Six/seven

Умути стоял под душем, и горячая вода стекала по его спине, по плечам, по лицу, которое он подставил под струю, чтобы не думать. Чтобы не слышать собственных мыслей. Но они всё равно были. Он закрыл глаза, и перед ними встало утро. Хару, который принёс ему завтрак, навис над ним, поцеловал в шею — а он отдёрнулся. Снова. Как всегда. Потому что если позволить себе расслабиться, если ответить, то потом придётся объяснять, чувствовать и бояться. А он устал бояться. Умути открыл глаза, провёл рукой по мокрым волосам, откинул их назад. Пар окутывал зеркало, и в нём отражалось его лицо — уставшее, с залегшими тенями под глазами. Он смотрел на себя и не узнавал. «Что я делаю?» Вопрос, который он задавал себе каждую ночь, лёжа в кровати, где когда-то спал с Руи. Где они целовались, пока Умути мог оправдывать себя тем, что это просто «дружба с привилегиями». А потом пришёл Хару — дерзкий, смелый, с этим своим вызовом в глазах, и Умути не удержался. Снова. Он думал, что сможет контролировать. Что можно спать с ними по отдельности, делать вид, что ничего не меняется, что он просто снимает напряжение, что он обоим ничего не обещал, что это просто секс. Но напряжение не снималось. Оно росло, превращалось в ревность, когда он видел, как Руи трогает Хёна, в злость, когда Хару смотрит на Руи тем взглядом, которым раньше смотрел только на него. В стыд, когда понимал, что сам загнал себя в эту ловушку. «Я не могу выбрать» Он попробовал. Он пытался. Но каждый раз, когда оставался наедине с Руи, ему казалось, что он предаёт Хару. Когда был с Хару — что предаёт Руи. А когда они были вместе — он просто сходил с ума, потому что они оба были рядом, такие красивые, такие желанные, и он не мог прижаться ни к одному, не выдав себя. Чувство вины пожирало его изнутри, оставляя после себя только боль. Но признаться каждому из них духа не хватало. Он понимал, что только он сам заварил эту кашу, что это только его ответственность. Делать подобное страшно, но когда тайны вскрываются — ещё страшнее. Он не понимал, как обоим смотреть в глаза. Поэтому он отстранялся. Работал, придумывал отговорки, делал вид, что они для него — просто дети, просто друзья, просто… ничто. Но сегодня, когда он вошёл в комнату Хару и увидел их — растрёпанных, в темноте, с горящими лицами, с упаковкой от презерватива на полу — внутри что-то оборвалось. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, прижать их к себе и никогда не отпускать. Но вместо этого сел на кровать, достал телефон и начал говорить о танце. Потому что если бы он сказал то, что думал, то уже никогда бы не смог сделать вид, что ему всё равно. «А мне не всё равно.» Он прижался лбом к холодной плитке, чувствуя, как вода всё ещё льётся, обжигая спину. В памяти всплыла фраза Руи: «Трахаемся, Мути-хён». В его голосе была злость, обида и вызов. И Хару, который смеялся, будто знал что-то, чего Умути не понимал. «Они знают» Он понял это сегодня, когда они тискались на диване. Не в шутку. Не в насмешку. А чтобы он услышал. Чтобы понял, что они больше не будут ждать, пока он соизволит их заметить. Их реакция оказалась спокойнее, чем он ожидал. Они даже не сказали ему прямо, что знают, — лишь прозрачно намекали, и этих намёков хватало, чтобы у него внутри всё переворачивалось. Чего стоило одно только обсуждение того парня из телешоу, которого они так показательно осуждали. Он догадывался, почему они держатся так ровно, и от этого становилось только тяжелее. Хотя — если быть честным с собой — легче тоже было. Потому что самому рассказывать не пришлось. Умути выключил воду, но не двинулся с места. Постоял несколько секунд, слушая, как капли падают на кафель. Слёзы потекли сами — без спроса, без разрешения. Всхлипы вырывались из горла сухими, рваными звуками, и он зажимал рот ладонью, чтобы никто не услышал. У них — у Руи и Хару — были они. Они могли обнять друг друга, успокоить, просто быть рядом. А у него не было никого. Он сам загнал себя в эту ловушку, сам оттолкнул их, сам сделал вид, что ему всё равно. И теперь стоял один под остывающими каплями, чувствуя, как боль растекается по груди. Выговориться было некому. Признаться в том, что он натворил — даже самому себе — было стыдно. Он боялся не их осуждения, а собственного отражения в зеркале. Того, кто всё это время врал себе, что можно быть с двумя и не выбирать. Что можно любить и делать вид, что ничего не чувствуешь. Он натянул полотенце на бёдра, вышел из душа и пошёл в свою комнату. «Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но что?» Он не знал. Он никогда не умел говорить о том, что чувствует. Всегда проще было уйти в работу, спрятаться за дедлайнами, за графиками, за ролью лидера, который всё контролирует. Но сегодня контроль дал трещину. Сегодня он вошёл в комнату, где пахло ими, и понял, что теряет обоих. Дверь в их комнату с Руи была приоткрыта, и он толкнул её плечом, всё ещё вытирая волосы свободной рукой. Полотенце держалось на бёдрах, и он чувствовал себя почти уязвимым. В комнате царил полумрак. Только небольшая лампа на тумбочке у кровати отбрасывала тёплый, приглушённый свет, оставляя углы в мягкой тени. Умути шагнул внутрь и замер. Руи сидел на его столе. Раздвинув ноги, опираясь ладонями о край столешницы, он смотрел на Умути с лёгкой, едва заметной улыбкой. Свободная белая майка с широким вырезом сползала с одного плеча, открывая ключицу и плавный изгиб мышц. Серые спортивные штаны сидели низко на бёдрах, подчёркивая узкую талию и длину ног. Свет лампы скользил по его коже, делая её почти светящейся в полумраке, выделяя широкие плечи, рельеф груди и твёрдый живот, который просвечивал сквозь тонкую ткань. Умути засмотрелся. Он знал Руи как партнёра, знал каждое движение его тела, но сейчас, в этом странном, тягучем освещении, он видел его словно впервые. Нежную кожу на шее, тёмные волосы, отливающие медью в свете лампы, спокойный, чуть насмешливый взгляд. Он вскинул бровь, заставив себя улыбнуться, и шагнул в комнату, стараясь, чтобы голос звучал легко. — О, нагулялся? — спросил он, проходя мимо стола. Руи не шелохнулся, только чуть повернул голову, провожая его взглядом. — А ты не наработался? — ответил он с ухмылкой, и в его голосе прозвучал опасный вызов, от которого у Умути мурашки пробежали по спине. Умути не остановился, прошёл к своей кровати, бросил на неё взгляд, а потом обернулся, делая вид, что не замечает странного напряжения. — Уже спать пора, — сказал он, и в его голосе прозвучала наигранная усталость. Он сделал шаг к тумбочке, собираясь выключить лампу, но в этот момент за спиной раздался глухой щелчок — сначала дверь захлопнулась, потом замок повернулся. Умути обернулся. Хару стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и его пальцы всё ещё лежали на ручке. На нём была только майка и свободные штаны, но сейчас он казался опаснее, чем когда-либо. Его глаза в полумраке поблёскивали, как у хищника, вышедшего на охоту. Он ухмыльнулся, медленно, с расстановкой. — Я тоже тут, — сказал он, и его голос прозвучал низко, с хрипотцой. Он оттолкнулся от двери и начал медленно приближаться, не отводя взгляда от лидера. Умути перевёл глаза на Руи. Тот уже встал со стола, бесшумно, как тень, и теперь надвигался с другой стороны. Они шли на него вдвоём, синхронно, как два хищника, замыкающих круг. Умути стоял в одном полотенце, чувствуя, как сердце падает в пятки, и не понимал, куда смотреть, что говорить, и что вообще происходит. Руи остановился в полушаге, Хару — с другой стороны. Между ними было расстояние, но Умути чувствовал жар их тел, слышал их дыхание — ровное, спокойное, такое контрастирующее с его собственным сбитым. — Вы чего? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, не так, как он хотел. Руи наклонил голову, и свет лампы упал на его лицо, подчёркивая скулы и тень от ресниц. — Ты думал, мы дети, — сказал Руи тихо, почти ласково, но от этого кровь стыла в жилах. — С которыми можно поиграть и выбросить. Хару шагнул ближе, оказался почти вплотную, его дыхание обожгло шею Умути. — Пора это заканчивать, — сказал он. Голос звучал ровно, без эмоций, без просьбы — только приказ. Умути сжал край полотенца так, что чувствовал, как влажная ткань натягивается под пальцами. Он смотрел на Руи — тот не отводил взгляда, в его глазах застыло что-то твёрдое, неумолимое. Переводил глаза на Хару — и натыкался на то же самое: ни капли сомнения, ни тени прежней мягкости. Только тихая, звериная решимость. Дыхание сбилось, но он не мог оторваться ни от одного из них. — Вы о чем? — Умути дёрнулся, попытался улыбнуться, сделать шаг назад, но не успел. Руи прижался к его спине, грудью к лопаткам, руками обхватил за талию, смыкая пальцы на животе. Хару шагнул вплотную, его бёдра коснулись бёдер Умути, грудь почти прижалась к груди. Они сомкнули его между собой, плотно, горячо, так, что не осталось воздуха. Умути вздрогнул — от неожиданности, от жара двух тел, от того, как чужие руки легли на него одновременно. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. — Не прикидывайся, — выдохнул Руи ему прямо в ухо, и дыхание обожгло кожу, заставило сжаться. Хару провёл ладонью по животу Умути — медленно, вниз, до самого края полотенца, и замер, глядя ему в глаза. В полумраке его зрачки расширились, и голос, когда он заговорил, был низким, почти шипящим: — Мы всё знаем. Они синхронно прижали его друг к другу сильнее. Умути почувствовал, как внутри всё скручивает тугим узлом, как низ живота наливается тяжестью. Он упёрся ладонями в плечи Хару, пытаясь сохранить равновесие, но пальцы только скользнули по голой коже, не находя опоры. — Что за игры? — выдохнул он, и его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. Руи прикусил мочку его уха, легонько, но ощутимо, и прошептал, почти не размыкая губ: — Никто и не играет. Их руки двигались в унисон — скользили по бокам Умути, сжимали талию, притягивали ближе, пока между их телами не осталось ни миллиметра. Спереди Хару прижимался грудью к груди Умути, его бёдра вжимались в бёдра, и даже сквозь тонкое полотенце Умути чувствовал чужой член — твёрдый, горячий, пульсирующий, упирающийся ему в бедро. Сзади Руи вжимался своей эрекцией в ягодицы Умути, и это двойное давление, спереди и сзади, лишало остатков контроля. Умути чувствовал, как твёрдые мышцы вжимаются в его спину, как один горячий, напряжённый член упирается ему в поясницу, а другой — в живот, и он не мог понять, куда деться, как дышать. Его тело отвечало само — прогибалось, вжималось, и дрожь пробивала до самых колен. Они знали. Они знали всё — про ночи с Руи, про минуты с Хару, про то, как он отстранялся, делая вид, что они ничего не значат. И вместо того чтобы ненавидеть, они пришли сюда, чтобы… что? Чтобы взять его? Чтобы доказать, что он не может спрятаться? Умути смотрел в глаза Хару — тёмные, расширенные, с поблёскивающим в них голодом, — и чувствовал, как тает последняя защита. Пальцы на его талии сжимались, дыхание обжигало шею сзади, и он уже не знал, где кончается он и начинаются они. Полотенце сползло с бёдер раньше, чем Умути успел сообразить. Хару потянул за край, и ткань упала на пол, оставляя его обнажённым, без защиты, без брони. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле, потому что их губы уже коснулись его шеи с двух сторон одновременно. Руи целовал справа — мягко, втягивая кожу, оставляя влажный след, спускаясь к ключице. Хару слева — жёстче, с нажимом, прикусывая, тут же зализывая, заставляя Умути вздрагивать от смены боли и нежности. Их языки встречались на его кадыке, на яремной ямке, и Умути чувствовал, как его колени становятся ватными, как низ живота наливается тяжёлым жаром. — Что вы делаете? — выдохнул он, и голос его сел до хрипоты, прозвучал почти жалко. — Стойте… Но они не слушали. Руки Хару уже обхватили его ягодицы, сжали, разминая, притягивая ближе, и Умути почувствовал, как бёдра Руи вжимаются в него сзади. Хару развёл его ягодицы, и сквозь тонкую ткань штанов Руи лидер ощутил чужой член, который упирался прямо в его влажную промежность. Он скользил по ложбинке, дразня, намекая, что будет дальше. Умути трясло. Он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть — только стоять, зажатый между ними, чувствуя, как два тела сжимают его с двух сторон, как руки гладят его. И от этого всего у него темнело в глазах, а разум отказывался работать. Пальцы Руи скользнули по животу Умути, спустились ниже и нежно, почти ласково сжали член, который уже был твёрдым, предательски выдав всё, что он пытался скрыть. — Берём своё, — сказал Хару, и голос его прозвучал низко, требовательно, не оставляя места для возражений. Умути застонал — от этого голоса, от того, как большой палец Руи огладил головку, проводя по влажной щёлке, от того, как в него упирались два члена через ткань, втираясь, давая понять, что там, где они сейчас только прижимаются, скоро будет глубже, теснее, невыносимее. Умути чувствовал каждое движение, каждое касание, и понимал, что они оба уже на пределе. А потом они отстранились. Оба, одновременно, оставляя его стоять на ватных ногах, обнажённого, дрожащего, с членом, который пульсировал от отсутствия прикосновений. — На колени, — сказал Хару, и в его голосе не было просьбы. Умути опустился. Медленно, чувствуя, как колени касаются пола. Полотенце валялось рядом, а он смотрел на них снизу вверх — на Руи, который стоял справа, на Хару, который был слева. Сердце колотилось где-то в горле, член был твёрдым до боли, и он не мог оторвать взгляда от их рук, которые медленно, дразняще опустились к своим поясам. Они не торопились. Руи первым стянул майку через голову, и ткань упала на пол, открывая его торс — широкие плечи, рельеф груди, тёмные соски, которые уже стояли от возбуждения. Хару повторил за ним, и его майка присоединилась к куче одежды, обнажая гладкую, подтянутую кожу, узкую талию, линии мышц, которые перекатывались при каждом движении. Блондинистые волосы Умути, стриженные неровным каре, падали на лоб мягкими прядями, обрамляя бледное, почти светящееся лицо. Молочная кожа казалась такой нежной, что её хотелось пробовать на вкус. На груди выделялись розовые, твёрдые бусины напряжённых сосков, чётко проступающие на бледном фоне. Мышцы живота перекатывались при каждом сбитом вздохе, а на руках, чуть выше локтей, проступили тонкие голубоватые вены, придавая ему одновременно хрупкость и скрытую силу. Член стоял твёрдый, влажный, на головке блестела прозрачная капля — маленькая, манящая, готовая сорваться. Его розовые, чуть приоткрытые губы блестели от слюны, и казалось, что он вот-вот заговорит, но вместо слов слышалось только его дыхание. Ресницы подрагивали, словно он едва сдерживал слёзы или стон. Вся его поза была исполнена покорности, и в ней читалось жадное ожидание. Хару встал рядом, его спортивные штаны сидели низко на бёдрах, и он провёл ладонью по выпирающему контуру, сжимая, дразня, глядя на Умути сверху вниз. Руи подошёл ближе, взял Умути за волосы, оттянул голову назад, заставляя смотреть вверх, и прижался пахом к его лицу. Через ткань штанов Умути чувствовал его жар и твёрдость. Руи медленно провёл членом по его губам — сквозь ткань, дразня. Он отстранился, и Хару тут же занял его место. Он прижался пахом к щеке Умути, водя им по скуле, по виску, по закрытому веку. Умути дёрнулся, пытаясь поймать губами, но Хару отдёрнулся, усмехнувшись. Руи медленно провёл ладонью по своему паху, сжимая выступивший контур через серые спортивные штаны. Умути сглотнул, не в силах отвести взгляда — каждый жест Руи был томным, нарочитым, и от этого внизу живота всё сжималось. Член дёрнулся в предвкушении, а во рту мгновенно собралась слюна, ставшая вязкой и сладковатой. Хару оттянул резинку своих штанов, показав полоску голой кожи и твёрдый изгиб члена, а потом отпустил — ткань щёлкнула обратно, шлёпнув по животу. Умути вздрогнул всем телом: мышцы живота непроизвольно сократились, а перед глазами всё поплыло, словно его накрыло горячей волной. — Мути-хён, — сказал Руи, и в его голосе звучала ласка, но опасная, как у кошки, играющей с мышью. — А Мути-хён, — подхватил Хару, и его улыбка стала хищной, — Не хочешь загладить свою вину? Умути смотрел на них, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он знал, что они хотят. Знал, что должен что-то сказать, отшутиться, сохранить лицо, но не мог. Только смотрел на их руки, на то, как штаны натягиваются, как их члены, твёрдые и горячие, ждут его. Он облизал губы, не осознавая, что делает, и услышал, как Хару выдохнул сквозь зубы. — Хороший мальчик, — прошептал Руи, и от этого шёпота у Умути перехватило дыхание. Умути стоял на коленях, и пол был холодным, но он не чувствовал ничего, кроме жара, который разливался от груди к паху, от паха к кончикам пальцев. Руи и Хару стояли перед ним, чуть расставив ноги, и смотрели сверху вниз — два хищника, дорвавшиеся до добычи. Свет лампы падал на их лица, делая тени резкими, глаза — тёмными и глубокими. — Ну что, — протянул Хару, и его пальцы медленно стянули резинку спортивных штанов, освобождая член — твёрдый, горячий, с уже влажной головкой. — Выбирай. Руи сделал то же самое — серые штаны сползли по бёдрам, и Умути увидел его член, такой же напряжённый, идеальной формы, с аккуратной головкой, блестящей в полумраке. Два члена нависали над ним, и он не мог оторвать взгляда. Внизу живота всё сжалось, собственный член дёрнулся, выпуская каплю предэякулята, и он почувствовал, как ягодицы непроизвольно сокращаются и соски твердеют сильнее от одного только вида. — Не можешь выбрать? — усмехнулся Руи, и его рука легла на затылок Умути. — Хочешь сразу два? — Конечно хочет, — сказал Хару, и его член маняще покачался у губ Умути. — Но кого же он возьмёт первым? Умути посмотрел на член Руи, потом на член Хару. Они были одинаково близко, одинаково горячи, и он не мог выбрать. Его рука дёрнулась, пальцы сжались в кулак, и он не выдержал. Он обхватил обеими руками их члены — сразу два, сжимая основания, притягивая ближе к лицу. Руи зашипел, Хару выдохнул сквозь зубы, и Умути, не давая им опомниться, провёл языком по головке Руи, слизывая смазку, потом повернул голову и взял в рот член Хару, глубоко, до горла, заставляя себя давиться а их судорожно застонать. — Вот так, — прошептал Руи, и его пальцы запутались в ещё влажных волосах Умути, направляя, но не мешая. — Сучка, которая не может выбрать и берёт сразу всё. Но не успел Умути насладиться моментом — сделать вдох, сглотнуть, подумать, что он справляется, — как Руи резко оттянул его за волосы назад. Голова Умути запрокинулась, рот раскрылся, и члены выскользнули из губ и пальцев. — Хватит, — сказал Руи, и его голос звучал спокойно, почти скучающе. Хару, стоявший сбоку, наклонился и провёл пальцем по губам Умути, стирая слюну и смазку. Потом легонько шлёпнул его ладонью по щеке — не больно, а унизительно, как нашкодившего щенка. — Хорошие мальчики так себя не ведут, — сказал он, и в его голосе звучала ледяная насмешка. Умути замер, тяжело дыша, с текущим членом, с припухшими губами. В голове шумело, но он понял: контроль ускользнул окончательно. Теперь он был не хозяином положения, а игрушкой. И эта мысль, вместо того чтобы унизить, почему-то разжигала в нём ещё более тёмное, запретное желание. Умути сглотнул, открыл рот, но не успел ничего сказать — Хару шагнул ближе, взял свой член в руку и провёл головкой по его губам, влажно, дразняще, оставляя дорожку смазки. — Открой рот, — прошептал он, и Умути послушался. Член скользнул внутрь, и Хару замер, давая привыкнуть, а потом начал двигаться — медленно, погружаясь и выходя, заставляя Умути обхватывать губами, втягивать щёки, работать языком. Руи тем временем накручивал его волосы на пальцы, оттягивая голову назад, чтобы было лучше видно, как рот Умути принимает член. — Смотри, как красиво, — сказал Руи, и его голос звучал низко, с хрипотцой. — Бывает же послушным, когда захочет. Хару вышел изо рта, и Умути успел сделать только судорожный вдох, как Руи уже встал на его место, приставив свой член к губам. — Постарайся, зайка, — приказал он, и Умути послушно открыл рот, принимая, вбирая, обводя языком головку, скользя по стволу. Руи начал двигаться — медленно, со вкусом, входя и выходя, каждый раз чуть глубже. Его пальцы запутались в волосах Умути, направляя, задавая ритм. Умути чувствовал, как головка упирается в нёбо, скользит по языку, касается горла. Он пытался дышать носом, но слюна уже текла по подбородку, смешиваясь со смазкой. Из горла вырывались влажные, сдавленные звуки — не то стоны, не то всхлипы. Руи ускорился, входя резче, и Умути захлебнулся, но не отстранился, только сильнее сжал пальцами бёдра Руи, стараясь не пропустить ни миллиметра. — Ты думал, мы не знаем? — Руи вышел, и его член коснулся щеки Умути, шлёпнул по коже, оставляя влажный след. — Думал, можно трахать нас по очереди, а потом делать вид, что ничего не было? Хару подхватил с другой стороны, его член прошёлся по губам Умути, размазывая слюну, потом шлёпнул по языку, когда тот высунулся, непроизвольно. — А мы трахались без тебя, — прошептал Хару, и его голос вибрировал где-то над головой. — И тебе это не понравилось, да? Ты вломился, когда мы были уже на грани. Руи взял свой член в руку и провёл им по щеке Умути, по скуле, по губам, заставляя тянуться за ним, дразня. — Не дал нам кончить, — сказал он, и в голосе его звучала наигранная обида, сменяясь торжеством. — Теперь и мы не дадим тебе. Умути застонал — сквозь сжатые зубы. Соски стояли, и он хотел, чтобы их коснулись, сжали, укусили, но они не трогали его. Только дразнили членами, шлёпали по лицу, по языку, по губам, заставляя его тянуться, хватать ртом воздух, скулить от унижения, которое было слаще любого прикосновения. — Хочешь? — спросил Хару, и его член упёрся в губы Умути, но не вошёл. — Хочешь сосать? — Хочу, — выдохнул Умути, и голос его был мокрым, сломанным. Руи и Хару переглянулись, и в их взглядах мелькнуло молчаливое, хищное согласие, от которого у Умути перехватило дыхание. Они наклонились друг к другу и поцеловались — медленно, глубоко, с языком, прямо у него над головой. Умути смотрел, как их губы сливаются, как языки сплетаются, как они стонут в рот друг другу, и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания. Он хотел быть между ними, хотел, чтобы они целовали его, трогали, входили в него, но они держали его на расстоянии, заставляя смотреть, как они наслаждаются друг другом. Руи оторвался от губ Хару, перевёл взгляд на Умути, и в его глазах горело такое же желание, как у того. — Соси, — сказал он, и его член снова оказался у губ блондина. Умути послушно открыл рот, и Руи вошёл, глубоко, до горла, заставляя давиться, а Хару в это время встал сбоку, взял свой член и начал водить им по щеке Умути, по виску, по закрытым глазам, оставляя дорожки смазки. — Как тебе? — спросил Хару, и его голос был хриплым, сбитым. — Нравится, когда тебя используют? Умути не мог ответить — рот был занят, но он мычал, хныкал, чувствуя, как слюна течёт по подбородку, как член Руи пульсирует на языке, как головка упирается в нёбо. Хару взял его за волосы, оттянул голову, освобождая рот, и Руи вышел, оставляя Умути задыхаться. — Посмотри на себя, — Руи наклонился, и его голос звучал почти ласково, но глаза были хищными. — Весь мокрый, текущий. Шлюшка, которая не может выбрать одного и хочет сразу двух. Хару провёл членом по губам Умути, размазывая слюну. — Удобно устроился? — спросил он, и его голос вибрировал от сдерживаемого желания. Умути не мог ответить. Он только смотрел на них снизу вверх, на их члены, блестящие от его слюны, на их лица, раскрасневшиеся, с приоткрытыми ртами, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, невыносимый узел. Он хотел их. Хотел так, что забыл, как дышать. — Пожалуйста, — выдохнул он, и его голос был чужим, молящим. — Пожалуйста… Руи и Хару переглянулись, и в их взглядах мелькнуло что-то новое — удовлетворение, торжество, предвкушение. Но они не торопились. Руи взял свой член в руку и медленно провёл им по губам Умути — от уголка к уголку, размазывая слюну и смазку, оставляя влажный блеск на припухшей коже. Умути дёрнулся, пытаясь поймать головку губами, но Хару отдёрнул его за волосы, усмехнувшись. — Не так быстро, сучка, — сказал он, и в его голосе звучало наслаждение. — Мы ещё не решили, достоин ли ты. — Ты же у нас такой занятой, такой важный, — сказал Руи ленивым тоном. — Теперь подожди. Умути стоял на коленях, и его тело била крупная дрожь — от напряжения, от унижения, от того, как близко были эти члены. Он смотрел на них, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как его собственный пульсирует в такт сердцу, как предэякулят вытекает, стекая по головке. Он почти скулил от желания и ерзал на коленях, не в силах усидеть на месте. Слюна собралась во рту, губы пылали от их прикосновений, а внутри всё горело — жаром, стыдом, желанием. Каждое их слово отзывалось где-то внизу живота, и он ненавидел себя за то, что ему это нравилось. Он медленно, призывно высунул язык — мокрый, блестящий, дрожащий от нетерпения, — и замер, не сводя с них глаз. — Вы только посмотрите на него, — сказал Руи, и его рука легла на затылок Умути, притягивая ближе к своему члену. — Голый, на коленях, язык высунул. Как собачка. — Собачка, которая хочет, чтобы её трахнули в рот, — подхватил Хару, и его член коснулся щеки Умути, шлёпнул по коже, оставляя влажный след. — Или может, не только в рот? Умути застонал, чувствуя, как член дёргается внизу, как ягодицы сжимаются от пустоты. Его язык был высунут, губы приоткрыты, и он не мог оторвать взгляда от их членов — от того, как они блестели, как набухли головки, как смазка вытекала, капая на пол. Руи взял свой член и шлёпнул им по его языку, потом по губам, потом по щеке, оставляя влажные следы. И вместо того чтобы войти, Руи только приставил головку к губам, дразня, не давая сомкнуть их. — Проси, — сказал он, и в его голосе звучало наслаждение. — Проси, чтобы я трахнул твой рот. — Пожалуйста, — выдохнул Умути, и голос его был мокрым, сломанным. — Пожалуйста, дайте мне… — Кого? — перебил Хару, и его член коснулся щеки Умути с другой стороны. — Меня или его? — Обоих, — выдохнул Умути, чувствуя, как слёзы унижения и желания смешиваются на лице. — Я хочу обоих. Руи и Хару переглянулись, и в их взглядах мелькнуло удовлетворение. Они встали по обе стороны от Умути, и каждый взял свой член в руку, поднося к его лицу. — Тогда работай, — сказал Хару, и его член коснулся губ Умути, разрешая наконец взять в рот. Умути обхватил губами головку, вбирая, втягивая щёки, работая языком, а второй рукой потянулся к члену Руи, сжимая основание, оглаживая, дроча в такт движениям рта. Хару запустил пальцы в его волосы, направляя, заставляя брать глубже, а Руи наклонился и поцеловал Хару, и они целовались у него над головой, пока он сосал, истекая слюной, чувствуя, как его собственный член пульсирует от каждого стона, который они издавали. — Вот так, — прошептал Руи, отрываясь от губ Хару, и его рука легла на затылок Умути, прижимая ближе. — Трахни его рот, Хару. Пусть знает, какого это — когда тебя используют. Хару ускорился, входя глубже, и Умути захлебнулся, но не отстранился, только сильнее сжал член Руи в руке. Из глаз текли слёзы, слюна смешивалась со смазкой, и он чувствовал, как собственные яйца пульсируют. Он сосал Хару, работая языком, втягивая щёки, а рукой дрочил Руи, сжимая основание, оглаживая головку, покрытую смазкой. Он менял их каждые несколько секунд — вынимал член Хару изо рта и тут же брал Руи, чувствуя, как их вкус смешивается на языке, как они оба стонут, глядя на него сверху вниз. — Ты только посмотри на него, — сказал Хару, и его голос был хриплым, сбитым. — Так старается. Руи взял Умути за волосы, оттянул голову назад, и член медленно вышел изо рта — влажный, блестящий от слюны и смазки, с тихим, неприличным чмоканьем. Умути судорожно вдохнул, чувствуя, как воздух касается разомлевших губ, как слюна тянется тонкой нитью от головки к нижней губе. Член скользнул по губам, оставляя влажную дорожку, и Умути невольно облизал их. — Ты хотел нас обоих, — сказал Руи, и в голосе его звучало торжество. — Ты получил. Теперь будешь сосать, пока мы не разрешим остановиться. Умути застонал, чувствуя, как его собственный член пульсирует от унижения и желания, и снова взял в рот член Руи, а рукой сжал член Хару, и они качались в этом ритме, пока комната не наполнилась только влажными звуками и их сбитым дыханием. Руи и Хару переглянулись, и в их взглядах мелькнуло понимание. Они знали, чего хотят. Знали, как сделать так, чтобы Умути запомнил эту ночь надолго. Руи не дал Умути опомниться. Схватил за волосы, вытащил член изо рта и с силой рванул его вверх, швырнув верхней частью тела на край кровати. Умути упал грудью на матрас, ноги ещё стояли на полу, колени упирались в ковёр. Он попытался приподняться, но Руи прижал его затылок к постели, не давая двинуться. — Это только начало, — голос Хару был спокойным, почти ласковым, но в нём звучал металл. Сзади послышался шорох. Хару, не торопясь, достал из кармана своей толстовки, лежавшей на спинке стула, кожаный ремень — тот самый, который они приготовили заранее, предвкушая этот момент. Он хлестнул им по собственной ладони, пробуя вес и силу удара. Умути напрягся всем телом, услышав этот звук — сухой, злой, обещающий боль. — Нет, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Руи ухмыльнулся, лёг животом на кровать, лицом к лицу с Умути. Их носы почти касались. Руи сжал запястья Умути, прижимая их к матрасу, и прошептал, глядя прямо в глаза: — Да. Хару не заставил ждать. Первый удар пришёлся по ягодицам — резкий, хлёсткий, как щелчок кнута. Кожа будто взорвалась огнём, и из горла Умути вырвался сдавленный, короткий вскрик. Руи держал его запястья, не давая дёрнуться, и улыбался, наблюдая, как лицо Умути искажается — сначала от шока, потом от жгучей боли, которая разливалась по ягодицам, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. — Тебя стоит наказать, — сказал Хару, и ремень снова опустился. Второй удар пришёлся чуть ниже, прожигая кожу, оставляя за собой пульсирующий рубец. Умути всхлипнул, сильнее, громче. По телу прошла крупная дрожь — от кончиков пальцев до самых пят. Руи не отпускал его запястий, прижимая к матрасу, и продолжал улыбаться. Его лицо было так близко, что Умути видел каждую ресницу. И в этой близости было что-то пугающее — но одновременно странно утешающее. Тёплое дыхание Руи касалось его губ, и этот почти невесомый контакт помогал держаться, не проваливаться в чёрную боль. Улыбка Руи — даже сейчас, сквозь унижение — действовала на него почти терапевтически, как якорь, за который можно уцепиться. Хару выдержал паузу. Потом ремень опустился в третий раз — по самому чувствительному месту, где кожа уже горела. Умути заскулил, не в силах сдержаться. Слёзы оставляли мокрые дорожки. Боль была острой, унизительной, выбивающей воздух из лёгких. Но где-то глубоко, под ней, разгоралось что-то запретное, горячее — словно пламя, которое питалось этой болью. Его член, всё ещё твёрдый, упирался в край кровати. Каждое движение ремня заставляло его вздрагивать и невольно тереться о ткань — и от этого стыд становился ещё острее, а желание — ещё невыносимее. Руи отпустил его запястья. Медленно, не торопясь, он стянул с себя штаны, освобождая ноги, и отбросил их в сторону. Сел на кровати, откинулся на подушки и развёл ноги — широко, демонстративно, не скрываясь, не стесняясь. Его член стоял, твёрдый, влажный, с прозрачной каплей на головке, блестевшей в полумраке. Он провёл по нему рукой — медленно, от основания, — не касаясь, только показывая, дразня. А Хару не останавливался. Ремень снова и снова опускался на ягодицы Умути — сильнее, жёстче, с каждым ударом прожигая кожу всё глубже. Блондин вздрагивал, скулил, но не мог оторвать взгляда от Руи. Вид этих разведённых ног, этого твёрдого члена, этого расслабленного тела, которое ждало его, — всё это ударило в голову сильнее, чем ремень. Кожа Руи блестела в тусклом свете, и мышцы живота перекатывались под кожей. Умути вдруг остро, до боли, захотелось прикоснуться к нему — провести языком по этому животу, по бёдрам, взять его. Низ живота свело тугим, тянущим узлом, член дёрнулся, выпуская ещё одну каплю. Он застонал — глухо, сдавленно, не в силах сдержаться. Руи и Хару переглянулись, и в их взглядах мелькнуло то же понимание. Они не закончили. Они только начинали. Хару шагнул вперёд, схватил Умути за волосы на затылке и резко рванул вверх. Умути зашипел от боли — кожа натянулась, глаза защипало от слёз, а ягодицы всё ещё горели после ударов ремнём. Хару не обратил на это внимания. Он взял его, как тряпичную куклу, и со всей силы толкнул в сторону кровати. Умути полетел вперёд и упал грудью к ногам Руи, который сидел, разведя бёдра. Его лицо оказалось в дюйме от паха Руи, губы почти касались голой кожи внутренней стороны бедра. Он замер, тяжело дыша, чувствуя жар чужого тела. Руи ухмыльнулся, глядя на него сверху вниз. Не спеша, с ленивой грацией, он поднял указательный палец и поманил Умути к себе — медленно, дразняще. Умути послушно пополз. Он прижался губами к лодыжке Руи — невесомо, едва касаясь, — и медленно повёл вверх, целуя каждый сантиметр горячей кожи. Его губы скользили по колену, по внутренней стороне бедра, задерживаясь там, где кожа была тоньше и чувствительнее. Он целовал нежно, почти благоговейно, будто просил прощения, будто молился. Пальцы Руи нежно гладили его волосы, не мешая. Умути поднялся выше, оставляя влажные дорожки на животе Руи, проводя языком по рельефу пресса, целуя каждый кубик мышц. Потом — по груди, ключицам и шее, пока его губы не замерли в сантиметре от губ Руи. Он чувствовал его дыхание — горячее, сбитое, — и замер, не решаясь сделать последний шаг. В этот момент Хару, стоявший сбоку, хмыкнул. — Переворачивай. Руи мгновенно сжал бёдрами туловище Умути, прижимая его к себе, и, оттолкнувшись руками от кровати, резко перекатился. В следующий миг он уже сидел сверху, навалившись на грудь Умути, и прижимал его запястья к изголовью кровати. Их тела столкнулись — член Руи с глухим влажным звуком ударился о напряжённый пресс Умути, оставляя на коже липкую дорожку смазки. Лидер на секунду отвлёкся на это зрелище, засмотревшись на то, как член Руи пульсирует у него на животе, — и не заметил, как Хару оказался рядом. Тот быстро, привычным движением, сложил ремень вдвое, продел пряжку в нужную дырочку, образуя петлю, и накинул её на запястья Умути, прижатые к изголовью. Затем затянул — не до боли, а плотно, так, чтобы нельзя было вырваться, но кровообращение не нарушалось. Свободный конец ремня он пропустил между штакетин изголовья и закрепил, сделав узел, который не развяжется сам. Руи отпустил руки Умути, потянул за ремень, проверяя надёжность, и довольно кивнул. Умути дёрнулся раз, другой — бесполезно. Ремень держал крепко. Он был привязан к кровати, на спине, с разведёнными ногами, и не мог пошевелиться. Только смотрел на них снизу вверх, тяжело дыша. — Попался, — сказал Хару, садясь на край кровати рядом с его бедром. Руи провёл рукой по животу блондина, спускаясь к паху. — А теперь — самое интересное. Хару стянул с себя штаны вместе с боксерами, отбросил их в сторону и опустился на кровать рядом с Умути. Его обнажённое тело прижалось к боку Умути, горячее, напряжённое. Пальцы Хару скользнули по соску Умути — легонько, дразняще, очерчивая круги. Руи занял место с другой стороны, и его язык коснулся второго соска, влажно, горячо, заставляя Умути выгнуться. — Твою мать … — вырвалось у него, и он дёрнул руками, но ремень держал. — Нравится? — спросил Хару, и его губы сомкнулись вокруг соска — втянули, прикусили, заставив Умути выгнуться и застонать. Язык Хару скользил по набухшему бугорку, очерчивая круги, дразня, не давая ни секунды передышки. Руи не отставал. Он лизал второй сосок, прикусывал, водил языком по груди, спускаясь к рёбрам, к животу, и возвращаясь обратно, каждый раз замирая на секунду там, где кожа была особенно чувствительной. Умути метался, не зная, на чьи прикосновения отвечать, и его дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые, рваные стоны. Где-то внизу живота всё горело, член пульсировал, яйца подтянулись от напряжения. — Пожалуйста… — выдохнул он, и сам не знал, о чём просит. Руи и Хару оторвались от его груди одновременно. Посмотрели друг на друга, потом на Умути — и медленно, синхронно, опустили взгляды ниже, к его паху. Их лица оказались у самого члена Умути — с двух сторон, так близко, что он чувствовал их горячее, прерывистое дыхание на влажной головке. Воздух стал тягучим, липким, каждый выдох отдавался пульсацией внизу живота. Умути замер, не дыша, в ожидании. Его член дёрнулся, выпуская ещё одну прозрачную каплю, и он видел, как взгляды Руи и Хару следят за ней, как их зрачки расширяются, как они облизывают губы. — Смотри, — приказал Хару, и его язык коснулся головки — один раз, коротко, едва ощутимо, словно краешком воспоминания. Умути дёрнулся, пытаясь поймать это прикосновение, но Хару уже отстранился, облизнув губы. На языке остался солоноватый вкус смазки, и Хару на секунду зажмурился, сдерживая стон. Как же давно он не чувствовал этого вкуса. Как же хотелось взять глубже, целиком, забыть обо всём и просто сосать, чувствуя, как член пульсирует на языке. Но нет. Не сейчас. Его место занял Руи. Он медленно провёл языком по стволу — от самого основания до головки, по набухшей вене, собирая языком прозрачные капли, которые выступали на конце. Во рту мгновенно собралась слюна, губы горели от желания сомкнуться вокруг этой горячей плоти, впустить её глубже, почувствовать, как головка упирается в нёбо. Руи едва сдерживался. Он тоже помнил этот вкус — терпкий, мужской, пьянящий. И запах — с нотками пота и возбуждения, — ударил в голову, затуманил рассудок. Пальцы, сжимавшие бёдра Умути, дрожали от напряжения. Он остановился у самой головки, не взяв в рот, и выдохнул — горячо, сбивчиво. — Не заслужил, — сказал Руи, в его голосе звучало торжество, смешанное с хрипотой и дрожью едва сдерживаемого желания. — Полноценного минета ты не получишь. Они оба смотрели на член Умути — влажный, блестящий, пульсирующий, — и оба знали, что могли бы сейчас наслаждаться им, взять в рот, чувствовать, как он заполняет их. Но принципы и условия были важнее. Они не были просто голодными животными. Они были хищниками, которые контролируют свою добычу. Даже когда сами тряслись от желания. Даже когда слюна скапливалась во ртах, а члены ныл от нетерпения. Они снова посмотрели друг на друга, и Умути увидел, как их лица приближаются — над его членом, в сантиметрах от пульсирующей головки. Их губы встретились, и они начали целоваться. Медленно, развратно, с языком, с прикусами, с тихими стонами, которые отдавались где-то внизу живота Умути. Он видел, как их языки сплетаются, как они дышат друг другу в рот, не касаясь его. — Нет… — прошептал Умути, и голос его сорвался. — Только не это… Но они не слушали. Руи откинул голову, и Хару провёл языком по его шее, спускаясь к ключице, а Руи в это время сжал член Умути у основания, заставляя того застонать. — Смотри, — сказал Руи, и его пальцы огладили головку, но не больше. —Красиво, правда? Хару подхватил, его рука легла на член Умути, сжимая, дразня, и они снова поцеловались, теперь уже откровеннее, громче, с причмокиваниями, которые разрывали тишину. Умути трясся, чувствуя, как предэякулят вытекает, смазывая их пальцы, как соски горят от возбуждения. — Хватит, — выдохнул он, и это было похоже на мольбу. — Хватит, я больше не могу… — Можешь, — сказал Руи, и его пальцы коснулись входа Умути, не входя, только дразня. — Терпи. Потому что господь с тобой ещё не закончил. Руи сказал это таким сексуально-угрожающим тоном, что Хару хмыкнул, еле сдерживая смех, и сжал бедро Умути. Руи потянулся к тумбочке. Его пальцы скользнули по упаковке презервативов — он достал ленту, не торопясь, и оторвал один. Разорвал фольгу зубами, медленно, с хищной грацией. Глаза Умути следили за каждым движением. Руи накатил латекс на свой член — плавно, привычно, но так, что этот жест выглядел почти ритуальным. Презерватив обтянул твёрдую плоть, блеснув в полумраке. Затем он взял тюбик смазки и выдавил щедрую порцию прямо на свой член. Смазка потекла по стволу, собираясь у основания прозрачными каплями. Руи не спеша, с ленивой чувственностью, распределил её по всей длине, проводя рукой от основания до головки и обратно, демонстрируя Умути, как он готовится войти в него. Хару взял смазку, выдавил на свои пальцы и обильно смазал вход Умути — прохладный гель коснулся горячей кожи, и лидер вздрогнул, но не от холода — от предвкушения. Он сделал глубокий выдох, расслабляя мышцы тазового дна, позволяя им раскрыться. Но Руи не спешил входить. Он приставил член в презервативе к ложбинке между ягодиц и медленно, с нажимом, провёл им от копчика до самого входа и обратно — раз, другой, третий. Умути задрожал сильнее, с каждым движением непроизвольно раздвигая ноги шире, подтягивая колени к груди, раскрываясь навстречу. Он ерзал, скулил, пытаясь поймать этот член, но Руи уходил, дразнил, заставлял ждать. Руи наконец направил головку ко входу и начал медленно погружаться. Сначала только головка — Умути почувствовал, как его наполняют, как тугие стенки раздвигаются, подчиняясь. Глаза его закатились, рот приоткрылся в беззвучном крике, дыхание перехватило. Хару и Руи переглянулись и хмыкнули — довольно, хищно, торжествующе. Руи не спешил, он делал короткие, круговые движения бёдрами, помогая мышцам привыкнуть, растягивая их постепенно, без боли и рывков. Смазки было достаточно, и Умути, прикрыв глаза, позволил себе расслабиться ещё больше — как учили годы, как делал сотни раз. Когда человек опытен, анус поддаётся легко, главное — обилие смазки и правильный настрой. Руи погружался дальше, дюйм за дюймом, и каждый сантиметр отдавался в теле Умути пульсацией. Он не задевал простату — специально, дразня, выходя почти полностью и снова входя, не давая глубины, не давая того касания, которое могло бы приблизить разрядку. Умути застонал, вцепившись в простыню, чувствуя, как внутри всё горит от недостачи. — Мало да? — спросил Руи, и его голос был насмешливым. Умути не ответил — только выдохнул сквозь зубы, сжимая ягодицы, пытаясь насадиться глубже, но Руи удержал его бёдра, не позволяя. — Не ёрзай, — приказал Хару. Он перекинул ногу через голову Умути, широко расставив колени, и почти сел ему на лицо, упёршись руками в изголовье кровати. Теперь он нависал сверху, глядя на Умути сверху вниз — властно, хищно, с лёгкой насмешкой. Его член оказался у самых губ. — Открой рот. Умути послушно раскрыл губы, и Хару вошёл — неглубоко, дразняще, лишь скользнув головкой по языку. Умути почувствовал солоноватый вкус смазки и естественного возбуждения, смешанный с терпким запахом мужского тела. Слюна мгновенно собралась во рту. Хару сделал паузу, давая привыкнуть, потом толкнулся чуть глубже, заставляя Умути раскрыться шире. Его член скользил по языку, по нёбу, не заходя в горло, дразня, заставляя Умути давиться слюной. Хару не торопился. Он двигался в такт движениям Руи — медленно, ритмично, входя и выходя, каждый раз чуть глубже, чем в прошлый. Его руки держали изголовье, пальцы побелели от напряжения, а взгляд был прикован к лицу Умути — к тому, как его глаза слезятся, а губы обхватывают член. Умути задыхался, давился, но не смел остановиться — только сильнее сжимал кулаки, позволяя Хару использовать его рот. Руи вышел, оставляя Умути пустым и дрожащим. Хару тут же сполз с его лица, освобождая рот, и они быстро поменялись местами. Хару оказался между ног Умути, а Руи — у его головы. Хару надел презерватив и вошёл резко, грубо, закидывая его ноги себе на плечи, специально под углом, чтобы не задевать простату. Умути застонал от наполнения, чувствуя, как член скользит по стенкам, дразня, но не давая нужного касания. Хару двигался быстро, жёстко, почти без пауз, и от этого Умути сходил с ума — тело получало толчки, но наслаждение было неполным. Руи тем временем снял презерватив и устроился сверху, лицом к Хару. Он широко расставил колени по бокам от головы Умути и почти сел ему на лицо, нависая над ним. Его яички коснулись носа и губ лидера, член ударил по подбородку, оставляя влажный след. Умути чувствовал запах возбуждения, терпкий, мужской, и от этого низ живота сводило ещё сильнее. Руи смотрел на Хару, наблюдая, как тот трахает Умути — жёстко, ритмично, с каждым толчком заставляя его вздрагивать и стонать прямо в промежность Руи. Брюнет провёл рукой по груди Умути, спустился к соскам, сжал их и скользнул по прессу, царапая кожу ногтями. Умути скосил глаза вверх и увидел ягодицы Руи, свисающие прямо над его лицом. На бледной коже виднелись красные царапины и следы укусов — свежие, яркие. Член Умути дёрнулся, когда до него дошло: это оставил Хару, когда они трахались вдвоём. Значит, это правда. Они не шутили, не играли и не врали, чтобы вывести на эмоции. От осознания этого внутри всё сжалось, а желание стало почти невыносимым, смешиваясь со злостью. В этот момент Хару, будто почувствовав его состояние, с силой провёл членом по простате. И Умути выгнулся дугой, выдохнув протяжный, сдавленный стон прямо в промежность Руи. Его язык сам собой высунулся, провёл по яичкам и по шву на промежности — тому самому месту, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Руи зашипел, сжал бёдра, но не отстранился. Хару ускорился, входя резче, и Умути почувствовал, как его тело наконец получает то, что просило, но Руи тут же сжал член Умути, зажимая основание, не давая оргазму накатить. — Нет! — вырвалось у Умути, и он дёрнулся, пытаясь освободить руки, но ремень держал крепко. — Да, — сказал Хару, и его голос был хриплым, сбитым. — Ты не кончишь, пока мы не скажем. — Простите… — вырвалось у Умути, и слёзы текли по его лицу. — Простите… пожалуйста, дайте мне кончить… Руи, не слезая с лица Умути, закинул руки себе за спину — туда, где был завязан ремень. Его пальцы, гибкие и точные, быстро нащупали узел. Он даже не смотрел, действуя наощупь, с ловкостью, которая даётся годами танцев и растяжки. Пальцы потянули за конец ремня, ослабляя петлю. В это же время его ягодицы плотно прижались к лицу Умути, перекрывая нос и рот. Блондин дёрнулся, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие попал только жар разгорячённой кожи и терпкий запах возбуждения. Мошонка Руи скользнула по губам, не давая раскрыть рот шире. Умути захрипел, судорожно пытаясь глотнуть кислорода, но брюнет не двигался — только сильнее прижался, наслаждаясь его беспомощностью. Руи поднял глаза на Хару, встретил его взгляд и специально сделал ахегао: закатил глаза, высунул язык, растянул губы в блаженной, почти безумной улыбке. Медленно облизнул нижнюю губу, прикусил её и издал наигранный, протяжный стон — такой, что член Умути дёрнулся. Член самого Руи истекал смазкой, а сам он, не отрываясь, смотрел в глаза Хару — вызывающе, по-хозяйски. Хару зарычал — глухо, зверино, чувствуя, как его накрывает волна желания. Он вонзился в Умути резче, жёстче, забыв о всякой осторожности — и застонал, закатывая глаза, потому что зрелище и ощущения слились в один сплошной, невыносимый кайф. Теперь он не старался избегать простаты — только грубые, рваные толчки, которые сотрясали тело Умути. Тот уже не мог ни закричать, ни вздохнуть — только скулить беззвучно, задыхаясь. В тот самый миг, когда лёгкие Умути начали гореть от недостатка воздуха, Руи резко дёрнул ремень, распутывая последний узел, и освободил его запястья. Одновременно Хару вышел из него — резко, одним движением, оставляя Умути пустым и дрожащим. Руи тут же приподнялся, слезая с лица Умути, и бросил ремень Хару. Тот поймал его на лету, не глядя. Умути судорожно вдохнул, кашляя, чувствуя, как воздух режет горло. Его руки упали на подушку. Он лежал, тяжело дыша, с мокрым лицом, и смотрел на них снизу вверх, не веря, что это наконец закончилось. Тело била крупная дрожь, а ягодицы горели от ударов. Хару, не торопясь, взял с кровати новый квадратик презерватива — ещё запечатанный, с хрустящей фольгой. Он не стал его вскрывать, только зажал между пальцами, медленно провёл им по животу Умути, очерчивая каждый кубик пресса, спускаясь к паху, замирая у пульсирующего члена, и снова поднимаясь вверх, по груди. Фольга царапала разгорячённую кожу, и Умути вздрагивал, выгибаясь навстречу. Хару навис над ним. Умути закрыл глаза и запустил пальцы в волосы Хару, притягивая его ближе. Их лбы коснулись, дыхание смешалось. Он потянулся к губам Хару — медленно, почти моляще, — но макнэ лишь усмехнулся уголком губ и в последний момент отвёл лицо в сторону, не давая поцелуя. Вместо этого он наклонился, прижался губами к шее Умути, а кончиком фольги провёл по пульсирующей жилке, оставляя за собой дорожку мурашек. Его голос прозвучал над самым ухом — тихий, хриплый, обжигающий: — Дай нашему принцу то, чего ты его лишил. Горячее дыхание коснулось кожи, и Умути замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого шёпота. Руи, лежавший рядом, нетерпеливо выдохнул, и Хару, отстранившись, кинул презерватив лидеру на грудь. — Давай, — сказал он, и в его голосе зазвучал приказ. Умути не нужно было повторять. Он сорвался с места и набросился на Руи, как голодный, разъярённый зверь, вжимая его в кровать. Брюнет вскрикнул — от неожиданности, от жёсткости, с которой его развернули на спину и раздвинули ноги, широко, почти грубо. Умути схватил презерватив, разорвал фольгу зубами — резко, нетерпеливо, с рычанием. Накатил латекс на член, даже не глядя, привычным движением. Затем выдавил лубрикант прямо на свою ладонь, обильно смазал себя и вход Руи, не жалея и не церемонясь. Его глаза горели, а дыхание было хриплым и злым. Он вошёл сразу — резко, глубоко, до основания, с одного толчка. И попал точно по простате. Руи застонал, выгибаясь, чувствуя, как его наполняют, как мышцы сжимаются вокруг чужой плоти. Его глаза закатились, язык сам собой высунулся изо рта — от неожиданности, от наслаждения, от того, как яростно и точно Умути врезался в него. Внутри всё взорвалось, и он выгнулся дугой, вцепляясь пальцами в плечи лидера. — Да… — выдохнул он, и это было похоже на крик. Умути смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде смешались ревность, злость и жгучее желание. Он знал, что недавно в этом теле был Хару. Знал, что они трахались у него за спиной, пока он думал, как им признаться. Эта мысль обжигала, бесила, заставляла кровь кипеть. Наслаждаясь своей минутной властью, Умути вложил в свой следующий толчок всю эту ярость, всю боль, всё унижение, которое почувствовал сегодня. Руи не было больно. Наоборот — от этого яростного, почти звериного напора его тело отвечало с удвоенной силой. Он давно мечтал о таком Умути — не отстранённом, не занятом работой, а горящем, потерявшем контроль, рычащем над ним. Живот скрутило так, будто там поселился не рой бабочек, а целый ураган — тугой, сладкий, сбивающий дыхание. Это было чистое, неразбавленное счастье, от которого хотелось кричать и плакать одновременно. В какой-то момент, когда ярость достигла пика, Умути свободной рукой сжал горло Руи. Пальцы легли на кадык, надавили, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы тот почувствовал свою беспомощность. Руи захрипел, но не от страха — от восторга. В глазах потемнело, сознание поплыло, и он провалился в сладкое, тягучее забытьё, где остались только толчки, только жар чужого тела, только этот член, раздирающий его изнутри. Хару, стоявший рядом, наблюдал, сжимая ремень в руке, и на его лице застыла хищная, удовлетворённая улыбка. Он подошёл сзади, и его руки легли на бёдра лидера, направляя, задавая ритм. Умути почувствовал, как кожаный ремень скользнул по шее, обвивая, затягиваясь. Не больно — в самый раз, чтобы чувствовать пульс, чтобы каждый удар сердца отдавался в висках. — Не отвлекайся, — прошептал Хару, и его член, защищённый латексом, без труда скользнул в уже смазанного, влажного Умути. Умути содрогнулся — всем телом. Он всхлипнул — громко, сдавленно, не в силах сдержать этот звук, потому что такого с ним не было никогда. Двое его любимых парней — внутри него, вокруг него, они двигались в нём, на нём, и он чувствовал каждое их движение, каждое биение сердца. Из горла вырвался хриплый, протяжный стон, когда он начал двигаться в такт, синхронно, входя в Руи и принимая Хару внутри себя. Каждый толчок отдавался в простате волной ослепительного наслаждения, заставляя глаза закатываться, а рот открываться в беззвучном крике. Член, скользивший в узком, горячем теле Руи, пульсировал в такт сердцу, а их стоны — Руи снизу, Хару сзади — смешивались в голове в одну сплошную, пьянящую мелодию. Умути не контролировал себя. Он просто плыл в этом потоке, отдаваясь каждому толчку, каждому касанию, каждому вздоху. И понимал — он хотел этого всю свою дурацкую жизнь, но просто боялся в этом признаться. Умути отпустил горло Руи — пальцы разжались, и ладонь скользнула на простыню. Он прогнулся, откидывая голову назад, и ноги его раздвинулись ещё шире, принимая Хару глубже. Тело почти полностью легло на Руи, грудь к груди, живот к животу, и из горла вырвался протяжный, сдавленный стон, который утонул где-то в тёмных волосах. Руи под ним нетерпеливо заерзал, скользя пятками по ягодицам Умути, сжимая их, притягивая ближе, глубже. Его бёдра сами подались навстречу, ловя ритм. Хару, почувствовав это движение, резко толкнулся — сильно, глубоко, так, что оба парня вскрикнули одновременно. Умути застонал, Руи выгнулся. Хару хлестнул ремнём по спине Умути, оставляя красную полосу, и затянул ремень на его шее сильнее, фиксируя, не давая лечь полностью. Другой рукой он сжал ягодицу Умути до боли, вминая пальцы в кожу. — Не трахать Руи — это преступление, — прорычал он, и голос его был низким, хриплым, с металлической ноткой. Руи, услышав это, замер на секунду. Потом на его губах появилась дрожащая, нежная, почти детская улыбка — смущённая, благодарная, полная неожиданного счастья. Умути, увидев эту улыбку, почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он захотел стереть её и проглотить. Лидер наклонился и впился в губы Руи — глубоко, жадно, врываясь языком, не оставляя пространства для дыхания. Руи застонал в поцелуй, обвивая руками шею Умути, притягивая его ближе. Но Хару не позволил этому длиться долго. Он потянул за ремень, отрывая Умути от сладких губ, запрокидывая его голову назад. Лидер зашипел, выгибаясь, и Хару, пользуясь моментом, ускорился, входя ещё жёстче, ещё быстрее, заставляя Умути забыть о поцелуях и сосредоточиться на толчках. — Не останавливался, — протянул Хару. Руи, оставшись с припухшими губами, провёл языком по ним, ловя остатки вкуса Умути, и его улыбка стала шире. — Вот так, — выдохнул Руи, скручивая соски Умути, заставляя того зашипеть. — Вот так, сучка. Трахай меня. Сильнее. Заставь меня забыть, что ты с нами сделал. Умути ускорился, входя резче, глубже, и Руи закричал, выгибаясь, вцепляясь ногтями в его спину, оставляя красные полосы. Хару сзади затянул ремень, и Умути почувствовал, как воздух становится реже, как сознание сужается до одной точки — до того, как член пульсирует внутри Руи, до того, как Хару входит в него с каждым толчком. — Дыши, — приказал Хару, и его голос был хриплым, сбитым, но ремень не ослаб. Умути дышал — рвано, с хрипом, чувствуя, как лёгкие горят, как каждая клетка тела кричит от перенапряжения. Он наклонился, впился зубами в шею Руи, кусая, зализывая, чувствуя, как тот стонет, как его пальцы запутываются в волосах Умути. — Да, да, да… — выдыхал Руи, и его голос срывался на всхлип. — Ещё… ещё… Хару зарычал — глухо, зверино, и его рука легла на затылок Умути, прижимая его лицом к шее Руи. Ремень натянулся сильнее, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы мир начал плыть, чтобы краски поблекли, а звуки стали далёкими, приглушёнными. Умути почувствовал, как звон в ушах смешивается со стонами Руи, с рычанием Хару, с влажными, неприличными звуками их тел, сливающихся в едином ритме. — Кончай, — прошептал Хару, и его голос вибрировал на коже, проникая под кожу, в кровь, в самую суть. Умути не мог дышать — или ему казалось, что не мог. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Оргазм накатывал медленно, тягуче, как лавина, которая вот-вот погребёт его под собой. Мышцы непроизвольно сжались вокруг члена Хару — раз, другой, третий, — выжимая из него хриплый, сдавленный стон. Руи внизу пульсировал вокруг члена Умути, его внутренние мышцы сокращались в такт, и это двойное давление, с двух сторон, лишало остатков сознания. Умути сжал член Руи в руке, оглаживая головку большим пальцем, дроча в такт движениям — быстро, почти отчаянно, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая, влажная плоть. Руи закричал — громко, срываясь на всхлип, выгибаясь дугой, кончая. Тёплые струи выплеснулись на живот, на пальцы Умути, на грудь, смешиваясь с потом. Крик брюнета эхом отразился от стен, и в этот же миг Умути провалился в темноту — сладкую, густую, где не было ничего, кроме толчков, пульсации и чужого дыхания на своей шее. Хару вошёл в последний раз, глубоко, до предела. Его тело напряглось, пальцы впились в бёдра Умути, царапая, и он замер на секунду, а потом его прорвало — долгими, судорожными толчками, с каждым из которых из горла вырывался приглушённый, хриплый стон. Умути чувствовал, как мышцы Хару содрогаются, как его дыхание сбивается, как он кончает в презерватив, сжимаясь и расслабляясь. И это стало последней каплей. Оргазм Умути был не взрывом — он был долгим, сокрушительным, похожим на то, как если бы его накрыло гигантской волной и не отпускало. Он кончил, чувствуя, как семя выплёскивается, как мышцы сжимаются вокруг члена Хару, как каждая клетка тела пульсирует. В голове не осталось мыслей — только белый шум, только звон в ушах, только ощущение, что он проваливается куда-то глубоко, туда, откуда не хочется возвращаться. Ремень на шее ослаб — Хару отпустил его, и Умути бессильно рухнул на грудь Руи, тяжело дыша, чувствуя, как его тело ещё долго вздрагивает в такт затихающей пульсации. Сверху навалился Хару, прижимая их всех троих в один спутанный, мокрый, живой узел. Некоторое время никто не двигался. Только дыхание, только стук сердец, только тепло трёх тел. Они лежали, переплетённые, мокрые, сбито дыша. Руи провёл пальцами по спине Умути, легко, почти ласково, и прошептал: — Вот теперь ты наш. Умути повернул голову, встречая губы Руи, и поцеловал его — глубоко, жадно, чувствуя, как тот отвечает, как его язык сплетается с его языком, как их дыхание смешивается в одно. Хару наклонился, и его губы коснулись затылка Умути, спускаясь к шее, к плечу, оставляя влажные дорожки. Умути потянулся, встречая его поцелуй, не размыкая губ с Руи, и Хару прижался губами к уголку его рта, к щеке, к виску, пока их языки не встретились все трое — в одной точке, в одном дыхании, в одном бесконечном мгновении. Они целовались втроём, переплетаясь, сбивая дыхание, теряясь друг в друге, и Умути чувствовал, как их сердца бьются в унисон — единый ритм, единая кровь, единое тело. Потом всё кончилось. Умути с трудом, медленно, вышел из Руи, чувствуя, как тот сжимается вокруг него в последний раз, не желая отпускать. Хару стянул с себя презерватив, потом помог Умути снять его — аккуратно, чтобы ничего не пролилось, — завязал оба тугим узлом и, не глядя, бросил в сторону мусорной корзины. Тело ломило, мышцы горели, и каждый вздох давался с хрипом. Умути закрыл глаза, чувствуя, как тело ещё помнит каждое прикосновение, каждое слово, каждый удар. И знал, что теперь это не наказание. Это награда. Руи, не открывая глаз, потянулся к прикроватной лампе, нашарил выключатель и щёлкнул им. Комната погрузилась во мрак — густой, тёплый, укрывающий. Никто не нашёл в себе сил встать, умыться, перестелить промокшую простыню. Они просто лежали, укрывшись, на кровати, которая явно не была рассчитана на троих, но им уже было всё равно. Руи прижался к груди Умути, Хару обнял его со спины, и они замерли, сливаясь в один спутанный, мокрый, живой узел. Сон накрыл их почти сразу — тяжёлый, без сновидений, тот, который приходит только после долгой разрядки. И ни один из них не пошевелился до самого утра. ___ Утро ворвалось в комнату серым, неярким светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Все трое лежали в переплетении тел, со спутанными волосами, помятыми лицами, и мокрые от ночного пота — спать втроём на узкой кровати, да ещё и слипшись, было невыносимо жарко, но никто не решался разомкнуть объятия. Умути оказался посередине — Руи прижимался к его груди, Хару обнимал со спины, их руки встречались на его животе, переплетаясь, не желая отпускать. Тишина была плотной, но не тяжёлой. Только дыхание, только редкие касания, только тепло трёх тел, которые наконец были вместе. В горле саднило, язык прилипал к нёбу — пить хотелось невыносимо, но сил встать не было. Руи первым открыл глаза — красные, заспанные. Он попытался пошевелиться и застонал: всё тело ломило, мышцы ныли, будто он вчера пробежал марафон. На его животе засохли белесые разводы — напоминание о том, как всё закончилось. Хару заворочался сзади, уткнувшись носом в затылок Умути, и не разлепляя глаз с трудом полнял голову. — Ну что, — сказал наконец Хару, и его голос прозвучал хрипло, но в нём уже прорезалась знакомая лёгкость, — Простили мы его или добивать? Руи фыркнул, закрывая глаза. — Добивать уже нечем. Хару приоткрыл один глаз, глянул на Руи, потом на неподвижного Умути, и слабо усмехнулся: — У меня тоже всё болит. Умути, услышав их голоса, попытался вздохнуть — и замер. Тело отозвалось такой волной боли, что он невольно застонал — глухо, протяжно, как умирающий пациент в реанимации. Каждая мышца, каждый сустав ныли, будто его переехал грузовик. Он открыл глаза — мутные, слезящиеся — и уставился в потолок. — Я умер? — прохрипел он. — Почти, — хмыкнул Руи, приподнимаясь на локте и морщась от собственной боли. Умути перевёл взгляд на своё тело. Бёдра были покрыты синяками — тёмными, багровыми отпечатками пальцев. На коже виднелись красные полосы от ногтей, а на животе — засохший след чужой спермы, уже успевший приклеиться к коже. Колени саднили — кожа на них была раздражена до красноты, стёрта о простыню. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, выжатым досуха. И при этом — странно, необъяснимо — счастливым. Они лежали ещё несколько минут, слушая, как за окном просыпается город, и никто не хотел шевелиться. Кровать жалобно скрипела при каждом движении, но им было всё равно. Сон был тяжёлым, но восстановил их лучше любого лекарства. — Я теперь, наверное, неделю вставать не смогу, — усмехнулся Умути, и его голос был низким, сонным. — Ой, не жалуйся, — Хару легонько толкнул его в бок. — Тебе же понравилось. Умути промолчал, но его губы растянулись в улыбке, и Руи, приподняв голову, заглянул ему в лицо. — Понравилось, — констатировал он. — Вон как улыбается. — Конечно, улыбается, — с усмешкой продолжил Хару. — Две его проблемы решились сами собой. — Заткнись, — беззлобно отозвался Умути, закатил глаза, и все трое тихо засмеялись. Смех получился усталым, но настоящим. После всего, что было — обид, игр, ревности, а потом этого безумного вечера, — они впервые чувствовали себя просто. Без масок, без ролей, без необходимости притворяться. — Ты ещё тут позакатывай, — не унимался Руи. — Скажи спасибо, что мы не обиделись на тебя и не расстались с тобой окончательно. — Спасибо, — ответил Умути, и его голос прозвучал мягко, почти нежно. Он улыбался — по-настоящему, впервые за долгое время. — То-то же, — с ухмылкой протянул Руи, почти ложась на грудь Умути и заглядывая тому в глаза. — А то устроился на двух стульях. Удобно тебе? — Вполне, — ответил Умути, и его смех вырвался тихим, расслабленным, без капли прежнего напряжения. Хару приподнялся, опираясь на локти, и оказался напротив Руи, с другой стороны от Умути. Он мягко, почти невесомо обнял Руи за плечи и притянул к себе, зарываясь носом в его спутанные утренние волосы. — Всё выговорился? — спросил он, и голос его вибрировал где-то у макушки Руи. — Да, — ответил Руи, и его щёки чуть порозовели. Хару наклонился и поцеловал его возле губ — легко, едва касаясь, но так, что у Руи перехватило дыхание. Он слегка закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать расползающуюся улыбку, но это не ускользнуло от взгляда Умути. — Я смотрю, вам и без меня неплохо, — сказал Умути, и в его голосе смешались три оттенка: грусть, ревность и нежность. Одновременно. — С тобой лучше, — ответил Хару и, не отпуская Руи, потянулся к Умути, поцеловал его — глубоко, медленно, с языком, а свободной рукой продолжал гладить Руи по голове, запутываясь в его волосах. — Мы-то любим тебя, гада этакого, — сказал Руи, складывая губы в натянутую, чуть смущённую улыбку, наблюдая за поцелуем Хару и Умути. Хару отстранился от Умути, развернулся к Руи и плотно прижал его к себе, так что их носы почти касались. — Друг в друга мы пока только влюбляемся, — сказал Хару, и его голос был тихим, почти шёпотом. Руи ярко, по-детски радостно улыбнулся ему в глаза. Хару провёл кончиком носа по его носу — нежно, щекотно, и оба замерли в этом жесте, самом интимном из всех возможных. — Слушайте, — сказал Руи, отстраняясь. — А что теперь? — В каком смысле? — спросил Хару. — Ну… у нас группа. Расписание, камбэк, Хён завтра вернётся. Мы не можем просто… — он запнулся, не зная, как сформулировать. — Мы не можем просто продолжать трахаться втроём, делая вид, что ничего не изменилось? — закончил за него Хару, и Руи кивнул. Умути долго молчал, глядя в потолок. Потом его рука легла на плечо Руи, и он сказал тихо: — А давайте не будем делать вид. И не будем ничего решать сейчас. Просто… оставим как есть. Хару лёг рядомс Умути, глядя на него. — То есть? — То и есть, — Умути повернул голову, встречая его взгляд, — Я больше не буду делать вид, что вы для меня никто. А вы перестанете делать вид, что я для вас просто… друг, с которым можно иногда переспать. — Я никогда так не думал, — сказал Руи, цокнув, в его голосе прозвучала обида. — Мы оба в тебя влюблены были. — Почему вы не сказали? — произнёс Умути потерянным голосом. — А разве это не было очевидно? — ответил Руи. Хару выпалил: — Мути-хён, тебе не кажется, что ты сам старательно делал вид, что это не так? А если бы мы сказали прямо, тебя бы это только больше напугало. — Знаю, — Умути сжал его плечо. — Я просто… не знал, как иначе. Боялся, что если выберу одного, то потеряю другого. Или что вы оба решите, что я… не знаю… порчу группу. Поэтому отстранялся. Думал, так будет легче. — Идиот, — выдохнул Хару, и в его голосе не было злости, только констатация. — Да, — согласился Умути. — Но теперь, надеюсь, поумнел. Руи приподнялся на локте, глядя на Умути. В его глазах плясали искорки. — Поумнел, говоришь? — он усмехнулся. — А давай проверим. Вот ты сейчас лежишь между нами, и мы оба тебя любим. Кого выберешь? Хару хмыкнул, подхватывая игру. — Давай, Мути-хён. Шесть или семь? Только честно. Умути перевёл взгляд с одного на другого. Его губы дрогнули в улыбке. — А если я не выберу? — Тогда останешься с обоими, — сказал Хару, и его рука скользнула по животу Умути, сжимая. — Как же тебе хорошо, конечно, — притворно возмутился Руи. — Мы договаривались на выбор, к слову. — Выбора нет, — Умути поймал его руку, переплёл пальцы. —Только оба. — Или никто? — уточнил Хару. — Или оба, — твёрдо сказал Умути. Он схватил парней за плечи и прижал к себе, уложив на грудь. — Никто уже не вариант. Руи закатил глаза, но улыбнулся. — Ну вот, опять. Ни туда, ни сюда. Ни шесть, ни семь. Настоящий «six-seven». Хару расхохотался, и Умути тоже не сдержал улыбки. — А знаете, — сказал Хару, отсмеявшись, — Six-seven — это когда то, что между, когда не можешь выбрать, когда и то, и другое — это, мы. Умути посмотрел на их переплетённые руки на своём животе, на лица и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. — Six-seven, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Пусть будет так. Они лежали втроём, переплетённые, всё ещё сонные, но уже не разрывающие объятий. За окном медленно вставало солнце — первые лучи заглядывали в комнату, золотили краешек подушки, скользили по спутанным волосам, по плечам, по рукам, которые так и не разжались. Новый день начинался без обид, без игр, без невысказанных слов. Только трое парней, которые наконец перестали притворяться. Трое, которые научились не выбирать — потому что выбор оказался лишним. И число, которое ещё вчера было просто глупым мемом, теперь обрело плоть и кровь. Оно значило для них не «шесть или семь», а нечто гораздо большее — их собственный, выстраданный ответ. Их тихое «да» всему, что случилось, и всему, что ещё случится. Хару зевнул, и Умути, прикрывая глаза, улыбнулся. Руи что-то пробормотал, прижимаясь ближе. За окном чирикнула птица, и в комнате стало светлей. Теперь всё будет хорошо. Не идеально, не гладко — но хорошо. По-настоящему.