Six/seven

Закончив, Руи вытянул руку, разглядывая серебристую молнию на безымянном и чёрное сердечко на указательном. Хару тоже оценил, кивнул, и они почти одновременно почувствовали, как желудки напоминают о пропущенном завтраке. — Рамён? — предложил Хару, и Руи кивнул с такой готовностью, что оба рассмеялись. На кухне они двигались слаженно, как в хореографии, которую не репетировали, но знали наизусть. Руи нарезал полоски жирной свинины, бросая их в шипящую сковороду, а Хару достал из шкафа две упаковки рамёна, острый соус для себя и дополнительные специи. Запах жареного мяса наполнил кухню, и Руи прикрыл глаза от удовольствия. — Ммм, — протянул он, перекладывая мясо в глубокие миски с готовой лапшой. — Жизнь налаживается. — Сплюнь, — хмыкнул Хару, но глаза его смеялись. Они взяли миски, палочки, прихватили бутылку воды и двинулись в гостиную. Телевизор здесь был побольше, да и диван удобнее. Но когда они вошли, Руи на мгновение замер. Умути сидел на большом диване, всё в той же позе — поджав ногу, ноутбук на столике. Тарелки и кружки, которые стояли рядом с ним утром, исчезли. Значит, он всё-таки вставал, ходил на кухню и мыл посуду. И именно тогда, в коридоре, на секунду замер у двери комнаты, которую они с Хару так и не закрыли. Руи отогнал эту мысль, стараясь не краснеть. — Мутя, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Мы тут ненадолго. Не помешаем, если включим телек? Умути даже не поднял головы. Только провёл ладонью по лицу — устало, привычно — и ответил: — Хорошо. Только негромко. — Спасибо, — вставил Хару, проходя вперёд. Они могли бы устроить скандал. Руи — наорать, закатить истерику, выплеснуть всю обиду, которая копилась месяцами. Но не стали. Потому что у самих рыльце в пушке. Из головы не выходил не обман Умути — нет, об этом они как раз старались не думать. Из головы не выходил их собственный поцелуй. Воспоминание обжигало, путало мысли, заставляло краснеть каждый раз, когда они случайно встречались взглядами. Поэтому, когда Умути прошёл мимо комнаты, они оба испугались — вдруг он увидит их вместе, с припухшими губами и сбитым дыханием. Каждый в тот миг подумал одно и то же: «Только не это. Не сейчас. Не так». Они и сами были хороши. Им потребовалось совсем немного времени, чтобы пойти на подобный шаг — и это грызло изнутри, смешиваясь с обидой на Умути, превращаясь в липкое, тягучее чувство вины. Может быть, поэтому они и не торопились рассказывать ему о том, что знают. Может быть, поэтому сейчас, глядя на его усталую спину, они оба промолчали и вежливо попросили включить телевизор. Они устроились на втором диване, стоящем перпендикулярно, так, чтобы видеть и экран, и Умути краем глаза. Руи включил телевизор, пролистал до канала с реалити, где люди проходили испытания и выбирали себе пару. Яркие неоновые титры, громкие восклицания, крупные планы смущённых девушек и уверенных парней. — О, этот, — Хару кивнул на экран, помешивая лапшу. — Главный «альфа» сезона. Руи хмыкнул. Они ели, сначала сосредоточенно, а потом всё быстрее, увлекаясь происходящим. На экране как раз показывали парня с накачанными плечами и вечной полуулыбкой. Он говорил одной участнице, что она «особенная», через пять минут — другой, что «никогда не встречал такой глубины», а потом уводил третью на свидание в сад. — Додик, — вынес вердикт Руи, жуя мясо. — Всем в уши ссыт, а они и рады. — И как девушки этого не понимают? — поддержал Хару, макая кусочек мяса в острый соус. — Он же просто разводит их на близость. Каждой говорит, что она единственная и неповторимая, а сам… — он махнул палочками в сторону экрана, — Самоутверждается за их счёт. Ему на всех плевать. — Ему просто нравится, что его хотят, — подхватил Руи. — А когда надоест или станет неудобно он их бросит. Они переглянулись. И в ту же секунду обоих накрыло. В голове Руи щёлкнуло, будто замкнуло контакты. Он смотрел на экран, где альфа снова улыбался очередной девушке, и вдруг увидел не его, а совсем другое лицо — усталое, сосредоточенное, которое мелькало перед глазами каждое утро за ноутбуком. Он перевёл взгляд на Умути. Тот сидел, не меняя позы, но Руи заметил, как чуть напряглись его плечи. Слышал? Догадался? Аппетит пропал мгновенно. Руи поставил миску на столик, чувствуя, как внутри поднимается комок. Хару тоже замер, его палочки повисли в воздухе. — Эй, — тихо сказал Руи, придвигаясь и обнимая Хару за плечи. Тот уткнулся ему в бок, не сопротивляясь. Они молчали, глядя на экран, где шоу продолжалось, но теперь оно казалось плоской картинкой. Руи достал телефон, открыл заметки и начал быстро печатать, пряча экран от посторонних глаз. «Давай осуществим наш план. Подразним его. Но без поцелуя — всё-таки это слишком… пока что» Он показал Хару. Тот прочитал, медленно выдохнул и едва заметно кивнул. Внутри у Руи что-то ёкнуло — не страх, а азарт, смешанный с решимостью. Они не будут целоваться. Не сейчас. Но они заставят Умути посмотреть на них. Заставят заметить. — Слушай, — сказал Руи, чуть повысив голос, но обращаясь к Хару, — А этот тип, который сейчас выбирает между брюнеткой и рыжей… он же вообще не смотрит на них. Он смотрит на себя в их глазах. — Классика, — усмехнулся Хару, уловив игру. — Ему не девушки нужны, ему нужно внимание. — На самом деле он дурит им голову, влюбляет в себя, а затем отстраняется, — Руи покосился на Умути, но тот всё ещё не смотрел на них. — Чтобы потом вокруг него бегали и добивались. — И бегают ведь, — Хару тоже смотрел в сторону Умути, и в его голосе появилась знакомая хитринка. — Глупые. — Глупые, — согласился Руи, чувствуя, как пульс ускоряется. Он откинулся на спинку дивана, положив руку на спинку рядом с плечами Хару — не касаясь, но почти. — Смотри, а сейчас он говорит: «Я ценю нашу связь, но я не ищу ничего серьёзного». Классическая отмазка. — А через пять минут он скажет другой: «С тобой я чувствую что-то настоящее», — Хару подхватил, и его колено коснулось бедра Руи — случайно или нарочно, трудно было разобрать. — И ведь верит себе. Руи повернул голову к Хару, и тот сделал то же самое. Их лица оказались близко — так близко, как утром, когда они замерли перед поцелуем. Но сейчас Руи не торопился. Он медленно провёл кончиками пальцев по запястью Хару, легко, едва касаясь, и услышал, как тот чуть изменил дыхание. — Знаешь, — сказал Руи, не отводя взгляда от Хару, но краем глаза следя за Умути, — Некоторым людям полезно иногда видеть, что они не единственные. — Думаешь? — спросил Хару, и в его голосе зазвучал вызов. — Уверен. — Руи скользнул пальцами выше, до локтя, и сжал, мягко, но ощутимо. Хару выдохнул, чуть прикрыв глаза, и наклонился ближе. Не для поцелуя — просто так, чтобы их дыхание смешалось. Руи чуть усмехнулся, отодвинулся, нарушая гипнотическую близость, и снова перевёл взгляд на экран, но руку не убрал — она так и лежала на предплечье Хару, тёплая, уверенная. — Ладно, — сказал он громче, возвращаясь к обсуждению шоу, — Этот мудак сейчас выберет брюнетку, потому что она больше ведётся. Рыжая слишком умная, ему с ней сложно. — Ага, — подхватил Хару, наматывая на палец прядь волос Руи — будто нечаянно, играя. — Ему нужна та, кто будет смотреть на него снизу вверх и говорить, какой он замечательный. Без критики, без вопросов. — Как удобно, — Руи не отдёрнул голову, позволяя Хару играть с его волосами. Он снова покосился на Умути. Тот больше не печатал. Пальцы его замерли над клавиатурой, плечи чуть подобрались. Руи заметил, как напряглась линия его челюсти, и внутри вспыхнуло торжество. — Интересно, — сказал Хару, не глядя на экран, а глядя на Руи, — А если бы мы с тобой участвовали в таком шоу, кто бы кого выбрал? — Мы бы выбрали друг друга, — ответил Руи не задумываясь, и в его голосе прозвучала такая твёрдая уверенность, что Хару замер. — Потому что ты единственный, кто не бесит меня до чёртиков, — продолжил Руи, и теперь его пальцы скользнули выше, к плечу Хару, легли на шею, чуть сжимая. — И потому что мы оба знаем, что такое, когда тебя не замечают. Хару медленно выдохнул, подаваясь в прикосновение, и его рука легла на талию Руи, там, где футболка чуть приподнялась, касаясь голой кожи. Они смотрели друг на друга, и между ними снова сгущалось напряжение. Руи чувствовал, как тепло разливается от точки соприкосновения их тел, как дыхание Хару становится глубже, как его собственное сердце отбивает какой-то новый, непривычный ритм. Он медленно провёл большим пальцем по скуле Хару, легко, почти невесомо, и услышал, как скрипнул соседний диван. Умути повернулся. Руи не отдёрнул руку. Он только перевёл взгляд, спокойно, с лёгкой усмешкой, и встретился глазами с лидером. — Мути-хён, ты чего? — спросил он, приподнимая бровь. — Мы мешаем? Умути смотрел на них. Его взгляд скользнул по руке Руи на лице Хару, по тому, как близко они сидели, по расслабленным позам — ровно настолько, чтобы выглядеть естественно. Внутри всё сжалось, желваки заходили под кожей, но он заставил себя сохранить лицо. — Нет, — сказал Умути, и голос его прозвучал ровно, слишком выверенно, будто он давил в себе желание добавить что-то ещё. — Просто захотел воды. Он встал, прошёл мимо них к кухне, и Руи заметил, как напряжена его спина и сжаты его кулаки. Когда шаги затихли, Хару тихо выдохнул и убрал руку с талии Руи. — Заметил, — сказал он, и в его голосе смешались торжество и облегчение. — Заметил, — кивнул Руи, убирая пальцы от его лица. — Но мы же ничего такого не делали. Просто смотрели телевизор. — Просто смотрели телевизор, — повторил Хару, и оба не выдержали, рассмеялись — тихо, чтобы Умути не услышал. — Ладно, — сказал Хару, вытирая выступившие слёзы. — Дальше по плану — ждём, пока он вернётся, и продолжаем. — А что, если он больше не вернётся? — Вернётся, — Хару кивнул в сторону ноутбука, оставленного на столике. — Работа не ждёт. Руи хмыкнул, потянулся к миске с остывшей лапшой, но есть уже не хотелось. Он просто покрутил палочками, глядя на экран, где всё ещё шло шоу. — Знаешь, — сказал он тихо, — А ведь мы с тобой неплохая команда. — Лучшая, — ответил Хару, и в его голосе не было шутки. Они сидели рядом, плечо к плечу, и ждали, когда Умути вернётся. Внутри у Руи всё ещё колотился азарт, но к нему примешивалось что-то ещё — тёплое, спокойное, что не имело никакого отношения к ревности или мести. Это было похоже на то чувство, когда находишь кого-то, с кем можно быть собой, даже когда притворяешься. С кухни послышались шаги. Умути возвращался, держа в руке стакан воды. Руи переглянулся с Хару и чуть заметно улыбнулся. Игра продолжалась. Они снова придвинулись друг к другу, когда Умути вернулся и сел за ноутбук, делая вид, что погружён в работу. На экране телевизора всё тот же «альфа» раздавал комплименты направо и налево, но теперь Руи и Хару смотрели на него с ленивым презрением, переключив внимание на себя. — Эх, — протянул Руи, театрально вздыхая и откидываясь на спинку дивана, снова закидывая руку на плечи Хару. — Весна, солнце, а мне совсем не с кем поразвлечься. Хару, сидевший рядом, повернул к нему голову, и в его глазах заплясали искорки. — Ой, надо же, — сказал он с притворным удивлением. — Мне тоже. Руи приподнял бровь, глядя на Хару с ленивой усмешкой. — Ммм… может, нам стоит друг другу помочь? Он сказал это достаточно громко, чтобы Умути услышал. Хару улыбнулся, и его ладонь легла на бедро Руи — чуть выше колена, спокойно, будто это было самым естественным движением в мире. — Это мысль, — ответил Хару, и его пальцы чуть сжались. В этот момент с дивана, где сидел Умути, нервно попивавший воду из стакана, послышался сухой, сдавленный кашель — резкий, будто он поперхнулся. Руи и Хару на секунду замерли, но ни один из них не повернул головы. Руи, чуть усмехнувшись уголком губ, обхватил плечи Хару одной рукой и притянул к себе, почти укладывая на свою грудь. Хару не сопротивлялся, только выдохнул чуть громче обычного и устроил голову на плече Руи, продолжая поглаживать его бедро. Так они и сидели, полуобнявшись, глядя на экран, где шоу шло своим чередом. Со стороны это могло выглядеть как дружеская возня, но напряжение, повисшее в воздухе, говорило об обратном. Руи чувствовал, как бьётся сердце Хару, и сам едва сдерживал дыхание. На экране как раз начался новый этап испытаний: пары разбрелись по парковой зоне, и камеры выхватили одну из них — парня и девушку, которые скрылись в густых зарослях. Картинка тут же стала размытой, а звук приглушили, но подтекст был очевидным даже с цензурой. — Охренеть, — выдохнул Руи, не сдерживая усмешки. — Он её под камерами, прямо в кустах... Хару прыснул, прикрывая рот ладонью. Его взгляд на секунду метнулся к Умути — задержался, будто проверяя, смотрит ли тот. А потом он медленно, с вызовом, перевёл глаза на Руи, и в них заплясали чёртики. Губы растянулись в игривой ухмылке, и он резко бросил: — Го также? Руи на мгновение смутился — щёки потеплели, он прикрыл рот рукой, пряча улыбку, и тут же легонько шлёпнул Хару по бедру. Их обоих прорвало — они заржали, громко, почти истерично, утыкаясь друг в друга, чтобы не задохнуться. Смех был нервным, на грани, но в нём чувствовалось то самое облегчение, которое бывает, когда уже всё равно. Справа раздался резкий звук — Умути поставил стакан с водой на стол так, что тот громко стукнул о стеклянную поверхность, будто он с силой сдерживал рвущееся наружу раздражение. Смех Хару и Руи оборвался мгновенно, как по команде. Они замерли, не дыша, а секунду назад ещё сотрясавшее их веселье растаяло, оставив после себя липкую, напряжённую тишину. — Ну мартовские коты, — раздался голос Умути. Сухой, хриплый, с металлической ноткой, от которой по позвоночнику пробежал холодок. Он даже не повернул головы, продолжая сверлить взглядом экран ноутбука, но в его неестественной неподвижности чувствовалась угроза — как у хищника, который ещё не прыгнул, но уже выбрал жертву. — Что за цирк вы тут устроили? Хару не торопясь убрал руки от Руи, слегка отстраняясь. — Что такое, хён? — спросил он с невинностью, которая резала слух. — Мы просто обсуждаем насущные проблемы и завидуем актерам телешоу. — Насущные проблемы, — повторил Умути, и в его голосе проскользнула натянутая усмешка. Он наконец поднял глаза, но смотрел не на них, а куда-то в сторону. Пальцы резко захлопнули крышку ноутбука. — Пожалуй, не буду мешать. Что-то вы расшумелись. Пойду-ка я к себе. Он поднялся, взял ноутбук под мышку и, не глядя в их сторону, вышел из гостиной. Его шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь комнаты, которую он делил с Руи. Руи и Хару замерли. Тишина стала плотной, нарушаемой только голосами с телевизора. — Ну ничего, — сказал наконец Руи, и голос его звучал увереннее, чем он чувствовал. — Это только начало. Хару выпрямился, поправил сбившуюся футболку. В его глазах горел азарт, смешанный с чем-то более тёмным. — По сути, это работает, — сказал он. — Он зол. Руи кивнул, чувствуя, как внутри разливается мрачное удовлетворение. Умути ушёл. Умути сорвался. Значит, им удалось задеть его. — Очень зол, — повторил он, и на губах его заиграла усмешка. — Посмотрим, как долго он продержится. Хару перевёл взгляд на экран, где «альфа» наконец-то сделал выбор, но в пользу рыжей, и хмыкнул. — Может, выключим это? — спросил он. — Хватит с нас манипуляторов на сегодня. Руи потянулся за пультом, но вместо этого откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Нет. Пусть работает фоном. А мы подумаем, что делать дальше. Хару лёг рядом, плечом к плечу, и они уставились в белый потолок, где солнечные зайчики от телевизора рисовали причудливые узоры, но уже не такие яркие — день медленно клонился к вечеру. — Он ушёл к себе, — задумчиво сказал Хару. — Значит, сейчас сидит там и злится. Или делает вид, что работает. — Или ждёт, что мы придём извиняться, — добавил Руи. — А мы не придём. — Нет, — протянул Руи и повернул голову к Хару. — Не придём. Они помолчали. Где-то в комнате Умути тихо, но отчётливо хлопнула дверца тумбочки. — Знаешь, — сказал Хару, не глядя на Руи, — Мне кажется, мы делаем всё правильно. — Мне тоже, — ответил Руи. — Давай не будем торопиться. Пусть посидит один. Хару кивнул, и они снова замолчали, слушая, как за стеной иногда скрипит кресло, а на экране ведущий объявляет новый этап испытаний. — Может, мы не будем сидеть? — предложил Руи, отрывая взгляд от потолка. — У меня энергия бьёт через край, а сидеть и думать о нём — последнее дело. Хару повернул голову, приподнял бровь. — И что ты предлагаешь? Руи сел и потянулся, хрустнув позвоночником. — Пиво в холодильнике есть. Давно мы не танцевали. Танцы — лучший способ отключить голову. Если мы сегодня не подвигаемся, то этой ночью я точно не усну. Хару хмыкнул, но его глаза загорелись. Танцы были их общей страстью, тем, что объединяло их ещё, задолго до всех этих запутанных отношений. Он вскочил, схватил Руи за руку и потянул к выходу из гостиной. — Идём, но пиво потом. Сначала — танцы. В комнате, которую Хару делил с Хёном, было прохладно из-за чуть приоткрытого окна. Весенний воздух тянул свежестью, и шторы колыхались от лёгкого ветра. Хару подбежал к колонке, листая плейлист. — Что будем? — спросил он, не оборачиваясь. — Не знаю, — Руи стоял посреди комнаты, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать только от одной мысли о танце. — Что-то не быстрое и не резкое. Хочется… раствориться. Хару кивнул, словно понял что-то важное. Его пальцы замерли над экраном, и через секунду комната наполнилась медленной, тягучей мелодией. Саксофон, пианино, низкий женский вокал — что-то джазовое, текучее, похожее на расплавленный мёд. — Медляк, — протяжно констатировал Руи с улыбкой, и Хару обернулся к нему, играя бровями. — Для разогрева. Они не стали усложнять. Просто встали напротив друг друга, и Хару первым сделал шаг, положил руки на талию Руи. Тот, чуть помедлив, опустил ладони ему на плечи — Хару был ниже, и это положение было непривычным, но удобным. Пальцы легли на твёрдые мышцы, и Руи почувствовал, как через эту точку соприкосновения передаётся спокойствие. Они двигались медленно, почти не сходя с места, только покачиваясь в такт. Руи закрыл глаза, позволяя музыке вести себя. Хару вёл уверенно, его ладони на талии задавали ритм, разворачивали, заставляли следовать за собой. В этом не было борьбы — только доверие. — Хорошо, — выдохнул Руи, и Хару чуть сжал пальцы, подтверждая. Когда мелодия затихла, они не сразу разомкнулись. Хару поднял голову, и их взгляды встретились. — Ещё, — сказал Руи, и Хару кивнул. Следующая композиция, которую выбрал Хару, была совсем другой. Острые, рваные ритмы, страстное, надрывное соло. Руи узнал танго — не то, что танцуют на конкурсах, а что-то камерное, интимное, предназначенное для тесного пространства и двоих. — Танго? — спросил он, и в голосе проскользнуло удивление. — Никогда не пробовал, — признался Хару. — Но всегда хотел. Руи усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается азарт. — Я тоже. У меня классическая база, но это… совсем другое. — Тем интереснее. Хару подошёл ближе, и на этот раз его руки легли не на талию, а чуть ниже, на поясницу. Руи вдохнул глубже, положил ладони ему на плечи, но Хару мягко поправил: — Я буду вести, а ты будешь следовать. — Ты серьёзно? — Руи приподнял бровь, но в голосе не было сопротивления, только любопытство. — Абсолютно. Доверься мне. Руи переложил руки: одну на плечо Хару, другую — на его руку, которая легла на его лопатку. Поза стала ещё теснее, их грудные клетки почти соприкасались. Руи чуть согнул колени, уравновешивая разницу в росте, и Хару почувствовал, как его тело само подстраивается, находя центр тяжести. — Начали, — шепнул Хару и сделал первый шаг. Танго оказалось совсем не похожим на то, что они знали. Здесь не было сложных вращений — только скольжение по полу, остановки и резкие повороты головы. Хару вёл жёстко, его ладони задавали направление, и Руи приходилось следить за каждым его движением, чтобы не сбиться. — Смотри на меня, — сказал Хару, когда Руи бросил взгляд в сторону. — В танго не отводят глаз. Руи послушался. Смотреть в глаза Хару, двигаясь в таком тесном контакте, было непривычно. Он видел каждую его ресницу, блеск пота на виске, сосредоточенную складку между бровей. И в какой-то момент перестал думать о движениях — просто следовал, чувствуя, как руки Хару задают ритм, как сильные бёдра толкают его вперёд или заставляют замереть. Хару оказался удивительно сильным. Несмотря на свой рост, он держал Руи в поддержках легко, почти невесомо. В одном из па Руи оказался наклонённым назад, почти до горизонтали, и только руки Хару на спине удержали его от падения. Сердце пропустило удар — от неожиданности и от того, как близко было лицо Хару, как его дыхание касалось губ. — Не бойся, — шепнул тот, и Руи выдохнул, расслабляясь. Они вернулись в вертикаль, и Хару закружил его — медленно, по маленькому кругу, прижимая к себе. Руи растворился в этих руках, жёстком ритме и в запахе его парфюма, смешанного с лёгкими нотами пота. Он забыл, зачем они вообще начали танцевать, забыл про Умути, обиды и ревность. Остались только музыка, движение и этот человек, который держал его так, будто не собирался отпускать. Когда последний аккорд затих, они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Руи чувствовал, как колотится сердце Хару — или это его собственное, он уже не разбирал. Ладони Хару всё ещё лежали на его пояснице, а его пальцы запутались в волосах на затылке Хару. — Неплохо для первого раза, — выдохнул Хару, и Руи рассмеялся — тихо, счастливо, уткнувшись лбом в его лоб. — Ты сильный, — сказал он, не отстраняясь. — Я думал, мне будет неудобно из-за роста, а ты держал так, будто я ничего не вешу. — Ты и не весишь, — Хару чуть отодвинулся, заглядывая ему в лицо. — А танцевать с тобой легко. Ты чувствуешь партнёра. Руи поднял голову, встречая его взгляд. В глазах Хару не было привычной хитринки — только что-то тёплое, открытое, от чего в груди разливалось непривычное тепло. — Давай ещё? — спросил Хару, и Руи кивнул, не в силах сказать ни слова. За окном небо уже начало золотиться — солнце клонилось к закату, разливая по комнате тёплое, медовое зарево. Оно ложилось на лица, стены и пол, делая тени длиннее и мягче, а воздух — почти осязаемым. Из колонки полилась медленная, тягучая мелодия — с глубокими басами и редкими аккордами, от которых всё внутри начинало вибрировать. Сексуальная, как прикосновение губ к шее. Руи стоял посреди комнаты, чувствуя, как эта музыка течёт по венам, разгоняя кровь. Он не знал, куда деть руки, и от этого чувствовал себя почти неловко — но не от стеснения, а от предвкушения. Хару подошёл к нему и протянул руку, ладонью вверх, в его глазах заплясали чёртики. Он поиграл бровями и улыбнулся той самой улыбкой — хищной, обещающей, и сказал, чуть наклонив голову: — Позвольте пригласить? Руи усмехнулся, принимая игру. — Как романтично, — протянул он, вкладывая свою ладонь в руку Хару. — Прямо как в дораме. Их пальцы сомкнулись, и в ту же секунду расстояние между ними исчезло. Руи глубоко положил руки на плечи Хару, почти обнимая, а ладони Хару легли ему на спину — и медленно, с нажимом, повели вниз, к пояснице, притягивая ближе. На этот раз Хару сразу прижался вплотную, уткнувшись лбом в ключицу Руи. Его руки обхватили талию, пальцы сомкнулись на пояснице, и он начал медленно раскачиваться. Сначала всё было почти невинно. Хару вёл, Руи позволял, чувствуя, как его тело расслабляется в такт музыке. Но постепенно руки Хару начали жить своей жизнью. Они скользили по спине Руи, поднимались к лопаткам, спускались к рёбрам, сжимали, гладили, исследовали. Пальцы вжимались в мышцы, задерживались на изгибах, и Руи чувствовал, как по позвоночнику разливается тепло. — Что ты делаешь? — спросил Руи со смешком, но его голос уже сел. Он сжал пальцы на плечах Хару, но не оттолкнул. Наоборот, ему хотелось, чтобы эти руки не останавливались. Потому что его давно так не трогали. С таким желанием. С таким настойчивым, голодным вниманием. Хару поднял голову, заглянул ему в глаза. В его взгляде не было игры — только жадность. — Что хочу, то и делаю, — сказал он, и его пальцы спустились ниже, сжав ягодицы Руи. Руи почувствовал, как внизу живота разливается жар. Дыхание сбилось, но он не отстранился. Наоборот, он позволил себя трогать, позволил этим рукам быть везде. Это было безумие, но он не хотел чтобы макнэ останавливался. Их груди плотнее соприкоснулись, бёдра встретились, и Хару выдохнул прямо в губы Руи, не касаясь: — Кажется, Умути нас кое в чём прервал. Руи ухмыльнулся, чувствуя, как по телу разливается жар. Он решил подразнить Хару — наклонился ещё ближе, почти касаясь губ, и прошептал с притворной невинностью: — О чём это ты? Ногти мы доделали. Хару прикрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них горело что-то тёмное, голодное. Он ответил одними губами, почти беззвучно: — Сучка. Руи усмехнулся, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого слова, от того, как оно прозвучало — хрипло, с обожанием и злостью одновременно. Впервые в жизни он ощутил, какую власть может иметь над другим человеком. Его глаза сверкнули. Медленно, с расстановкой, он провёл кончиками ногтей по челюсти Хару, от уха к подбородку, едва касаясь, заставляя того вздрогнуть. — Ц-ц-ц, — сказал Руи, покачав головой. Он взял Хару за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, и произнёс с лёгкой, властной усмешкой: — Какой плохой мальчик. Из горла Хару вырвался тихий, сдавленный звук — не то рычание, не то стон. Его пальцы резко сжали ягодицы Руи, притягивая его ещё ближе, вжимая их тела друг в друга. Неожиданно для самого себя Руи схватил Хару за плечи и толкнул его назад. Хару не успел даже среагировать — он упал в кресло, которое откатилось к стене, и на секунду в его глазах мелькнуло удивление. Потом взгляд потемнел, стал тяжёлым и прожигающим. Руи смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как по телу разливается власть. Ему нравился этот взгляд Хару. Нравилось, что он может вызвать такую реакцию. — Теперь моя очередь, — сказал он, и его голос зазвучал ниже, чем он ожидал. Он подошёл к колонке, сделал музыку чуть громче, потом вернулся и встал напротив кресла, в котором сидел Хару. Тот откинулся на спинку, руки на подлокотниках, и смотрел на Руи снизу вверх, не отрываясь. Руи поднял руки, закрыл глаза и начал двигаться. Это был не профессиональный танец. Чистая импровизация — его тело само вело, музыка текла сквозь него. Он был прекрасен в своей пластике, в том, как мышцы перекатывались под кожей, как двигались его бёдра, как откинулась голова, открывая линию шеи. Хару не выдержал. Он потянулся к тумбочке, нащупал телефон, поднял его и начал снимать. Руи заметил, усмехнулся, но не остановился. Наоборот, он словно включился — его тело задвигалось иначе, плавнее, намереннее. Он медленно провёл ладонями по своей груди, очерчивая мышцы через тонкую ткань футболки, задержался на сосках, сжал их сквозь ткань, и его голова чуть откинулась назад, открывая линию шеи. Губы приоткрылись, дыхание стало глубже. Пальцы спустились ниже, к животу, очертили каждый кубик пресса, замерли на резинке штанов — и снова поднялись, дразняще, не давая Хару отвести взгляд. Руи медленно, с ленивой грацией, повернулся к нему спиной. Хару увидел его широкие плечи, узкую талию, линию позвоночника, которая терялась под тканью футболки. Руи чуть расставил ноги, согнул колени, и начал двигаться — волна пошла от плеч, перетекла в поясницу и спустилась к бёдрам. Он сделал это несколько раз — медленно, текуче, будто время текло вместе с ним. Каждое движение было острым и одновременно плавным, как лезвие, разрезающее шёлк. Затем его руки скользнули по бокам, поднялись к лопаткам, сжали их, спустились к пояснице, замерли. Он снова прогнулся, откинул голову назад, и Хару увидел изгиб его шеи, напряжённые мышцы, блеск кожи в вечернем свете. Руи повернулся обратно, теперь лицом к Хару. Его взгляд был тяжёлым, прищуренным, губы чуть приоткрыты. Он провёл языком по нижней губе — неспешно, демонстративно — и кончики пальцев нащупали край футболки. — Смотри, — выдохнул он и слегка приподнял ткань вверх, обнажая пресс. Хару присвистнул — задорно, с хитринкой, но в этом звуке уже чувствовалась хрипотца. Его глаза сверкнули. Кожа на животе блестела в полумраке, мышцы перекатывались под кожей, и Хару видел, как край ткани открывает начало тазовых костей — едва заметную линию бёдер, переход от живота к паху. Руи замер на секунду, держа футболку поднятой, и его бёдра продолжали двигаться в такт музыке — медленно, с амплитудой, заставляя ткань штанов натягиваться и спадать. Затем его пальцы скользнули ниже, к резинке штанов. Он потянул её вниз — ровно настолько, чтобы показать линию бёдер, но не больше, — и снова поднял ткань, дразня. Его другая рука легла на грудь, провела по соску сквозь футболку, и он чуть выгнулся, закрывая глаза. Руи повернулся спиной снова, и чуть наклонился — медленно, так, что Хару увидел, как ткань штанов натянулась, обрисовывая ягодицы. Хару сжимал телефон в руке, но пальцы дрожали, и картинка на экране слегка плыла. Он не мог оторваться от живого движения — от того, как Руи изгибался, как его тело перетекало из одного положения в другое. Его собственное дыхание сбилось, член стал болезненно твёрдым, а внизу живота разлился жар. Глаза Хару потемнели. Телефон в его руке беззвучно выключился — палец сам нажал на кнопку. Он отбросил его в сторону и прошептал: — Это я должен видеть не через камеру. Руи ухмыльнулся, поиграл бровями и, опустившись на пол, начал медленно, по-звериному грациозно, перебирать руками и коленями, приближаясь к Хару. Каждое движение было плавным, текучим — плечи раскачивались, спина прогибалась, бёдра вели. Он смотрел на Хару снизу вверх, не отводя взгляда. Его ладони легли на колени Хару, сжали их, ощущая тепло через ткань штанов. Пальцы скользнули выше, по бёдрам, надавили, заставляя Хару чуть развести ноги. Руи медленно поднялся по нему — сначала до пояса, грудью скользя по его животу, потом до груди, чувствуя, как часто бьётся сердце Хару под его телом. Хару улыбался, но сглотнул так, что кадык дёрнулся. В голове мелькнула мысль об Умути — на секунду, острой иглой: тот видел эту красоту, тот мог трогать его, когда хотел, когда позволял себе, но не делал этого. Мысль растворилась, едва родившись, потому что Руи выдохнул прямо в губы Хару — влажно, горячо и сам содрогнулся от собственного дыхания. Мозг Хару поплыл. Он перестал соображать, подчиняясь только инстинктам — потянулся к губам Руи, закрывая глаза, уже чувствуя их вкус… Но Руи мягко отстранил его. Кончиками пальцев упёрся в подбородок, не давая приблизиться, и усмехнулся. — Я ещё не закончил, — произнёс Руи тихо, с лёгкой хрипотцой, и в его голосе звучала такая власть, что Хару замер, не смея двинуться. Руи медленно, с нарочитой ленцой, поднялся с пола. Он отступил на шаг от кресла, в котором сидел Хару, и развернулся к нему боком, позволяя тому рассмотреть себя в полный рост. Его бёдра двигались в такт музыке — мягко, обволакивающе, каждый шаг был томным, почти текучим. Он прошёлся по комнате, виляя бёдрами, и нарочито медленно провёл ладонями по своим ягодицам, сжал их, разжал. Хару смотрел не отрываясь, его пальцы впились в подлокотники. Руи снова оказался напротив кресла, остановился, поиграл бровями и продолжил танец. Он медленно провёл ладонями по своей груди, задрал футболку, открывая живот, и замер на секунду, давая Хару рассмотреть каждый кубик пресса, каждую линию мышц, очерченную розоватым светом заката. Солнце уже почти село, и последние лучи — нежно-розовые, золотистые — проникали в комнату, ложились на его кожу, делая её почти светящейся. Его соски блестели в этом свете, влажные от выступившей испарины. Руи одним плавным, почти ленивым движением стянул футболку через голову и, не глядя, бросил её прямо на колени Хару. Та упала мягко, бесшумно, и Хару, даже не опуская взгляда, просто перехватил её пальцами, не давая упасть на пол. Его глаза не отрывались от голого торса Руи. Руи провёл кончиками пальцев по ключицам, спустился к соскам, задел их, чувствуя, как они твердеют от прикосновения. Хару не двигался. Только его пальцы на подлокотниках сжались так, что побелели костяшки, и Руи видел, как он сглатывает, как его взгляд темнеет вместе с видом за окном — там небо уже стало лилово-сизым. Хару поднёс футболку к лицу, зарылся носом в ткань, вдыхая запах Руи — смесь пота, цветочного парфюма и чего-то своего, пьянящего. Руи замер на секунду, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Это было так откровенно, так запретно, что у него перехватило дыхание. Хару держал футболку у лица, не отводя взгляда, и в его глазах горел животный, голодный блеск. Руи сделал шаг вперёд. Он подошёл почти вплотную к креслу, и Хару отбросил футболку в сторону, не глядя. Его глаза были прикованы к телу Руи, к тому, как двигались его бёдра, как пальцы скользили по животу, замирая на резинке спортивных штанов. Руи раздвинул ноги, широко, почти садясь на Хару, но не касаясь. Он сделал волну — медленную, текучую, от груди до паха, — и почувствовал, как взгляд Хару стал тяжёлым, а дыхание сбилось. Он взял Хару за запястье, поднял его руку и положил себе на грудь. Кожа Хару была горячей, пальцы дрожали. Руи провёл его ладонью по своей груди — от соска до соска, ниже, к животу. А потом убрал свою руку. Но Хару свою не убрал. Его пальцы сами заскользили по коже Руи — медленно, с нажимом, будто запоминая каждый миллиметр. Они гладили, сжимали, спускались ниже, очерчивая каждый мускул, каждое ребро, каждую линию, где напрягались мышцы. Руи чувствовал, как его член наливается тяжестью, упираясь в ткань штанов. Пальцы Хару замерли на резинке штанов. Он провёл кончиками пальцев по выступающему контуру — медленно, дразняще, от основания до самой головки, чувствуя, как член Руи дёргается под тканью. Брюнет закусил губу, чтобы не застонать, но сдержаться было почти невозможно. Хару повторил движение, на этот раз сильнее надавив, и Руи выдохнул сквозь зубы. — Смотри на меня, — шепнул Хару. Его голос был низким, хриплым, и в нём звучала такая власть, что Руи не посмел ослушаться. Он открыл глаза, встретил этот прожигающий взгляд и почувствовал, как внутри всё сжимается. Хару подключил вторую руку. Теперь обе его ладони лежали на бёдрах Руи, гладили внутреннюю сторону, притягивали ближе. Руи почувствовал, как его колени упёрлись в подлокотники кресла, как он почти навис над Хару, продолжая двигаться в такт музыке — медленно, томно, чувствуя, как каждое движение бёдер заставляет ткань штанов натягиваться. Руки Хару скользнули выше, к паху, и он снова огладил возбуждённый член Руи через ткань — на этот раз ладонью, медленнее, с нажимом, очерчивая форму. Руи не выдержал. Он схватился за спинку кресла, пальцы побелели, ноги дрожали. В голове шумело, перед глазами плыло — от жара, от запаха Хару, от того, как его пальцы дразнили, не давая большего. — Хару… — выдохнул он, и это прозвучало как мольба. Макнэ облизал губы — медленно, демонстративно, проводя языком от уголка до уголка, — и сыграл бровями, глядя на Руи снизу вверх. Его пальцы продолжали гладить, сжимать, дразнить, и Руи чувствовал, как внутри всё затягивается в тугой узел. — Ну вот и потанцевали, — протянул Хару с ленивой, заигрывающей усмешкой, и в его голосе скользнула задумчивая нотка, словно он сам только сейчас осознал, куда завела их эта игра. Руи с трудом оторвался от рук Хару и сделал шаг назад, тяжело дыша. Подошёл к колонке и выключил музыку. Тишина в комнате стала оглушающей — слышно было только их дыхание, частое, сбитое. — Дурацкая идея, — выдохнул Руи, не оборачиваясь. Но Хару уже встал с кресла. Его шаги были бесшумны, но Руи чувствовал его приближение затылком. Слышал щелчок замка — дверь закрылась. И прежде чем он успел повернуться, Хару схватил его за плечи, развернул и с силой толкнул вперёд. Руи упал животом на кровать, подгибая колени, и Хару навалился сверху, прижимая его своим телом. — Ты пришёл сюда за утешением, — сказал он, и в его голосе не было привычной игривости — только твёрдая, почти злая решимость. — Я утешу тебя как следует. Руи замер. Сердце колотилось где-то в животе, и он вдруг осознал, что Хару прав. Он пришёл сюда не за ногтями, не за сплетнями, не за танцами. Он пришёл сюда, потому что чувствовал: Хару поймёт, Хару не откажет, Хару заставит забыть. Лицо Руи утонуло в подушке, он чувствовал запах Хару и его жар. — Теперь никуда не денешься, — шепнул с ухмылкой Хару ему в затылок, и его голос — низкий, хриплый — отдался в каждой клетке тела. Прежде чем Руи успел сориентироваться, Хару уже припал к его шее, целуя, покусывая, спускаясь ниже. — Так сразу? — попытался усмехнуться Руи, стараясь сбавить обороты, но голос его дрогнул, когда Хару, не отвечая, скользнул ладонями по его ягодицам, сжал, приминая, и его пальцы впились в ткань штанов. — А ты как думал? — голос Хару звучал низко, почти угрожающе. — Мы мальчики взрослые. Он перехватил запястья Руи, прижал их к кровати над головой, и тот почувствовал, как Хару прижимается к нему сзади, вжимается бёдрами, давая ощутить, насколько он возбуждён. Твёрдый, горячий, даже через ткань — это заставило Руи замереть, а потом выгнуться, потому что тело отреагировало быстрее, чем разум успел включить защиту. Разум протестовал: «Что ты делаешь? Ты же хотел отомстить Умути, а не…» Но тело не слушало. Оно дрожало, подавалось навстречу, и Руи чувствовал, как внизу живота разливается тягучее тепло, как член ноет, упираясь в ткань штанов. Мысль о том, что дверь заперта, что никто не войдёт, что Хару здесь, сейчас, не отпустит — ударила в голову, и по белью скользнула капля предэякулята. Хару целовал его за ухом — медленно, втягивая кожу, прикусывая мочку, потом спустился к плечам, целуя каждый позвонок, каждую выступающую косточку. Руи сжал пальцы в кулаки, уткнувшись лицом в подушку, и когда губы Хару коснулись лопаток, спускаясь ниже, по спине, к пояснице, он не удержал тихого стона. Пальцы Хару скользнули под резинку домашних штанов, и он потянул их вниз, рывком, до середины бёдер. Руи дёрнулся, но Хару прижал его за поясницу, не давая приподняться. — Не двигайся, — приказал он, и голос его сорвался, потому что взгляд упал на открывшийся вид перед ним. Руи замер, чувствуя, как к лицу приливает жар. Он знал, что на нём. Кремовое бесшовное бельё — то самое, которое он надел сегодня утром, когда наносил макияж и выбирал наряд, чтобы понравиться Умути. Оно было настолько тонким, что казалось второй кожей, врезалось в межъягодичную складку, обтягивало бёдра, подчёркивая каждую линию. Не боксеры. Не мужские трусы. Что-то более откровенное, почти женское, и сейчас, когда штаны были стянуты, оно открылось взгляду Хару во всей своей провокационной нежности. — Вау… — выдохнул Хару, и в этом выдохе смешались удивление и жадность. — Вау, Руи… Он провёл ладонью по ягодице, оглаживая, ощупывая, и Руи вздрогнул, чувствуя, как кончики пальцев оставляют за собой дорожку мурашек. Хару чуть царапнул ногтями, спускаясь ниже, и кончики пальцев забрались под кромку трусов, натягивая ткань, заставляя её ещё глубже врезаться в кожу. А потом — шлепок. Несильный, скорее предупреждающий, но Руи дёрнулся всем телом, и из горла вырвался сдавленный звук. — Какой же ты… — Хару не договорил. Он наклонился и поцеловал поясницу, медленно, втягивая кожу, оставляя влажный след. Его ладони снова легли на ягодицы Руи, сжали, разминая, притягивая к себе. Хару начал двигаться — медленно, плавно, вжимаясь бёдрами в упругие ягодицы. Ткань его спортивных штанов натянулась, Руи ясно почувствовал чужую твёрдость — горячую, пульсирующую, которая тёрлась о него сквозь тонкую ткань. Хару толкнулся вперёд, задавая ритм, от которого у Руи перехватило дыхание. Сам Хару в этот момент почти не дышал. Каждое движение отдавалось внизу живота тянущим, сладким напряжением, и он едва сдерживал себя, чтобы не ускориться. Пальцы впились в ягодицы Руи, удерживая его на месте, не давая ускользнуть. Он чувствовал, как его член пульсирует в такт толчкам, как воздух становится слишком горячим, а сознание начинает заволакивать пеленой желания. — Какой же ты напористый, — выдохнул с улыбкой Руи в подушку. Хару усмехнулся, наклонился и прикусил край трусов, натянул, отпустил — ткань щёлкнула по коже, и Руи вцепился пальцами в простыню. — Это только начало, — сказал Хару, и его руки скользнули под резинку, окончательно стягивая тонкое бельё, освобождая ягодицы, оголяя их полностью. — Ай! — пискнул Руи, дёрнувшись. — Боже, что ты творишь?! Он попытался приподняться, но Хару тут же прижал его за поясницу, вдавливая в матрас. Руи замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он не ожидал, что зайдёт так далеко. Не сегодня. Не с Хару. Не вот так, на его кровати, со снятой футболкой и спущенными штанами. Но Хару уже разводил его ягодицы, широко, без стеснения. Руи замер, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи, и сжался. Хару не торопился. Он провёл кончиками пальцев по ложбинке, едва касаясь, и Руи выдохнул, прикусывая губу. — Оу, fuck, — выдохнул Хару, и в этом выдохе было столько жадного, голодного изумления, что у Руи загорелись уши. — Что ты там разглядываешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но стыд и гордость смешались в комок, который невозможно было проглотить. Хару не ответил сразу. Он смотрел. Его пальцы легли на ягодицы, раздвинули, открывая взгляду нежно-розовую межъягодичную складку — идеальную, такого оттенка, какого у азиатов явно не бывает. Руи знал, как это выглядит. Он тратил время, крем, отбеливающие сыворотки, чтобы кожа там была светлой, гладкой, безупречной. И сейчас, под взглядом Хару, это знание жгло щёки. — Смотрю, — наконец сказал Хару, и голос его сел до хрипоты, — И не понимаю, как Умути спокойно живёт с тобой и умудряется не ебать при каждой удобной возможности. Руи уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, смущённая, почти детская. Он хотел что-то сказать, но Хару наклонился и укусил ягодицу — не больно, но ощутимо, зубами, оставляя след, и из горла Руи вырвался скулёж, тонкий, невольный. — Ты что, отбеливаешь? — спросил Хару, и в его голосе слышалась усмешка — не злая, а восхищённая, с ноткой нагловатого любопытства. Он провёл кончиком пальца по внутренней стороне бедра Руи, едва касаясь, отчего тот вздрогнул. — Да, — выдохнул Руи, чувствуя, как слова застревают в горле, а щёки заливает жаром. — Я слежу за своим телом. — Оно и видно, — сказал Хару, и его голос стал ниже, почти мурлыкающим. Он смотрел на Руи из-под полуопущенных ресниц, а уголки его губ поползли вверх в самодовольной, чуть хищной улыбке. Хару провёл языком по следу укуса, потом поцеловал, и Руи выгнулся, пальцы вцепились в простыню. — Такой чувствительный, — ухмыляясь, сказал Хару, и его ладони снова легли на ягодицы, сжимая, разводя, заставляя Руи раскрыться под его взглядом. Он провёл пальцем по самой середине, и Руи застонал, теряя последние остатки контроля. Хару наклонился, поцеловал поясницу, спустился ниже, и Руи чувствовал каждое прикосновение, каждое дыхание, каждую секунду этого бесконечного, выжигающего всё из головы момента. Хару целовал ягодицы — медленно, с нажимом, втягивая кожу, оставляя влажные, горячие следы. Его язык скользил по нежной плоти, выписывая замысловатые узоры. Он покусывал — не больно, а чувствительно, заставляя мышцы под кожей непроизвольно сокращаться, а из горла Руи вырываться сдавленным, протяжным стонам. Кончики зубов царапали кожу, оставляя розовые полоски, которые тут же зализывались языком, смешивая боль с наслаждением. Руи чувствовал, как его тело плавится, как мысли вытекают из головы, оставляя только ощущения: жар чужого рта, влажную дорожку слюны на ягодицах, вибрацию от тихого рычания Хару, когда тот вжимался лицом в его кожу. Каждое движение языка, каждый укус отдавался пульсацией внизу живота, заставлял член дёргаться и истекать смазкой, а ягодицы — сжиматься в такт чужому дыханию. Руи уже не понимал, где кончается он и начинаются эти прикосновения — они заполняли его целиком. А потом Хару замер. Отстранился, и Руи успел вдохнуть, подумать, что сейчас всё закончится, что он сможет собраться, прийти в себя… — Ты же не так давно был в душе? — спросил Хару, и голос его звучал ровно, почти деловито, но его пальцы уже разводили ягодицы шире. — Ну да, — ответил Руи, не понимая, к чему вопрос. — А что? — А то, — Хару наклонился, и язык его коснулся там, где раньше не касался никто. Даже Умути. Руи не сдержал стона. Он вырвался из горла глухим, рваным звуком, и он сам не узнал свой голос. — Боже, Хару, нет… Но Хару не слушал. Он прижался ртом к самому центру, к нежной розовой складке, и его язык скользнул внутрь, медленно, влажно, настойчиво. Руи задрожал всем телом, пальцы вцепились в простыню так, что побелели костяшки. Он попытался приподняться, уползти, но Хару держал его за ягодицы, вдавливая в матрас, не давая сдвинуться. — Нет… нет, Хару, что ты… — голос его срывался, превращался в писк, в скулёж, в невнятное мычание. Хару только усилил напор. Его язык двигался уверенно, вылизывая, дразня, проникая — каждое движение заставляло Руи терять связь с реальностью. Он работал им так, будто пробовал на вкус самое дорогое лакомство, и не собирался останавливаться. Из уголка его губ потекла слюна, скользнув по промежности Руи к яичкам, оставляя влажную, горячую дорожку. Руи захлебнулся собственным стоном, чувствуя, как эта неожиданная влага смешивается с жаром языка, усиливая каждое прикосновение до предела. Руи задыхался. Возбуждение накрывало его с головой, пульсировало внизу живота, в паху и даже в кончиках пальцев. Член был твёрдым до боли, упирался в матрас, и каждое движение языка отзывалось в нём новой волной жара. Яички подтянулись, сжались в тугой комок, ягодицы непроизвольно сокращались. Хару, будто чувствуя эту судорогу, с силой сжал ягодицы Руи в ладонях, врезаясь ногтями в кожу, оставляя красные полумесяцы. Боль смешалась с наслаждением, и Руи застонал громче, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не кричать. — Ты ебанутый, — выдохнул Руи, и голос его дрожал, срывался на стон. — Ты совсем… ах… Хару оторвался от него на секунду, облизал губы, и Руи почувствовал, как его дыхание касается влажной, раскрытой плоти. — Сладкий, — сказал Хару, и в его голосе проскользнул голод. — Ты такой сладкий. Хару протянул руку вперёд, и его пальцы нащупали яички Руи — тяжёлые, набухшие, готовые. Он перебирал их в руках, катал, сжимал, и Руи застонал навзрыд, чувствуя, как низ живота сводит судорогой, как предэякулят толчками вытекает из члена, пачкая простыню. Кончики пальцев Хару скользнули выше, обхватили ствол, и Руи понял, что жизнь его к этому не готовила. К этому голодному рту между ягодиц, к этим пальцам на члене, к этому бесконечному, невыносимому наслаждению, которое разрывало его на части. Он скулил и дрожал, но Хару не останавливался. Он ел его, как десерт — жадно, неистово, всасывая кожу ягодиц, покусывая до лёгкой, приятной боли, а потом тут же зализывая укусы языком. Язык скользил то по кругу вокруг колечка мышц, дразня, то вдруг проникал внутрь, заставляя Руи выгибаться и хватать ртом воздух. А потом спускался ниже, к промежности, проводя влажной полосой по нежной коже, задевая яички, и возвращался обратно, чтобы снова вонзиться зубами в ягодицу. Руи не мог лежать смирно. Он сам подавался назад, насаживаясь на этот голодный рот, приподнимая ягодицы выше, чтобы Хару было удобнее. Из горла вырывались хриплые, сбитые стоны — громче с каждым движением языка, с каждым укусом. Пальцы Хару в это время двигались по члену Руи — дразнили головку, обводили венку, сжимали основание, не давая кончить раньше времени. Руи чувствовал, как яйца пульсируют, как низ живота сводит тугим узлом, как оргазм приближается тяжёлой, неотвратимой волной. Хару ускорился — язык и пальцы работали быстрее, синхронно, заставляя Руи скулить, вцепляться в простыню, выгибаться дугой. — Хару… Хару, я сейчас… — выдохнул он, и его голос был мокрым, сломанным. Макнэ оторвался от него, но пальцы на члене сжались сильнее, не давая кончить. — Не сейчас, — сказал он, и Руи зарыдал от этого отказа. — Я ещё не наигрался, — продолжил Хару, и его рука скользнула между ног Руи, дразня вход, который был влажным и открытым после языка. Руи выгнулся дугой и понял, что пропал. Что этот голодный, ненасытный, наконец дорвавшийся до секса человек, который смотрел на него сейчас как на добычу, не отпустит его, пока не выпьет до дна. — А ты растянут? — спросил Хару, и голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой у Руи внутри всё переворачивалось. Руи, всё ещё дрожащий, сбитый с толку, выдохнул: — Да… есть такое. Он не стал уточнять, что готовился сегодня утром, когда надеялся на Умути. Сейчас это не имело значения. Хару усмехнулся, и в этой усмешке было полное удовлетворение. — Поверь, сегодня не зря, — сказал он, шлёпая брюнета по ягодице — звонко и утвердительно. Руи дёрнулся, снова вцепившись в простыню, а Хару уже потянулся к тумбочке. Его пальцы скользнули в ящик, вытащили тюбик смазки и маленькую квадратную упаковку. Руи не успел даже подумать, как Хару разорвал фольгу, натянул презерватив на себя — быстро, привычно — и щедро выдавил смазку на пальцы. Прохладный гель коснулся промежности Руи, и он вздрогнул. — Расслабься, — шепнул Хару, и его пальцы скользнули ниже, обильно смазывая вход, втирая, подготавливая. Руи чувствовал, как прохладный лубрикант скользит по коже, затекает внутрь, и его тело само подавалось навстречу, привычное к этому ощущению, соскучившееся по нему. Тем временем член Хару — твёрдый, горячий, даже через латекс — коснулся сфинктера. Не вошёл, только прижался, дразня, намекая, что это уже никакие не шутки, не игра и не репетиция. Руи судорожно втянул воздух, чувствуя, как внутри завязывается новый, тугой узел желания. Он ждал этого так долго, что сейчас, когда это наконец происходило, голова шла кругом. Хару вошёл очень медленно. Он держал Руи за ягодицы, сжимая, разминая, придерживая, и продвигался внутрь сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть, давая мышцам сомкнуться вокруг себя. Руи дрожал всем телом, пальцы вцепились в простыню, и когда Хару вошёл полностью, задев набухшую простату, он не сдержал стона — громкого, срывающегося на хрип. — Хару… — вырвалось у него, и он заерзал, подаваясь назад, насаживаясь глубже, чувствуя, как внутри всё горит, как каждый миллиметр члена отзывается в нём дрожью. — Такой нетерпеливый, — усмехнулся Хару, но его голос дрогнул, и он начал двигаться — медленно, размеренно, погружаясь и выходя, пробуя ритм. Руи приподнялся на руках, держась за деревянное изголовье. Так было глубже, так он чувствовал каждое движение, каждый толчок. Хару тут же подстроился, его ладони легли на бёдра Руи, направляя, задавая темп. Но вдруг он вышел, а затем резко вошёл — так, что кровать под ними издала громкий, протяжный скрип, похожий на выстрел в тишине. Оба замерли. Руи вцепился в изголовье, пальцы побелели, дыхание перехватило. Хару замер внутри, не двигаясь, и они слушали, как звук затихает, как за стеной никто не шевелится. Тишина. Только их дыхание и бешеный стук сердца Руи, который, казалось, разрывал грудную клетку. Хару выдохнул ему в спину, и Руи почувствовал, как тот едва заметно сдвинулся, чуть вышел и снова вошёл — медленно, плавно. Руи дрожал. Он стоял на коленях, держась за деревянную спинку кровати, и чувствовал каждое движение, каждое скольжение внутри себя. Хару двигался осторожно, почти невесомо, и это было мучительно — чувствовать его в себе, чувствовать, как головка члена задевает простату, как внутри всё горит, но не иметь возможности ускориться, не иметь возможности закричать. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон, и сам, не выдержав, подался назад, резко насаживаясь. Кровать снова скрипнула — коротко, отрывисто, и Руи замер, сжавшись. — Боже, ну за что… — прошептал он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы отчаяния и возбуждения. — Почему у тебя кровать такая дебильная? Хару, тоже замерший, на секунду прижался лбом к его лопатке, и в его дыхании слышалась усмешка, но он ничего не ответил. Вместо этого снова начал двигаться — медленно, аккуратно, его руки лежали на бёдрах Руи, направляя, задавая ритм. Каждое движение было точным, рассчитанным, и Руи чувствовал, как член скользит внутри, растягивая, заполняя, задевая простату, от чего темнело в глазах. Он пытался дышать ровно, но каждый толчок выбивал воздух из лёгких, превращая выдох в сдавленный, молящий стон. — Тш-ш-ш, — шептал Хару, и его голос был низким, хриплым, он сам едва сдерживался. — Тихо, сладкий… Руи вцепился в изголовье, сжал челюсть, чтобы не закричать. Хару вошёл глубже, замер на секунду, и брюнет почувствовал, как пальцы младшего царапают его ягодицы. Он застонал — глухо, и сам подался назад. Каждое движение Хару было пыткой и наслаждением одновременно. Руи чувствовал, как член пульсирует внутри, как с каждым толчком возбуждение нарастает, растекается по телу тягучим жаром. Низ живота тянуло, член был твёрдым до боли, а предэякулят капал на простыню, оставляя влажные пятна. Руи застонал — протяжно, безнадёжно, превращаясь в ноющую, тянущую волну желания, которая не давала покоя. Толчки Хару стали чуть быстрее и глубже, и он наклонялся, целовал спину Руи, лопатки, позвонки, и тот чувствовал, как внутри закручивается спираль, как каждое касание простаты отзывается новой вспышкой. Хару вышел и вошёл особенно резко, и кровать под ними снова издала скрип. Оба замерли, но Руи уже не мог остановиться. Он вцепился в изголовье, чувствуя, как член Хару пульсирует внутри, как каждое нервное окончание кричит о продолжении. — Блядь, — выдохнул Руи, сжимая зубы, — Какого хуя она так громко скрипит?! Как вы на ней трахались вообще? Хару наклонился, прижался грудью к его спине, и его голос зазвучал у самого уха — низкий, хриплый, с рычащими нотками. — Мы с Мути трахались на чём угодно, — он толкнулся бёдрами, входя глубже, и Руи захлебнулся стоном, — Но не на кровати. Хару сделал волну бёдрами, задевая простату, и Руи задохнулся, чувствуя, как внутри всё взрывается. Стон вырвался из горла протяжный, сдавленный, и он смог только выдохнуть: — Пиздец… Хару не дал ему прийти в себя. Он начал двигаться — резко, сильно, вбиваясь в него, и кровать отозвалась новым скрипом, громким, наглым. Руи закусил губу, чувствуя, как стыд и возбуждение смешиваются в невыносимую смесь. — Нам стоит быть тише, — шепнул Хару, и его пальцы впились в ягодицы Руи, раздвигая, открывая. — Мы же не хотим, чтобы он услышал? Он снова замедлил темп, и Руи задрожал, чувствуя, как это медленное скольжение сводит с ума больше, чем резкие толчки. Хару дразнил, выходил почти полностью и снова погружался, замирая на секунду, и каждый раз, когда член касался простаты, Руи вжимался лицом в свое плечо, кусая, чтобы не закричать. — Он там работает, — прошептал Хару, и его голос вибрировал на коже Руи, — И даже не подозревает, что одна его шлюшка ебет другую. Руи захлебнулся воздухом, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. Хару ускорился, входя резче, и кровать снова заскрипела, но теперь они оба не обращали на это внимания. Пальцы Хару впивались в ягодицы, оставляя красные следы, ногти царапали кожу, и Руи чувствовал, как боль смешивается с наслаждением, подстёгивая его. В голове мелькнуло: «Вот оно что… Вот почему Мути не устоял». Руи вдруг с острой ясностью понял, что Умути, должно быть, чувствует то же самое, когда Хару берёт его — эту смесь власти и потери контроля, эту грань, за которой хочется только стонать и подчиняться. Теперь он не осуждал Умути. Наоборот, завидовал, что тот успел познать это раньше. Он опустился на локти и сжал подушку так сильно, что почувствовал, как ноготь на мизинце отклеился, но это было ничем по сравнению с тем, что творилось внизу живота. Хару двигался в нём, и каждый толчок выбивал воздух из лёгких, заставлял скулить, вжиматься в матрас. Хару даже не трогал его член — Руи был твёрдым до боли, предэякулят вытекал, но он не смел опустить руку, боясь, что кончит сразу. Он задыхался, чувствуя, как оргазм накатывает тяжёлой, неотвратимой волной, как мышцы сжимаются вокруг члена Хару, и тот зарычал — глухо, зверино, вдавливая его в кровать. Он замер, и Руи застонал от того, что оргазм отступил, превратившись в ноющую, тянущую волну. Хару снова начал двигаться — медленно, дразняще, и его рука скользнула вперёд, обхватила член Руи, сжимая основание. — Проси, — шепнул он, и в его голосе было торжество. — Пожалуйста, — выдохнул Руи, не узнавая свой голос. — Хару, пожалуйста, дай мне кончить. Хару усмехнулся и ускорился, входя резко, глубоко, и его пальцы на члене Руи задвигались в такт. Руи застонал — глухо, в подушку, чувствуя, как мир рушится, как оргазм накатывает тяжёлой, неотвратимой волной, выжигая всё из головы. Хару двигался в нём, и каждое движение отзывалось в простате вспышкой белого каления. Ещё секунда, ещё толчок — и он бы закричал, кончая и теряя сознание от этого бесконечного, выжигающего наслаждения. Но тут ручка двери дёрнулась. Резко, с металлическим лязгом, будто кто-то с силой рванул её на себя, не спрашивая разрешения. Оба замерли. Сердце Руи пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Хару застыл внутри, мышцы напряглись, дыхание перехватило. Стук кулаком — громкий, резкий, напряжённый, будто Умути с силой бил в дверь, не рассчитывая на мягкость. Его голос при этом оставался спокойным, деловым, как ни в чём не бывало. — Эй, Хару! Ты что там решил, собственную кровать доломать? Ты чего заперся? Дрочишь, что ли? Руи зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Хару выдохнул — беззвучно, одними губами: «Блядь. Почему именно сейчас?» — Где Руи? — продолжал Умути за дверью. — Мне с вами срочно нужно кое-что обсудить. Мне кажется, у меня ахуенная идея! Руи пискнул — тихо, невольно, и соскочил с Хару, как ошпаренный. Хару, не теряя ни секунды, стянул с себя презерватив, быстро метнув в мусорную корзину под столом. Ноги Руи дрожали, штаны натягивались на мокрый, всё ещё твёрдый член, и он никак не мог попасть в резинку белья. Хару тоже вскочил, натягивая штаны, и они оба смотрели на дверь, по которой Умути бил всё сильнее. — Алё, гараж! А ну открывай! Хару закатил глаза, нервно кусая губу. Руи, тяжело дыша, трясущимися пальцами завязал штаны и зашептал: — Спрячь меня. Спрячь хоть куда-нибудь. Хару посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то между паникой и раздражением. — Бля, ты серьёзно? — прошептал он сквозь зубы, схватил футболку Руи и резко всучил ему в руки. — Он же буквально с каждым из нас за спиной трахался. Руи замер. Грусть кольнула где-то под рёбрами, и он ответил чуть громче, чем следовало: — А ведь ты прав. За дверью повисла тишина. На секунду Руи показалось, что Умути ушёл. Но голос раздался снова, теперь уже ближе, с лёгкой усмешкой: — Руи? Ты тоже там? Да что вы там делаете такое интересное?! Руи посмотрел на дверь, и в нём что-то щёлкнуло. Стыд, злость, возбуждение, которое ещё не отпустило, — всё смешалось в один яростный коктейль. Он шагнул вперёд, почти к самой двери, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём прорезалась пассивная агрессия: — Трахаемся, Мути-хён. Трахаемся. А ты мешаешь. Кто-то вроде работал, нет? Так иди работай дальше. Хару не выдержал. Он засмеялся — громко, истерично, прикрывая рот ладонью, и на эмоциях хлопнул себя по колену. Руи дёрнулся, но тоже не смог сдержать нервной усмешки. Хару, всё ещё посмеиваясь, поднял большой палец вверх в знаке «класс», бросив взгляд на Руи. За дверью послышался смех Умути — короткий, удивлённый. — О, даёшь! — сказал он, и в его голосе слышалась насмешка, словно он сам не верил в происходящее и пытался убедить себя, что это просто какой-то абсурд. — А хорош. Неплохая шутка. Он хлопнул ладонью по двери — звонко, требовательно, но в этом жесте уже чувствовалась не столько злость, сколько отчаянная попытка вернуть контроль над ситуацией. — А ну открыли живо! Что за хрень?! Хару переглянулся с Руи. Тот только пожал плечами, всё ещё бледный, но уже не такой растерянный. Хару подошёл к двери, глубоко вздохнул, щёлкнул замком и открыл. Умути стоял в коридоре, прислонившись к косяку, и смотрел на них с нарочитым спокойствием. Его взгляд скользнул по комнате в сумерках, по Хару — взъерошенному, с прикушенной губой, — потом переметнулся на Руи, который так и стоял без футболки, нервно сжимая её в руках. — Снова дичь какую-то задумали? — протянул Умути, входя в комнату. — А чего в темноте? Зрение испортите. Он сделал шаг, включил свет, и его нога наступила на пустую упаковку от презерватива, валявшуюся на полу. Умути опустил взгляд и поднял бровь. Перевёл взгляд на Руи, потом на Хару. Те замерли, как нашкодившие котята. — Хм, — произнёс Умути, и в его голосе появилась наигранная весёлость, — А как будто реально трахались. Он поднял упаковку, повертел в пальцах, кинул обратно на пол и, не обращая внимания на ошарашенные лица, прошёл к кровати и сел на край, прямо рядом со сбитым покрывалом. — Ладно, не знаю, зачем вам презерватив, — сказал он, доставая телефон, — Но явно для какой-то хуйни. Хару и Руи стояли посреди комнаты, как громом поражённые. Умути сидел на кровати, листая что-то в телефоне, и, казалось, совершенно не замечал ни их состояния, ни запаха секса в воздухе, ни того, что у обоих под тканью штанов ещё не до конца опали члены — несмотря на липкий страх, сковавший их, возбуждение всё ещё пульсировало, не желая отпускать. Он даже не взглянул на отклеенный ноготь на руке Руи, который тот нервно сжимал, сдавливая побелевшими пальцами. — Смотрите, — начал Умути, поднимая экран, — Я тут набросал движение для бриджа. Он развернул телефон, показывая запись, и начал объяснять: поворот корпуса, резкий сброс, акцент на восьмом счёте. Руи и Хару переглянулись. Хару провёл рукой по волосам, пытаясь унять дрожь. Руи выкручивал пальцы. — Что думаете? — Умути посмотрел на них по очереди, и в его взгляде не было ни тени подозрения. Только сосредоточенность. — Я считаю, это важно. Надо успеть показать хореографу, пока танец ещё не полностью завершён. — Да, — выдохнул Хару, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отличная идея. — Обязательно покажем, — добавил Руи, чувствуя, как слова застревают в горле. Умути кивнул, удовлетворённый, и снова уткнулся в телефон, что-то помечая. Руи и Хару стояли рядом, плечом к плечу, и оба думали об одном: как этот человек, который только что вошёл в комнату, где на полу валялась упаковка от презерватива, где они сами стояли с горящими лицами и дрожащими руками, — как он мог вести себя так, будто ничего не случилось? — Завтра с утра созвонимся с хореографом, — сказал Умути, вставая. — Руи, надень футболку, простудишься. Хару, проветри комнату, душно. Умути уже взялся за дверную ручку, но на пороге замер и обернулся. Его взгляд скользнул по взъерошенному Хару, по Руи, который всё ещё стоял без футболки, прижимая к груди скомканную ткань. — А я знал, что идея потрясающая, — сказал он спокойно, почти буднично. Уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Чтобы вы без меня делали, бедолаги. И скрылся в коридоре. Хару проводил его взглядом, потом откинулся на спину, падая на кровать, и выдохнул в потолок: — Трахались бы спокойно. Руи стоял посреди комнаты, сжимая футболку в кулаке. Внутри всё кипело — от стыда, от злости, от того, что возбуждение ещё не отпустило, а этот человек просто вошёл, сел на кровать, рассказал про движение и ушёл, даже не взглянув на них по-настоящему. — Как же ему похуй, — выдохнул Руи, и в его голосе зазвенела обида. Хару приподнялся на локтях, глядя на него. — Ой, не говори. Руи рванул к двери и с силой захлопнул её — так, что стена содрогнулась. Развернулся и прошёлся по комнате, не находя себе места. — Хару, блядь, ты понимаешь? — он остановился, глядя на него горящими глазами. — Он даже сейчас нам кончить не дал! Хару хмыкнул, но в его глазах тоже плескалось что-то тёмное. — Ты вообще в курсе, что прерванный половой акт неблагоприятно сказывается на мужском здоровье? — выпалил Руи. — Ну, не злись, мужчина — сказал он, и его голос зазвучал вкрадчиво. — Хочешь, продолжим? Руи замер. Посмотрел на него, на сбитую постель, и покачал головой. — Настроения нет. — Ой-ой-ой, — Хару цокнул языком, и на его лице расцвела улыбка, дразнящая, но не злая. — Опять принцессу обидели. Не заметили, что она налево ушла. Руи вспыхнул. Схватил подушку Хёна и запустил в Хару с такой силой, что тот едва успел увернуться. — Ах ты! — Хару засмеялся, поймал подушку, привстал и потянул Руи за руку, усаживая на кровать. — Иди сюда. Он обнял его, притянул к себе и поцеловал в щёку — нежно, с нажимом, задержавшись губами на скуле. Руи выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Прижался щекой к плечу Хару, глядя в стену. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо, и в голосе его не осталось злости, только горечь, — Он нас вообще всерьёз не воспринимает. Улыбка сползла с лица Хару. Он сжал Руи крепче, глядя куда-то в пространство. — Понимаю, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже. — И мы заставим его понервничать. Руи отстранился, приподнял бровь. — Есть идеи? Хару посмотрел на него, и в его глазах снова зажглось что-то знакомое — азартное, опасное. Он медленно улыбнулся. — Есть. Он что-то шепнул Руи на ухо, так тихо, что даже стены не услышали. Брюнет слушал, и его лицо менялось — от удивления к азарту, от азарта к странной, почти хищной ухмылке. — Сделаем, — сказал он, и они переглянулись, как заговорщики, которые больше не собираются ждать.