Дышать тобой

День двадцать шестой. 08:55. Ворота лагеря. Твой рюкзак стоял у ворот. Йоко, Дивина и Агнес обнимали тебя по очереди, что-то говорили, но ты почти не слышала. Ты смотрела на дорожку, ведущую от корпусов. — Она придёт? — спросила Агнес. — Она обещала. — Аддамс не обещает просто так, — сказала Йоко. Ты знала. Ты ждала. Такси уже подъезжало — ты видела его жёлтый корпус за поворотом. Сердце колотилось, грудь сжималась — не от астмы. И тогда ты увидела её. Уэнсдей вышла из-за угла административного корпуса — в чёрных джинсах, в толстовке с капюшоном, без кос — волосы распущены и треплются на ветру. Она шла быстро, но не бежала. Уэнсдей Аддамс не бегала. Она остановилась в метре от тебя. — Ты пришла, — сказала ты. — Я обещала. Такси остановилось у ворот. Водитель вышел, открыл багажник. — Энид, — сказала Уэнсдей. — Я… Она замолчала. Ты видела, как она борется с собой — с привычкой не показывать эмоции, не говорить лишнего. — Я знаю, — сказала ты. — Я тоже. Ты взяла её за руку — при всех, не скрываясь. Уэнсдей сжала твои пальцы. — Ты будешь писать? — спросила она. — Буду. — Звонить? — Попробую. — Приезжать? — Как только смогу. Уэнсдей кивнула. Её лицо было спокойным, но ты заметила, как дрожит её нижняя губа. — Тогда иди, — сказала она. — Не опаздывай. — Поцелуй меня, — попросила ты. — На прощание. Уэнсдей огляделась. Йоко, Дивина, Агнес — и ещё несколько сменщиков, которые вышли посмотреть. Водитель такси деликатно отвернулся. — Один раз, — сказала она. — И только потому, что ты уезжаешь. Она наклонилась и поцеловала тебя — не быстро, не целомудренно. Глубоко, требовательно, так, чтобы все видели. Так, чтобы никто не сомневался. — Я люблю тебя, Энид, — прошептала она в твои губы. — Я люблю тебя, Уэнсдей. Ты села в такси. Рюкзак закинула на соседнее сиденье. Окно открыла, чтобы видеть её. Машина тронулась. Уэнсдей стояла у ворот, не двигаясь. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их с лица. Она смотрела тебе вслед, пока такси не скрылось за поворотом. Ты смотрела в зеркало заднего вида, пока её фигура не стала маленькой чёрной точкой. — Девушка? — спросил водитель. — Всё в порядке? — Да, — ответила ты, вытирая щёки. — Всё в порядке. Впервые в жизни — в полном порядке. Ты достала телефон и написала сообщение на новый контакт, который добавила вчера вечером. «Я уже в такси. Скучаю. Ты мне тоже напиши, когда сможешь. Я буду ждать.» Ответ пришёл через минуту. «Я уже скучаю. Это отвратительное чувство. Не опаздывай на учёбу. И не забывай дышать.» Ты улыбнулась и прижала телефон к груди. За окном проплывали сосны, озеро, знакомые тропинки. Лагерь «Кунцуги» оставался позади. Но ты знала — ты вернёшься. Обязательно вернёшься. Две недели спустя. Город. Квартира Энид. Ты сидела на подоконнике с чашкой какао и смотрела на серое осеннее небо. Учёба началась, и ты с удивлением обнаружила, что скучаешь по ней — по лекциям, по библиотеке, по дурацким студенческим спорам в коридорах. Но скучала ты не только по учёбе. Телефон завибрировал. «Я в городе. Жди у подъезда через десять минут. Не замёрзни.» Ты выронила чашку. Какао разлилось по подоконнику, но тебе было плевать. Ты натянула первую попавшуюся кофту, сунула ноги в кроссовки и выбежала на лестничную клетку, даже не закрыв дверь. Через девять минут ты стояла у подъезда, дрожа от холода и нетерпения. Чёрная машина остановилась у тротуара. Из неё вышла Уэнсдей — в длинном чёрном пальто, с распущенными волосами и с рюкзаком за плечами. Она выглядела так, будто сошла с обложки какого-то мрачного модного журнала. Или сбежала с картины. — Ты приехала, — выдохнула ты. — Я обещала. Ты кинулась к ней, обхватила за шею, уткнулась лицом в холодное пальто. Уэнсдей на секунду замерла — не привыкла к таким проявлениям чувств на публике. А потом обняла в ответ. Крепко. Так, что затрещали рёбра. — Я скучала, — прошептала ты в её плечо. — Я тоже. — Ты написала мне всего три сообщения за две недели. — Я предупреждала, что не умею писать. — Три сообщения, Уэнсдей! — Но я приехала. — Она отстранилась и посмотрела на тебя. — Садистским способом передвижения. Четыре часа на поезде. Я ненавижу поезда. — Ты приехала на поезде? — Ты не поверила своим ушам. — На электричке. Там пахло потом и жареной курицей. — И ты выжила? — Как видишь. Ты рассмеялась — громко, радостно, так, что прохожие оборачивались. Уэнсдей смотрела на тебя и не улыбалась. Но её глаза — они улыбались. — Пойдём, — сказала ты, беря её за руку. — Покажу свою квартиру. Только предупреждаю: там бардак. — Я заметила. — Что? — Ты выбежала, даже дверь не закрыла. Ты обернулась. Дверь и правда была приоткрыта. — Чёрт. — Ты невыносима, — сказала Уэнсдей. — Знаю. --- Квартира оказалась маленькой — одна комната, кухня-ниша, крошечная ванная. На столе — гора учебников, на кровати — неразобранное бельё, на подоконнике — засохшее какао. — У тебя здесь… — Уэнсдей огляделась, — …хаотично. — Уютно, — поправила ты. — Я сказала то, что сказала. Уэнсдей сняла пальто, повесила на спинку стула. Под пальто оказалась чёрная водолазка и узкие джинсы. Ты смотрела на неё и не могла насмотреться. — Ты изменилась, — сказала ты. — Я была в поезде четыре часа. — Нет. Ты стала… мягче. Уэнсдей подняла бровь. — Это оскорбление. — Комплимент. — Сомнительный. Она подошла к окну, посмотрела на серое небо. Ты подошла сзади, обняла за талию, положила подбородок на плечо. — Спасибо, что приехала, — сказала ты. — Я не могла не приехать. — Почему? Уэнсдей помолчала. — Потому что ты не писала. Целых два дня. Я подумала, что ты заболела. Или забыла. Или… — Или? — Или передумала. Ты развернула её к себе. — Уэнсдей Аддамс, ты ревновала меня к моему собственному молчанию? — Я не ревновала. Я… анализировала возможные сценарии. — Ты ревновала. — Не будем углубляться. Ты поцеловала её — в губы, в щёку, в кончик носа. Уэнсдей стояла неподвижно, позволяя себя целовать, и это было так непривычно — видеть её покорной, уязвимой. — Я никуда не делась, — сказала ты. — Я просто завалила дедлайн по литературе и сидела три ночи подряд без сна. Телефон даже не заряжала. — Ты спала? — Почти нет. — Глупая. — Сама такая. Уэнсдей взяла твоё лицо в ладони. — Я приехала на выходные. До понедельника. Потом обратно. — В лагерь? — Да. Смена закончится через две недели. Потом я свободна до мая. — И куда ты поедешь? — Не знаю. — Она провела большим пальцем по твоей скуле. — Может быть, останусь здесь. Если ты не против. — Ты хочешь жить со мной? — Ты не поверила своим ушам. — Я хочу быть там, где ты. Если это означает жить в этой берлоге с немытой посудой и засохшим какао на подоконнике — значит, буду. — Уэнсдей… — Не начинай. Я уже всё решила. Ты смотрела на неё и чувствовала, как глаза наполняются слезами — не от грусти, от счастья. — Ты невыносима, — сказала ты. — Это ты невыносима. — Поцелуй меня. — Сначала убери посуду. — Уэнсдей! — Шучу. Она поцеловала тебя — долго, глубоко, так, что мир за окном исчез, и остались только её губы, её руки, её дыхание. — Я люблю тебя, — сказала она, отрываясь. — Я тебя тоже. Очень. — Покажи мне свою кровать. — Она маленькая. — Я привыкла к узким кроватям. — И неудобная. — Я спала на жёстком матрасе в лагере два года. Твоя кровать покажется мне облаком. — Там бельё не свежее. — Энид. — Что? — Заткнись и веди меня. Ты взяла её за руку и повела к кровати. Бельё и правда было не свежим, но Уэнсдей, кажется, не врала — она легла и закрыла глаза с видом человека, который наконец-то оказался дома. — Иди сюда, — сказала она, похлопав по месту рядом. Ты легла, и она притянула тебя к себе, уткнулась носом в твои волосы. — Ты пахнешь, — сказала она. — Чем? — Мной. И стиральным порошком. — Это потому что я твоя. — Всё ещё? — Всегда. Уэнсдей вздохнула — глубоко, с каким-то давно сдерживаемым облегчением. — Я боялась, что ты передумаешь, — призналась она тихо. — Что лагерь был… сном. Что я приеду, а ты скажешь: "Было весело, но давай останемся друзьями". — Я никогда так не скажу. — Откуда ты знаешь? — Потому что я люблю тебя. Не "было весело". Не "друзья". Я люблю тебя. Взрослую, холодную, не умеющую писать сообщения и ненавидящую электрички. Всю тебя. Уэнсдей замерла. Потом её руки сжались на твоей талии, прижимая ближе. — Если ты сейчас заплачешь, я сделаю вид, что не заметила, — сказала она. — Я не плачу. — Врёшь. — Немного. Ты чувствовала, как её ресницы щекочут твою шею — мокрые, наверное. Но ты не смотрела. Ты просто лежала и слушала её сердце — ровное, спокойное, живое. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Мы будем жить вместе? — Если ты согласна терпеть мои привычки. — Какие привычки? — Я встаю в пять утра. Я не выношу бардак. Я пью только чёрный кофе и травяной чай. Я не смотрю телевизор. Я не люблю гостей. — А меня ты любишь? — Тебя — люблю. Остальных — нет. — Этого достаточно. Уэнсдей поцеловала её в макушку. — Тогда да. Мы будем жить вместе. Ты улыбнулась в её водолазку. — Договорились. --- Следующий день. 08:00. Квартира Энид. Ты проснулась от того, что кто-то гладил тебя по спине. Уэнсдей — она уже была одета (во сколько она встала? в пять? в шесть?), но вернулась в кровать и теперь сидела, прислонившись к спинке, перебирая твои волосы. — Ты смотришь на меня, — пробормотала ты, не открывая глаз. — Это моё любимое занятие. — Врёшь. Твоё любимое занятие — составлять чек-листы. — Это на втором месте. — А на третьем? — Шлёпать тебя. Ты открыла глаза. Уэнсдей смотрела на тебя с лёгкой усмешкой — той самой, которую ты видела впервые в лесу, у костра. — Ты стала шутить, — заметила ты. — Это ты так думаешь. — Нет, правда. Раньше ты шутила только в мыслях. — Раньше мне не с кем было делиться мыслями. Ты села, потянулась и поцеловала её в щёку. — Что будем делать сегодня? — Я хочу увидеть твой город. — Он скучный. — Я люблю скучное. — Ты любишь контролировать. — Это одно и то же. Вы вышли на улицу, и ты вела её по знакомым с детства местам — парк, набережная, старая книжная лавка, где пахло пылью и временем. Уэнсдей шла рядом, держась за твою руку, и не обращала внимания на любопытные взгляды прохожих. — Люди смотрят, — сказала ты. — Пусть смотрят. — На две девушки, держащиеся за руки. — Это их проблема, не наша. Ты сжала её руку крепче. — Ты правда никого не боишься? — Боюсь. — Уэнсдей остановилась и посмотрела на тебя. — Я боюсь потерять тебя. Всё остальное — неважно. — Не потеряешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не дам. Уэнсдей смотрела на неё долго. Потом уголок её рта дрогнул — и она улыбнулась. Настоящей улыбкой. При всех. — Пошли, — сказала она. — Я хочу мороженое. — Ты? Мороженое? — Шоколадное. Без сахара. И без молока. И без глютена. — Такого не существует. — Тогда просто шоколадное. Ты рассмеялась и потащила её к ларьку. Ветер дул с реки, в воздухе пахло осенью и свободой. И ты дышала — легко, глубоко, не думая об ингаляторе. Потому что он был в кармане. И она была рядом. И этого было достаточно. Полгода спустя. Апрель. Их дом. Ты стояла у ворот и не могла поверить своим глазам. Дом оказался огромным — трёхэтажный особняк из тёмного кирпича, с колоннами, широкой лестницей и воротами, которые открывались автоматически, когда Уэнсдей нажимала кнопку на брелоке. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры, лепнина на потолках и чёрная мраморная лестница, которая вела на второй этаж. — Тебе нравится? — спросила Уэнсдей, стоя за твоей спиной. — Это… это наш дом? — Наш. Я купила его три месяца назад. Делала ремонт. Хотела сделать сюрприз. Ты обернулась и посмотрела на неё. Уэнсдей стояла в своём чёрном пальто, с распущенными волосами, с лёгкой улыбкой на губах. Она выглядела так, будто купила булочку в пекарне, а не особняк за несколько миллионов. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ты богата? — У моей семьи есть деньги. Я редко ими пользуюсь, но для дома… — она пожала плечами, — решила, что можно. — Ты работала вожатой в лагере за копейки! — Мне нравилась эта работа. Деньги не были целью. — А теперь? — Теперь цель — ты. И чтобы тебе было комфортно. Ты смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное — не злость, нет, скорее изумление пополам с нежностью. — Ты купила нам дом. Огромный дом. С колоннами. — С бассейном, — добавила Уэнсдей. — И с садом, где можно посадить твои розы. — Ты ненавидишь розы. — Я ненавижу, когда они растут без системы. Ты будешь ухаживать — я потерплю. Ты рассмеялась и кинулась ей на шею, чуть не сбив с ног. Уэнсдей устояла — она всегда умела держать равновесие. — Я люблю тебя, — сказала ты. — Даже если ты скрывала от меня своё богатство. — Я не скрывала. Ты не спрашивала. — Кто спрашивает "а ты богата?" у девушки, которая работает вожатой за три копейки? — Ты могла бы спросить. — Я могла бы, — согласилась ты. — Но я была занята. Ты знаешь чем. Уэнсдей покраснела — едва заметно, только кончики ушей. — Пойдём, — сказала она, беря тебя за руку. — Я покажу тебе твою мастерскую. --- Мастерская оказалась на третьем этаже, с панорамными окнами, выходящими на сад. Стены были белыми, пол — из тёплого дерева, и свет падал сверху, через стеклянную крышу. — Здесь ты будешь рисовать, — сказала Уэнсдей. — Это слишком много. — Это в самый раз. — Здесь можно устроить выставку. — Устраивай. — Уэнсдей… — Не начинай. — Она подошла ближе и взяла твоё лицо в ладони. — Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь всего, что у меня есть. Потому что ты — единственное, что имеет для меня значение. Ты смотрела в её чёрные глаза и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я люблю тебя, — сказала ты. — Очень. До смерти. — Не до смерти. До жизни. — Уэнсдей поцеловала тебя — нежно, почти благоговейно. — До нашей общей жизни. --- Три месяца в новом доме. Июль. Ты привыкала к новому дому медленно, но с наслаждением. Каждое утро ты просыпалась в огромной кровати под балдахином (Уэнсдей выбрала чёрный шёлк — «потому что он практичный»), пила кофе на террасе с видом на сад, а потом шла в свою мастерскую и рисовала. Уэнсдей работала из домашнего офиса — кабинета с панорамными окнами, где стояли два монитора, стопки методичек и засушенная ветка полыни на подоконнике (переехавшая из лагеря, потом из съёмной квартиры, потом сюда). — Ты можешь не работать, — сказала ты однажды. — У тебя же есть деньги. — Я люблю работать. — Ты любишь контролировать. — Это одно и то же. Иногда к вам приезжали гости. Йоко, которая теперь работала в спа-салоне, ахала и хлопала ресницами. Агнес, поступившая на психолога, изучала интерьеры с профессиональным интересом. Дивина, уже почти фельдшер, проверила аптечку («У вас тут лучше, чем в медпункте лагеря»). — Вы живёте как королевы, — сказала Йоко, сидя в гостиной с чашкой зелёного чая. — Уэнсдей живёт как королева, — поправила ты. — Я просто здесь рисую. — Не ври, — сказала Уэнсдей, входя в комнату с подносом печенья. — Это наш дом. Не мой. — Красиво сказал, — заметила Агнес. — Я умею говорить красиво, когда хочу. — А когда не хочешь? — Тогда говорю правду. Йоко и Агнес переглянулись и синхронно вздохнули. — Вы идеальная пара, — сказала Дивина. — Это отвратительно. — Знаем, — ответили вы хором. --- Август. Год с первой встречи. В этот день Уэнсдей исчезла с утра. Ты проснулась от того, что кровать была пуста, а на подушке лежала записка: «Оденься красиво. Жду в саду. Не опаздывай. У.» Ты надела любимое платье — длинное, белое, с цветочным принтом. Уэнсдей купила его тебе на день рождения, сказав: «Оно ужасно. Оно тебе идёт». Ты так и не поняла, был это комплимент или оскорбление, но носила его с удовольствием. Сад утопал в цветах. Ты не знала, как Уэнсдей это сделала — наняла, наверное, целую армию садовников. Розы, пионы, лаванда — всё цвело одновременно, пахло сладко и немного пьяно. В центре сада, под старой яблоней, стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе — шампанское, фрукты, маленький торт с одной свечой. И Уэнсдей. Она была в чёрном костюме — брюки, пиджак, белая рубашка, никаких галстуков. Волосы распущены, на губах — лёгкая, почти незаметная улыбка. Она выглядела так, будто сошла с обложки журнала о богатых и красивых. — Ты красивая, — сказала ты, подходя ближе. — Ты тоже. Садись. Вы сели за стол. Уэнсдей разлила шампанское. — За что пьём? — спросила ты. — За год. Который изменил мою жизнь. — Ты стала поэтом. — Нет. Я стала счастливой. Это разные вещи. Вы чокнулись. Шампанское было сладким, почти приторным — ты знала, что Уэнсдей ненавидит сладкое, но купила его потому, что любишь ты. — Энид, — сказала Уэнсдей, ставя бокал. — Ммм? — Ты знаешь, что сегодня ровно год с того дня, как ты приехала в лагерь? — Знаю. Я считала. — Ты? — Уэнсдей удивилась. — Ты не умеешь считать дни. — Для тебя — умею. Уэнсдей помолчала. Потом встала, обошла стол и опустилась перед тобой на одно колено. Ты замерла. — Что ты делаешь? — прошептала ты. — То, что должна был сделать три месяца назад, когда мы купили этот дом. Но ждал правильного момента. Она достала из кармана пиджака маленькую бархатную коробочку — чёрную, с серебряной окантовкой. Открыла. Внутри оказалось два кольца. Одно — с большим чёрным бриллиантом в платиновой оправе. Второе — простое, серебряное, с гравировкой внутри. — Я не умею говорить красиво, — сказала Уэнсдей. — Я умею говорить прямо. Я люблю тебя, Энид Синклер. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день. Я хочу, чтобы этот дом стал нашим домом — не только по документам. Я хочу, чтобы ты взяла мою фамилию. Или я возьму твою. Или мы придумаем новую. Мне всё равно, лишь бы твоё имя было в моём паспорте. Ты смотрела на неё, и слёзы текли по щекам — крупные, горячие, неостанавливаемые. — Уэнсдей… — Подожди, я не закончила. — Она сглотнула. — Я знаю, что я сложный человек. Я знаю, что со мной трудно. Я не умею быть мягкой, я не умею говорить комплименты, я не умею… — Ты умеешь, — перебила ты. — Ты просто не пробовала. А теперь — пробуешь. Уэнсдей посмотрела на неё. В её глазах — чёрных, бездонных — стояли слёзы. Уэнсдей Аддамс плакала. Впервые в жизни. — Выходи за меня, — сказала она. — Пожалуйста. Ты сползла со стула на колени, обхватила её лицо руками, поцеловала — солёную от слёз, дрожащую, такую живую, такую непохожую на ледяную статую, которую ты встретила год назад. — Да, — сказала ты. — Да, да, да. Тысячу раз да. Уэнсдей выдохнула — как будто всё это время не дышала. — Ты согласна? — Ты что, не слышала? Я сказала "да". — Я хочу услышать ещё раз. — Да. Я выхожу за тебя замуж, Уэнсдей Аддамс. Ты — моя семья. Ты — мой дом. Ты — мои лёгкие. Я дышу тобой. Уэнсдей надела кольцо на твой палец — чёрный бриллиант сверкнул в лучах заходящего солнца. Потом ты надела простое серебряное кольцо на её — с гравировкой, которую не могла прочитать. — Что там написано? — спросила ты. — "Сбавь темп", — ответила Уэнсдей. — Чтобы ты всегда помнила. Ты рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь год, который изменил всё. — Ты невыносима, — сказала ты. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже. Вы сидели под яблоней, держась за руки, и смотрели на закат. Шампанское остывало в бокалах, торт ждал своего часа, а в доме горел свет — тёплый, жёлтый, обещающий вечность. — Уэнсдей, — сказала ты. — Ммм? — Ты правда хотела сделать предложение три месяца назад? — Правда. — И что остановило? — Ты разбила любимую кружку. Я расстроилась. Решила, что это плохая примета. — Ты веришь в приметы? — Нет. Но в тот день — поверила. Ты покачала головой. — Ты странная. — Я твоя странная. — Скоро — твоя жена. Уэнсдей посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Моя жена, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. — Мне тоже. Вы поцеловались под яблоней, и ветер обрывал белые лепестки, и они падали на вас, как снег. Апрельский снег. Самый тёплый в её жизни. Самый сладкий в твоей.