Дышать тобой

День двадцать четвёртый. 06:30. Пирс. Ты выскользнула из комнаты Уэнсдей за десять минут до гудка — незаметно, как тень. Но на пирсе она уже была. В чёрном спортивном костюме, с закатанными рукавами, с планшетом в руках. — Ты рано, — сказала она, не поднимая головы. — Я не спала. — Врёшь. — Немного. Уэнсдей подняла взгляд. Её лицо было спокойным, но ты заметила — под глазами залегли тени, а губы припухли. Твои следы. — Сегодня последний день стажёров, — сказала она. — Завтра уезжают. — Я знаю. — Послезавтра — твой отъезд. Ты замолчала. Грудь сжалась — не от астмы. — Не думай об этом, — сказала ты. — Я всегда думаю. — Тогда подумай о чём-нибудь другом. — О чём? Ты подошла ближе и прошептала ей на ухо: — О том, что сегодня ночью я сделаю с тобой то, о чём ты даже не просила. Уэнсдей замерла. Её уши покраснели. — Ты невыносима, — сказала она. — Знаю. — Иди на стройку. Зарядка через пять минут. — Есть. Ты отошла, но на полпути обернулась. — Уэнсдей. — Что? — Ты покраснела. При всех. — Это от солнца. — Солнца нет. — Тогда от тебя. Ты улыбнулась и пошла на своё место. В груди было тепло. И свободно. Как будто ты наконец научилась дышать. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. И только один день оставался до того, как всё изменится. День двадцать пятый. 22:15. Комната Энид. Сбор вещей занял меньше часа — ты всегда путешествовала налегке. Джинсы, футболки, два свитера, ингаляторы (один в косметичке, второй в кармане куртки, третий — на тумбочке, на видном месте). Тетрадь, в которой ты почти ничего не писала, кроме его имени — её имени. Уэнсдей. Тринадцать раз, разным почерком, разными чернилами. Первый раз — дрожащей рукой, после той ночи в сарае. Йоко сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на тебя тяжелым взглядом. — Ты правда уезжаешь завтра? — Правда. — И что вы будете делать? Вы с ней? — Не знаю. — Ты сложила свитер и убрала в рюкзак. — Но что-то придумаем. — Она тебе не звонила? Не писала? — спросила Дивина из-под одеяла. — У неё нет моего номера. — Ты серьёзно? Ты спишь с ней почти каждую ночь, а номера телефона нет? Ты пожала плечами. — Мы как-то не думали об этом. Всё время… было не до телефонов. Агнес, которая пришла «помогать собираться» (на самом деле — просто пялиться и вздыхать), хмыкнула. — Не до телефонов, ага. Заняты были. — Заткнись, — без злости сказала ты. В дверь постучали. Коротко. Два удара. Твоё сердце пропустило удар. Ты знала этот стук. — Войдите, — сказала Йоко, хотя ты ещё не успела открыть рот. Уэнсдей стояла на пороге. В чёрной толстовке, с капюшоном, накинутым на голову, с руками в карманах. Она смотрела только на тебя. — Можно тебя на минуту? — спросила она. — Конечно. Ты вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Уэнсдей взяла тебя за руку и повела к лестнице — вниз, к чёрному выходу, где никого не было. Только фонарь над дверью и запах сырой земли после вечерней росы. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказала она. Без предисловий. Как умела. — Я знаю. — Я думала об этом весь день. Всю неделю. Я не могу заставить тебя остаться. — Не можешь. — Но я могу попросить. Уэнсдей сняла капюшон. Волосы рассыпались по плечам, и при свете фонаря ты увидела, что они влажные — она только что из душа. — Останься, — сказала она. — Ещё на одну смену. — Уэнсдей… — Я поговорю с директором. Ты можешь быть волонтёром. Помогать с инвентарём, с младшими отрядами. Я найду для тебя место. — Она говорила быстро, как будто боялась, что ты перебьёшь. — Не в моей комнате, это будет неправильно. Но в отдельном бунгало. Я всё устрою. — Уэнсдей, — повторила ты, беря её за руки. — Я не могу. — Почему? — Потому что у меня учёба. Потому что родители ждут. Потому что я не могу бросить колледж и остаться в лагере навсегда. — Ты сжала её пальцы. — Но это не значит, что я бросаю тебя. Она молчала. Её лицо было спокойным, но ты видела, как дёрнулся уголок рта. — У тебя есть ручка? — спросила ты. — Что? — Ручка. И бумага. Уэнсдей молча достала из кармана маленький блокнот и ручку — она всегда носила их с собой, для заметок, для списков, для чек-листов. Ты взяла их, перевернула блокнот на чистую страницу и написала: Энид Синклер [номер телефона] @enid.sinclair (инстаграм, я там почти не сижу, но если напишешь — увижу) Пиши. Звони. Приезжай. Я буду ждать. Ты вырвала листок и протянула Уэнсдей. — Держи. Теперь ты знаешь, где я. Уэнсдей посмотрела на листок, потом на тебя. — Я не умею писать сообщения, — сказала она. — А ты попробуй. Вдруг понравится. — Я не умею звонить. — Ты умеешь всё. Ты же Уэнсдей Аддамс. Ледяной контроль. Ты справишься. Она спрятала листок в карман толстовки — бережно, как будто это был не клочок бумаги, а что-то хрупкое и бесценное. — Энид, — сказала она. — Ммм? — Я не хочу, чтобы эта ночь была последней. — А кто сказал, что она последняя? — Ты придвинулась ближе. — Мы можем сделать так, чтобы она запомнилась. Надолго. Уэнсдей посмотрела на тебя. В её глазах зажёгся тот самый огонь — тёмный, опасный, от которого у тебя подкашивались колени. — Иди в мою комнату, — сказала она. — Я приду через десять минут. Нужно проверить, все ли в корпусах. — Я буду ждать. — Не спи. — Не буду. Ты поцеловала её — быстро, почти украдкой, и побежала к административному корпусу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. --- День двадцать пятый. 23:40. Комната Уэнсдей. Ты лежала на её кровати, прикрытая только простынёй, и смотрела в потолок. Свеча на подоконнике уже догорела наполовину, и воск капал на старую тарелку, которую Уэнсдей приспособила под подсвечник. Когда дверь открылась, ты не вздрогнула — ты ждала. Уэнсдей вошла, закрыла дверь на задвижку, сняла толстовку. Под ней оказалась только чёрная майка на тонких бретелях — и больше ничего. Ты заметила, как просвечивает ткань, как твёрдые соски угадываются под ней. — Ты без лифчика, — сказала ты. — Я всегда без лифчика, когда сплю. А ты думала, я сплю в доспехах? — Я думала, ты вообще не спишь. — Иногда сплю. — Уэнсдей подошла к кровати. — Когда рядом есть кому меня разбудить. Она легла рядом, и простыня сползла, обнажая твою грудь. Уэнсдей смотрела не отрываясь. — Ты прекрасна, — сказала она. — Ты говоришь это слишком часто. — Потому что это правда. Она провела пальцем от твоей ключицы до пупка — медленно, почти не касаясь. Ты выгнулась, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. — Уэнсдей, — прошептала ты. — Что? — Не торопись сегодня. — Почему? — Потому что я хочу запомнить каждую секунду. Она посмотрела на тебя долгим взглядом. Потом кивнула. — Хорошо. Не буду. Она начала с губ — медленно, почти лениво. Её язык скользил по твоим губам, по зубам, по нёбу, и ты чувствовала вкус мяты и чего-то ещё — её вкус, который уже не спутала бы ни с чем. Её руки лежали на твоей талии, большие пальцы рисовали круги на коже. — Ты пахнешь, — сказала она, отрываясь от губ. — Чем? — Мной. — Это потому что я твоя. Уэнсдей прикрыла глаза на секунду — жест такой уязвимый, что у тебя сжалось сердце. — Скажи это ещё раз, — попросила она. — Я твоя, Уэнсдей. Только твоя. Она поцеловала твою шею — долго, не торопясь, оставляя влажные следы. Потом ключицы. Потом грудь. Её губы задержались на соске, и ты вцепилась в простыни, чувствуя, как низ живота наливается жаром. — Не останавливайся, — выдохнула ты. — Не собиралась. Она спустилась ниже. Её язык рисовал узоры на твоём животе, вокруг пупка, по рёбрам. Ты извивалась под ней, и она придерживала тебя за бёдра, не давая выгнуться слишком сильно. — Терпи, — сказала она. — Ты хотела медленно. — Я передумала. — Поздно. Она коснулась губами твоего лобка — легонько, почти невесомо. Ты застонала. — Уэнсдей… — Аддамс, — поправила она, но в голосе не было строгости. Только жар. — Уэнсдей Аддамс, пожалуйста. — Что "пожалуйста"? — Ты знаешь что. Она усмехнулась — тихо, почти неслышно — и её язык наконец коснулся тебя там, где ты ждала. Ты не помнила, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Она двигалась медленно, почти болезненно медленно, доводя тебя до исступления, но не давая кончить. — Ты делаешь это специально, — прохрипела ты. — Да. — Зачем? — Потому что ты уезжаешь. Я хочу, чтобы ты помнила это долго. — Я и так буду помнить. — Недостаточно. Она ускорилась. Ты вцепилась в её волосы, прижимая ближе, чувствуя, как мир сужается до её языка, её рук, её дыхания на твоей коже. Ты кончила с криком — громко, не сдерживаясь. Уэнсдей подняла голову, вытерла губы тыльной стороной ладони и улыбнулась — той самой тонкой, неумелой улыбкой, от которой у тебя замирало сердце. — Теперь моя очередь, — сказала ты, переворачивая её на спину. Ты целовала её везде — шею, плечи, грудь, живот. Она извивалась под тобой, её пальцы впивались в твои плечи, и ты чувствовала, как она дрожит — впервые за всё время. — Энид, — прошептала она. — Ммм? — Я боюсь. — Чего? — Что после завтрашнего дня ничего не будет. Что ты уедешь и забудешь. Ты подняла голову и посмотрела на неё. В свете свечи её глаза блестели — нет, не от слёз. Уэнсдей Аддамс не плакала. Но в них была такая тоска, что у тебя перехватило дыхание. — Я не забуду, — сказала ты. — Я никогда не забуду. — Обещаешь? — Обещаю. Ты опустилась ниже и принялась за дело — с той же медленной, мучительной нежностью, с которой она мучила тебя. Уэнсдей стонала — тихо, сдавленно, закусывая губу, чтобы не кричать. — Ты можешь громче, — прошептала ты. — Стены толстые. — Врёшь. — Немного. Она кончила беззвучно — только выдох, только дрожь, только пальцы, впившиеся в твои волосы. Ты поднялась, легла рядом, прижалась к ней всем телом. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Я люблю тебя. Тишина. Свеча догорела и погасла. В темноте ты слышала только её дыхание — ровное, спокойное. — Я тоже, — сказала она наконец. — Я люблю тебя, Энид. Ты улыбнулась в темноту. — Вот видишь. Ты умеешь. Просто не пробовала раньше. — Не с кем было. — Теперь есть. — Теперь есть. Вы заснули, переплетённые, и тебе снилось озеро. Чёрное, спокойное, без единой волны. И ты плыла по нему, не задыхаясь. И кто-то держал тебя за руку. Но когда ты проснулась — его не было рядом. --- День двадцать шестой. 06:15. Комната Уэнсдей. Ты открыла глаза и поняла, что кровать пуста. Простыня была ещё тёплой, но Уэнсдей уже не было. На подушке лежала записка — мелкий, острый почерк, знакомый до боли. «Ушла на зарядку. Не жди меня здесь — твой такси приедет в 9:00. Я провожу тебя. Не забудь ингалятор. У.» Ты прижала записку к груди, поцеловала её уголок и встала.