затих. Кто-то прошёл мимо, не задерживаясь. Руи перевёл взгляд на Хару. Тот стоял, всё ещё зажимая его, и в его расширенных зрачках отражалось то же самое, что чувствовал сам Руи: паника, смущение и… сожаление. Острое, почти болезненное. — Ногти, — выдохнул Хару, и голос его сорвался на фальцет. — Что? — не понял Руи. — Мы… ногти делали. — повторил Хару, отступая на шаг. Он махнул рукой в сторону кровати, где на покрывале так и остались разложенными коробки с принадлежностями. Руи проследил за его взглядом и вдруг почувствовал, как к лицу приливает жар. — Точно, — сказал он, соскакивая с подоконника и поправляя футболку. — Ногти. Они стояли посреди комнаты, глядя друг на друга, и неловкость была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Руи опустил глаза и заметил, что Хару тоже прячет взгляд, и это почему-то одновременно и разозлило, и рассмешило его. — Давай… доделаем? — предложил Руи, кивая на кровать. — А то у меня на одном ногте молния, на остальных пусто. Хару посмотрел на его руки и рассмеялся — нервно, но уже легче. — Давай. Но если ты снова начнёшь ныть про мужиков, я тебя придушу. — Договорились, — сказал Руи, беря в руки новую наклейку, но тут же добавил, не глядя на Хару: — Но лучше этого не делай. Иначе я кончу. Хару поперхнулся воздухом. Его смех вырвался внезапно, задорный и немного смущённый, и он прикрыл рот ладонью, чтобы не слишком шуметь. — Ты… — он не договорил, только покачал головой и уткнулся в свои ногти, пряча улыбку. Дальше они работали молча. В комнате слышалось только тихое пощёлкивание наклеек и их дыхание. Руи чувствовал, как напряжение, скрутившее его с утра, понемногу отпускает, уступая место чему-то тёплому, спокойному — даже несмотря на неприятную правду, которая только что вскрылась. Рядом с Хару было хорошо. Не так, как с Умути — не остро и не надрывно, а ровно, будто они всегда могли сидеть вот так, занимаясь своими делами, и ничего больше не было нужно.