Двойная игра

      Этот месяц превратился в один сплошной марафон на выживание. Их ненависть никуда не делась — они всё так же самозабвенно собачились в гримёрках и обменивались ядовитыми шпильками, но теперь эта агрессия имела очень специфический выход. Стоило двери лифта закрыться или менеджеру выйти за кофе, как они впивались друг в друга, словно голодные звери. Чимин мог начать язвить про плохую причёску Чонгука, а через минуту уже висеть на его шее, пока альфа вжимал его в ближайшую стену.       Чонгук быстро понял, что с этим «недоразумением» (как он называл их тягу к сексу) бороться бесполезно, поэтому стал действовать стратегически. Теперь в его безразмерных карманах худи или в потайном отделе рюкзака всегда лежал «тревожный чемоданчик»: пара презервативов и тюбик смазки. Он таскал их на репетиции, на фотосессии и даже на серьёзные деловые встречи. Чимин, заметив это в первый раз, только ехидно хмыкнул, но когда через полчаса они заперлись в туалете ресторана, он был первым, кто нетерпеливо зашипел: «Доставай уже свой набор выживания, придурок!».       Они трахались везде: в пустых танцевальных залах под прицелом выключенных камер; в тёмных углах закулисья между выступлениями. Каждое соприкосновение было пропитано адреналином и страхом быть пойманными, что только подливало масла в огонь их ненасытности.

***

      Огромный стадион гудел, предвкушая выход главной пары вечера. За кулисами царил хаос: стафф бегал с проводами, визажисты в последний раз припудривали носы айдолам, а Чимин и Чонгук стояли у самого выхода на платформу, которая должна была поднять их к свету софитов.       Чонгук поправлял микрофон, настраиваясь на образ «золотого альфы», когда почувствовал странную перемену в воздухе. Запах ледяного персика вдруг стал не просто интенсивным — он стал липким, сладким и до боли призывным. Он повернулся к Чимину и увидел, что тот бледен как полотно.       Чимину было не совсем хорошо. Омега почувствовал неладное ещё на рассвете, когда звук будильника ввинтился в череп раскалённым сверлом. Всё утро тело ощущалось чужим, будто его набили ватой и вымочили в ледяной воде: суставы ныли, а привычные движения давались с трудом. Он списал это на бесконечные репетиции и тот факт, что вчера Чонгук «старался» особенно усердно, не давая ему продыху даже в перерывах между съёмками. «Просто усталость», — твердил он себе, вливая в горло четвёртую чашку обжигающего американо, который на вкус казался помоями.       На гриме его мутило. Запах лака для волос и плотных тональных кремов вызывал тошнотворные спазмы, а яркие лампы вокруг зеркала слепили до мигрени. Стилистка несколько раз спросила, всё ли в порядке, на что Чимин лишь привычно огрызнулся, маскируя слабость за порцией отборных матов в адрес осветителей. Он игнорировал странное покалывание внизу живота и нарастающий жар, списывая всё на стресс перед стадионом. Ёбаный ты карась, он же профессионал, он не мог так облажаться с календарём течек.       Но сейчас, стоя у самой платформы, Чимин понял: он проиграл. Организм, изнасилованный таблетками и постоянным присутствием альфы рядом, выкинул белый флаг в самый неподходящий момент.       Чимин вдруг пошатнулся, и мир перед глазами опасно накренился, превращаясь в месиво из огней и теней. Он инстинктивно ухватился за локоть Чонгука, пальцы судорожно впились в мощное предплечье альфы, единственное, что сейчас казалось реальным и устойчивым. Его глаза мгновенно затуманились, подёрнулись влажной пеленой, а на мертвенно-бледных щеках проступил тот самый характерный лихорадочный румянец, который невозможно было спутать ни с чем другим.       Это был не просто жар от софитов. Это был пожар изнутри.       — Чон... — выдохнул Чимин, и его собственный голос показался ему чужим, надломленным.       Запах ледяного персика, который он всё утро старательно прятал под блокаторами, вдруг прорвал все плотины. Он стал густым, приторно-сладким, с горьковатой ноткой отчаяния.        Омега почувствовал, как по спине пробежал разряд тока, а в коленях образовалась предательская пустота. Он буквально физически ощутил, как воздух вокруг них двоих за мгновение стал плотным и наэлектризованным, а альфа рядом замер, превращаясь в каменную статую.       — Чимин-и... — голос Чонгука прозвучал как предупреждающее рычание хищника, почуявшего кровь. — Только не говори мне, что ты решил потечь прямо сейчас, на глазах у семидесяти тысяч человек.       Чимин только сильнее зажмурился, чувствуя, как капля пота скатывается по виску.       — Я пил подавители... я всё пил! Эта херня не должна была случиться ещё неделю... Ах-х... — прохрипел Пак, утыкаясь лбом в плечо альфы. Его трясло так, будто по венам пустили переменный ток.       Чимин непроизвольно потерся щекой о шею Чона, ища спасения в его резком, доминирующем запахе, который сейчас был для него единственным якорем в океане подступающего безумия. Чонгук почувствовал, как внутри него самого начинает ворочаться что-то тёмное и первобытное. Инстинкт требовал не на сцену идти, а закинуть этого скулящего омегу на плечо и запереться в самом дальнем подвале, чтобы перегрызть глотку любому, кто подойдёт ближе чем на милю.       — Менеджер! — гаркнул Чонгук, не оборачиваясь. — У нас проблема!       Подбежавший менеджер, увидев состояние омеги и расширенные зрачки альфы, побледнел так, что стал прозрачнее салфетки.       — О боже... Нет-нет-нет! Только не сейчас! — он в панике зашептал в рацию. — Задержите платформу! Технические неполадки! Срочно пускайте дым и рекламную паузу на экраны!       — Слушай меня сюда, — Чонгук схватил Чимина за лицо, заставляя смотреть на себя. — Ты сейчас идёшь в гримёрку. Менеджер тебя запрёт. Я отработаю соло-часть, затяну интро, сделаю что угодно, чтобы дать тебе время. Но если ты, сука, не возьмёшь себя в руки через десять минут, я лично сорву с тебя эти шмотки прямо при всём стаффе. Понял меня?       — Ненавижу... — выдохнул Чимин, из последних сил пытаясь вернуть на лицо привычную маску презрения, но вместо этого лишь жалобно всхлипнул, когда Чонгук на секунду прижал его к себе, помечая своим запахом, чтобы хоть как-то перебить призыв омеги. — Ненавижу тебя, качок... Сдохни там на этой сцене... Ёбанный ты карась…       Чимин буквально перестал чувствовать землю под ногами. Если бы не пара стафферов-омег и какой-то сочувствующий бета-координатор, подхватившие его под руки, он бы просто стёк лужицей прямо на техническую платформу. Его тащили по бесконечным коридорам закулисья, а Чимин, закинув голову, только хрипло и надрывно дышал.       Каждое трение ткани штанов о пах отзывалось электрическим разрядом, превращая тупую боль в невыносимую, пульсирующую жажду. Ему не нужны были эти жалостливые взгляды коллег, ему нужен был Чон. Его тяжёлый, доминирующий запах, его грубые руки, его член — Чимин готов был продать душу дьяволу, лишь бы этот «татуированный шкаф» оказался рядом и просто раздавил его своим весом.       Чимин стонал от острой боли, сжимая зубы так, что челюсть сводило судорогой. В гримёрку его буквально вбросили. Омеги-стафферы, чьи инстинкты вопили о близости сильной течки, испуганно захлопнули дверь и заперли её на все замки, оставляя омегу один на один с его персональным адом.       А на сцене в это время творился настоящий хаос. Чонгук дорабатывал соло-партию на чистом адреналине и ярости. Его зрачки расширились так, что радужки почти не было видно, а движения стали хищными, резкими, пугающими. Он едва попадал в ноты, потому что в голове набатом била одна мысль: «Мой омега там один. Он течёт. Ему больно. А я здесь прыгаю перед камерами». Альфа чувствовал, как его собственный гон просыпается, дикий и необузданный, требуя немедленно сорваться с места.       Как только стихли последние аккорды и свет на секунду погас для смены декораций, Чонгук, не дожидаясь лифта, спрыгнул с метровой высоты сцены и рванул в закулисье.       Его лицо в этот момент выражало такую первобытную, хтоническую мощь и жажду убийства, что стафф, попадавшийся на пути, буквально вжимался в стены. Один из осветителей-бет, увидев летящего на него разъярённого альфу, непроизвольно перекрестился зажигалкой и зашептал самую быструю молитву в своей жизни:       «Святой Бан Шихёк, упаси от гнева Чонгукова, сохрани наши контракты и не дай помереть от одного его взгляда... Господи, пускай он пробежит мимо, а я завтра поставлю свечку за здравие его омеги…»       Чонгук даже не заметил этих молитв. Он долетел до нужной двери и, не тратя время на ручку, просто вышиб её плечом — замок жалобно хрустнул, разлетаясь в щепки.       Картина внутри выбила из него остатки разума. Чимин лежал на полу, свернувшись калачиком, его сценические штаны были безнадёжно перепачканы, ткань потемнела от влаги в самых интимных местах. Омега мелко дрожал, размазывая слёзы по лицу, и жалобно, по-птичьи подвывал, не в силах справиться с нахлынувшей волной жара.       — Чон... Чонгук-и... — всхлипнул Чимин, потянувшись к нему дрожащими руками. — Больно... блять, как же больно... забери меня... пожалуйста... Чон...       Альфа в два прыжка оказался рядом. Он не церемонился — рывком поднял Чимина на руки, прижимая его пылающее тело к своей груди так крепко, будто боялся, что омега испарится.       — Тише, малыш, тише... Я здесь, — прорычал Чонгук, и в его голосе было столько собственничества, что у любого присутствующего рядом омеги подогнулись бы колени.       Он вылетел из гримёрки, игнорируя крики менеджера и вспышки камер охраны.       — Машину! Живо! — рявкнул Чонгук на парковке. — Чтобы за рулём был бета! И если он хоть раз посмотрит в зеркало заднего вида — я ему голову откручу прямо в пути! Двигай, ёбаный насос, у нас нет времени!       Запрыгнув на заднее сиденье минивэна, Чонгук сразу же заблокировал двери и потянул Чимина к себе на колени, даже не пытаясь скрыть, что его собственный контроль уже давно покинул чат.       Как только тяжёлая дверь минивэна с глухим стуком отрезала их от безумия стадиона, Чонгук рыкнул водителю, даже не оборачиваясь:       — Музыку на максимум! И не вздумай тормозить на светофорах, едь так, будто за нами черти гонятся!       Бета-водитель, почувствовав, как салон мгновенно заполняется тяжёлым запахом альфы в гоне и приторно-сладким, липким ароматом течного омеги, спорить не стал. Колонки взорвались басовым битом, надёжно скрывая всё, что сейчас должно было произойти на заднем сиденье.       Чимин больше не мог играть в гордость. Он перебрался на колени Чонгука, обхватывая его бёдра своими ногами, и жалобно скулил, вжимаясь пахом в каменистую плоть альфы. Тонкая ткань сценических штанов была насквозь мокрой, и при каждом движении, когда Чимин нетерпеливо тёрся своим возбуждением о вставший член Чонгука, омега вскрикивал от невыносимой смеси боли и удовольствия.       — Чон... ну же... ёбаный ты карась... сделай что-нибудь! — выдохнул Чимин прямо в губы альфы, его пальцы судорожно впились в затылок Чона, вырывая клочья аккуратной укладки.       Чонгук сорвался. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя замолчать, и впился в его рот так, будто хотел выпить его душу. Это не был нежный поцелуй — это была схватка двух хищников, один из которых окончательно капитулировал. Чонгук кусал нижнюю губу Чимина до металлического привкуса крови, заставляя того вскрикивать прямо ему в рот, и тут же перекрывал этот стон глубоким, бесцеремонным движением языка.       Чимин отвечал с тем же отчаянием. Он кусал Чонгука в ответ, его зубы царапали губы альфы, а язык сплетался с чужим в бешеном ритме. В салоне стало невыносимо жарко; окна моментально запотели, скрывая их силуэты от внешнего мира.       Оторвавшись от искусанных, опухших губ Чимина, альфа спустился ниже. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигало влажную кожу шеи омеги. Он жадно втянул запах персика прямо у самого источника — у пульсирующей вены.       — Мой... — прорычал Чонгук, и этот звук вибрацией отозвался в самом животе Чимина. — Попробуй только завтра сказать, что ты этого не хотел, Чимин-и.       Альфа начал покрывать его шею и ключицы грубыми, жадными поцелуями, которые моментально расцветали тёмными пятнами засосов. Он кусал нежную кожу, оставляя метки своего владения, а Чимин только сильнее выгибался в его руках, закидывая голову назад и громко, не стесняясь водителя, стонал под рёв динамиков. Чонгук чувствовал, как его собственный член болезненно пульсирует, упираясь в бедро Чимина, и только остатки стальной воли удерживали его от того, чтобы сорвать с омеги остатки одежды прямо здесь, на кожаном сиденье.       — Потерпи, — прохрипел Чонгук, сминая пальцами ягодицы Чимина так сильно, что завтра там точно останутся синяки. — До дома десять минут. И клянусь, когда мы переступим порог, ты забудешь, как тебя зовут.       Чимин только прерывисто всхлипнул, зарываясь лицом в изгиб плеча Чона и продолжая мелко, судорожно дрожать от каждого прикосновения этих горячих губ к своей шее. Напряжение в машине было настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Музыка била по ушам, заглушая звуки их безумия, пока минивэн летел сквозь ночной город к их общему убежищу.       Музыка в салоне буквально вбивала перепонки внутрь, но даже этот грохот не мог заглушить животное, тягучее возбуждение, заполнившее каждый сантиметр пространства. Чимин, чей мозг окончательно выгорел от течечного жара, уже не соображал, где они и кто может их услышать. Его тело жило своей жизнью, требуя немедленного, грубого заполнения.       Судорожно всхлипнув, Чимин дрожащими пальцами вцепился в ремень своих сценических штанов. Ткань поддалась с трудом, пуговица с мясом вылетела куда-то под сиденье, но ему было плевать. Он извернулся на коленях Чонгука, задыхаясь от собственного запаха, и запустил ладонь себе за спину, пробираясь под край белья.       — Блять... Чон... я не дотерплю... — простонал Чимин, пытаясь нащупать вход.       Его пальцы, короткие и влажные от смазки, едва касались кольца мышц. Он пытался войти в себя, толкнуться глубже, но угол был неудобным, а осознание собственной беспомощности только доводило до слёз. Он отчаянно хотел достать до той самой точки, которая пульсировала внутри, требуя удара, но длины фаланг катастрофически не хватало. Омега заскулил, почти плача от разочарования, и начал дёргано двигать рукой, пытаясь хоть как-то унять этот зуд.       Чонгук, наблюдавший за этим с потемневшими, почти чёрными глазами, издал низкий, вибрирующий рык. Его терпение, и так державшееся на честном слове, окончательно лопнуло.       — Ёбаный ты в рот, Чимин! А ну убери руку, — прорычал альфа, перехватывая запястье омеги и с силой выуживая его ладонь из-под штанов. — Ты только себя мучаешь, придурок.       Чонгук не стал церемониться. Он сам запустил свою широкую ладонь в расстёгнутые брюки Чимина, сминая ягодицы и нащупывая горячий, податливый вход, который уже вовсю сочился течечной смазкой. Без лишних предисловий он ввёл две длинные фаланги сразу на всю глубину.       Чимин выгнулся дугой, его спина хрустнула, а пальцы впились в плечи Чонгука, разрывая ткань рубашки. Чон начал двигать пальцами внутри него — резко, по-хозяйски, растягивая узкие стенки и имитируя полноценный трах. А когда он намеренно согнул пальцы и с силой проехался по чувствительному бугорку простаты, омега буквально взорвался.       — А-а-ах-х... Гуки! — Пак сорвался на пошлый, оглушительный стон прямо в самое ухо альфе, прижимаясь к нему всем телом.       Его голос, пропитанный патокой и неприкрытым вожделением, перекрыл даже басы из колонок. Чимин мелко задрожал, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг пальцев Чонгука, а внизу живота разгорается настоящая сверхновая.       Водитель-бета в этот момент мечтал только об одном — оглохнуть или провалиться сквозь асфальт. Его лицо приобрело цвет спелого томата, а по шее катились крупные капли холодного пота. Он до боли сжимал руль, глядя только вперёд, на пустую ночную трассу, стараясь не слушать чавкающие звуки, стоны и ритмичные удары тел о спинку сиденья. Его внутренний голос умолял всех богов Кореи, чтобы этот маршрут закончился как можно скорее, потому что находиться в одном замкнутом пространстве с этой первобытной стихией было выше человеческих сил.       Чонгук же, чувствуя, как Чимин плавится в его руках, только сильнее надавил на простату, заставляя омегу снова и снова выкрикивать его имя, захлёбываясь в собственном экстазе.       — Ещё чуть-чуть, малыш, — прохрипел Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Дома я из тебя всю эту дурь вытрахаю. Понял меня?

***

      Дом встретил их оглушительной тишиной, которая через секунду взорвалась звуком захлопнувшейся двери и грохотом брошенных на пол ключей. Они даже не включили свет. Им не нужно было видеть друг друга — инстинкты вели их безошибочно.       Минивэн остался позади, но то безумное напряжение, которое они привезли с собой, хлынуло в квартиру, мгновенно затапливая коридор.       Чимин, чей разум окончательно капитулировал перед течкой, вжался спиной в закрытую дверь, тяжело задыхаясь. Его аромат ледяного персика, который раньше был тонким и колким, сейчас превратился в густой, липкий нектар. Он заполнил всё пространство, проникая в лёгкие Чонгука, дурманя мозг и пробуждая в альфе зверя, которого тот так старательно дрессировал. Этот запах был призывным, отчаянным, пошлым в своей откровенности. Он умолял, требовал, заставлял.       Чон навис над ним, блокируя малейшую возможность к бегству. Его собственный запах — шоколадный табак — смешался с персиком в убийственный коктейль. Это был запах доминирования, обладания, дикого гона.       — Ты... ёбаный ты карась... Чонгук... — прохрипел омега, вцепляясь пальцами в воротник рубашки альфы, подтягивая его к себе. Его глаза горели лихорадочным огнём, а губы, искусанные в кровь ещё в машине, приоткрылись в немом призыве.       Они впились друг в друга в яростном, зверином поцелуе прямо там, в тёмном коридоре. Это не было похоже на поцелуй влюблённых; это была схватка за выживание. Зубы бились о зубы, языки сплетались в бешеном ритме, а руки лихорадочно рвали одежду, не заботясь о сохранности дорогих сценических костюмов. Чонгук рывком потянул на себя молнию куртки Чимина, ткань затрещала.       Чимин не отставал. Он буквально разорвал рубашку Чона так, что пуговицы посыпались на паркет градом. Он царапал ногтями мощную спину альфы, оставляя длинные красные полосы, которые моментально наливались кровью. Альфа прорычал прямо в его раскрытый рот, подхватил омегу под бёдра и впечатал его в стену так сильно, что, казалось, штукатурка посыпалась.       — Сделай что-нибудь... Чон... мне... больно... — стонал Чимин, обвивая ногами талию Чонгука, ища пахом встречное движение жесткого, каменистого члена альфы. Ткань штанов была насквозь мокрой от смазки, и каждое трение вызывало у Пака судорожный вскрик.       Они продвигались к спальне, сшибая углы, не разрывая поцелуя, спотыкаясь о сброшенную обувь. Это было безумие. Дикое, первобытное, лишённое человеческого облика. В воздухе стоял запах секса, пота и концентрированных феромонов, от которых у любого закружилась бы голова. Чимин плавился в руках Чонгука, его тело извивалось, требуя немедленного заполнения, а альфа, едва сдерживая собственный рык, тащил своего течного омегу к кровати, зная, что эта ночь разрушит всё, что между ними было до этого.       Альфа не тратил время на нежность — в спальне, пропитанной запахом течного омеги, воздух стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. Он повалил Чимина на кровать, придавливая его своим весом, и рывком развёл его колени в стороны, фиксируя их у самых плеч. Чимин, чей разум плавился от жара, только жалобно всхлипнул, подставляясь под руки альфы, который уже вовсю орудовал своим «набором выживания».       Щедрая порция смазки с тихим шлепком легла на раскрытый, пульсирующий вход. Чонгук ввёл первый палец сразу до основания, заставляя Чимина выгнуться дугой и вцепиться в простыни. Омега был настолько готов, что его внутренние мышцы жадно обхватили фалангу, утягивая глубже. Не давая ему опомниться, Чонгук добавил второй палец, а затем и третий, начиная резко и широко растягивать узкое кольцо.       — Чон... ах-х... быстрее... не мучай... — омега задыхался, его голос сорвался на хриплый матерный шёпот. — Растяни меня... ёбаный ты... шире!       Чон рыкнул, его зрачки затопили радужку, превращая глаза в чёрные бездны. Он развёл пальцы внутри Чимина веером, заставляя нежные стенки податливо растягиваться под напором. Слышался влажный, чавкающий звук смазки, перемешанной с естественным соком течки. Альфа действовал грубо, почти бесцеремонно, готовя Чимина к своему члену. Он входил и выходил пальцами на всю длину, намеренно задевая простату при каждом движении, отчего омега то и дело вскрикивал, захлёбываясь собственным вожделением.       — Ты такой узкий, Чимин-и... — прохрипел Чонгук, чувствуя, как его собственные вены на шее вздулись от напряжения. — Но ты примешь меня всего. До самого конца.       Он ввёл четвёртый палец, окончательно сминая сопротивление мышц. Чимин задрожал всем телом, его пальцы на ногах судорожно подогнулись, а из горла вырвался надрывный, пошлый стон, когда он почувствовал, что теперь он достаточно раскрыт для того, что последует дальше. Дырочка Чимина, ярко-розовая и влажная, теперь податливо подрагивала, ожидая самого главного — того, ради чего они неслись через весь город.       Чонгук больше не мог сдерживать зверя внутри. Выбросив пустой тюбик смазки куда-то в темноту спальни, он навис над Чимином, чьи бёдра всё ещё были широко разведены и прижаты к груди. Альфа натянул на свой ствол презерватив и приставил свою пылающую, каменистую плоть к самому входу, который судорожно подрагивал в ожидании.       — Смотри на меня, Чимин-и, — прорычал Чонгук, хватая омегу за подбородок и заставляя встретиться взглядами. — Смотри, кто тебя берёт.       Одним мощным, неумолимым толчком Чонгук вошёл в него на всю длину. Чимин вскрикнул, его голос сорвался на высокий, почти ультразвуковой стон, а пальцы впились в предплечья альфы, оставляя глубокие борозды. Ощущение было таким, будто его распирает изнутри раскалённым железом, но эта боль мгновенно смешивалась с диким, животным восторгом.       Чонгук замер на секунду, давая узким стенкам Чимина привыкнуть к его объёму, а затем начал двигаться. Это не был ритм — это была стихия. Резкие, хлёсткие толчки выбивали из Чимина рваные вскрики и маты. С каждым ударом Чонгук вколачивался всё глубже, намеренно и жестоко впечатываясь в простату.       — Ах-х... Чон... Чонгук-а! — Чимин закинул голову, его шея выгнулась красивой дугой, а по лицу градом катился пот, смешиваясь со слезами экстаза. — Да... ещё... сильнее! Размозжи меня там... блять...       В комнате стоял тяжёлый, одурманивающий запах секса и смешанных феромонов. Слышались только хлёсткие шлепки тел друг о друга и влажное чавканье смазки. Чонгук рычал, его движения становились всё более неистовыми, почти грубыми. Он перехватил запястья Чимина над его головой, пригвоздив их к подушке, и начал вбиваться в него с такой яростью, будто хотел оставить своё клеймо на каждой клетке внутренних органов омеги.       Омега плавился под ним. Его тело извивалось, ловя каждый толчок, а внутри всё сжималось в неистовых спазмах, пытаясь удержать альфу как можно крепче. Течка гнала его к пику, заставляя умолять о большем, о самом запретном.       Чонгук почувствовал, как его собственное основание начинает опасно пульсировать и расширяться. Он рванул Чимина на себя, заставляя того вжаться спиной в его грудь, и закинул его ноги себе на локти, обеспечивая самый глубокий доступ. Последние толчки были короткими и сокрушительными. Чонгук впился зубами в ключицу Чимина, помечая его, и с низким, утробным рыком излился внутрь омеги.       Чимин содрогнулся в мощнейшем оргазме, его зрение померкло, а из горла вырвался долгий, надрывный стон, переходящий в тихий всхлип. Они замерли, намертво сцепленные друг с другом, тяжело дыша в унисон, пока их феромоны окончательно не сплелись в единое целое, ставя точку в этой «двойной игре».       Тяжёлый морок течки начал понемногу отступать, оставляя после себя лишь звенящую тишину и липкий жар вперемешку с запахом пота и персика. Они лежали в темноте, сцепленные телами, и только рваное, хриплое дыхание Чонгука у самого уха Чимина напоминало о том, что они оба всё ещё живы после этого стихийного бедствия.       Чимин слегка отстранился, слизывая пот с верхней губы, и посмотрел на Чонгука мутным, но абсолютно решительным взглядом.       — Я хочу отсосать тебе, — выдохнул он, и его голос, сорванный стонами, прозвучал неожиданно властно.       Чонгук замер, на мгновение перестав дышать, и недоуменно вскинул брови, пытаясь осознать услышанное сквозь пелену послевкусия оргазма.       — Чего, блять? — прохрипел он, но не успел закончить фразу, как Чимин резким движением толкнул его в грудь, повалив обратно на пропитанные их сексом простыни.       Омега перебрался ниже, устраиваясь между мощных бёдер альфы. Он обхватил пальцами всё ещё полужёсткую, горячую плоть Чонгука, которая под его ладонями начала стремительно наливаться кровью и пульсировать. Чимин медленно, издевательски-плавно провёл кончиком языка от самого основания до головки, собирая капли семени.       Затем он широко открыл рот, принимая Чонгука в себя сразу на половину длины. Горло обожгло жаром, но Чимин только плотнее обхватил член губами, создавая вакуум, от которого альфа судорожно выдохнул и до боли вцепился пальцами в волосы омеги. Пак начал двигаться — ритмично, пошло, заглатывая его всё глубже, пока головка не стала упираться в самое горло, вызывая характерный влажный звук, который в тишине спальни звучал как выстрел. Он намеренно смотрел Чону прямо в глаза, не разрывая зрительного контакта, пока его язык ласкал уздечку. Чонгук только рычал, выгибаясь на кровати и чувствуя, как с каждым движением этого искусного рта его рассудок снова летит в бездну.       Чимин действовал как одержимый, окончательно отбросив остатки скромности. Он обхватил основание ствола рукой, сжимая его до побеления костяшек, в то время как губами продолжал терзать головку. Его язык, горячий и шершавый, проходился по самому краю, дразня чувствительное отверстие, из которого то и дело вырывались новые капли прозрачной влаги. Омега слизывал их с особым пристрастием, засасывая саму вершину так сильно, что альфа едва не подлетал над кроватью.       Омега спустился ниже, задевая кончиком носа вздутые вены на стволе, которые под кожей ощущались как тугие канаты. Он уделил внимание уздечке, проходясь по ней короткими, щекочущими толчками языка, доводя альфу до белого каления. Рука Чимина в это время переместилась на мошонку; он осторожно, но ощутимо сжал тяжёлые яйца, перекатывая их в ладони, что заставило Чонгука издать звук, похожий на сдавленный стон раненого зверя.       — Сука... Чимин... ёбаный ты в рот... — прохрипел Чонгук, запрокидывая голову и вжимаясь затылком в подушку. — Откуда ты... где ты так научился, блять? Прекрати это сейчас же, или я за себя не ручаюсь!       Но Чимин только ехидно сверкнул глазами и, не разжимая губ, ушёл в самый глубокий минет, на который был способен. Он заглотил Чонгука до самого основания, так что нос уткнулся в жёсткие волосы на лобке альфы. Горло Чимина судорожно сжалось вокруг головки, создавая невероятное давление. Он двигался быстро, жадно, имитируя полноценный секс, причмокивая и заставляя Чонгука слушать каждый пошлый, влажный звук этого процесса.       — Блять, Чимин! Ты меня до инфаркта доведёшь, — Чонгук судорожно вцепился в плечи омеги, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли прижать ещё ближе. — Хватит... я сейчас... ёбаный насос, как же это хорошо!       Альфа чувствовал, как кровь в жилах превращается в кипящую лаву. Ствол в руках Чимина стал стальным, пульсация передавалась в самые кончики пальцев Чонгука. Чимин продолжал ласкать яички свободной рукой, одновременно с этим ускоряя темп, работая губами и языком с такой интенсивностью, что Чонгук начал терять связь с реальностью, матерясь уже неразборчиво, на одном лишь инстинкте.       Альфа чувствовал, как внутри него вскипает неконтролируемая лавина. Стенки горла омеги, его горячий язык и этот сводящий с ума вакуум выбили последние остатки самообладания. Член в плотном кольце губ омеги пульсировал так сильно, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Чон до боли вцепился пальцами в светлые волосы Чимина, направляя его движения, вбиваясь ему в глотку глубокими, рваными толчками.       — Блять... Чимин... всё, сука, я сейчас кончу... — прохрипел Чонгук, его голос сорвался на утробный рык.       С последним, яростным толчком Чонгук резко выдохнул и с громким матом излился прямо на лицо Чимина. Белые, густые струи спермы брызнули на его раскрасневшиеся щёки, подбородок и кончик носа. Омега зажмурился, чувствуя на коже горячую влагу, но не отстранился ни на сантиметр. Чонгук продолжал содрогаться в мощной разрядке, выплёскивая всё накопленное напряжение этого безумного дня.       Когда пульсация начала затихать, Чимин открыл глаза — затуманенные, тёмные, абсолютно преданные. Он не потянулся за салфеткой. Вместо этого он, словно изголодавшийся котёнок, начал аккуратно слизывать сперму со своих губ, пробуя её на вкус, а затем переключился на Чонгука. Он прильнул к обмякшему, но всё ещё горячему члену, и медленно, с наслаждением слизал с головки остатки спермы, не оставляя ни единого пятнышка.       Чон, тяжело дыша и глядя на эту картину сверху вниз, почувствовал, как в груди разливается странное, почти болезненное тепло. Он протянул дрожащую руку и слабо потрепал Чимина по влажным волосам, заставляя того поднять голову.       — Ну ты и животное, Чимин-и... — выдохнул он с кривой, но непривычно мягкой ухмылкой. — Реально как котёнок... Мой маленький, порочный котёнок, который никак не может наесться. Иди сюда, горе ты моё ёбаное.       Чимин только тихо мурлыкнул в ответ, притираясь щекой к его бедру, и послушно переполз выше, утыкаясь носом в изгиб шеи своего альфы, окончательно затихая в его руках.

***

      Утро ворвалось в спальню безжалостным столбом света, пробившимся сквозь щёлочку в шторах. В комнате стоял тяжёлый, застоявшийся запах секса, пота и выдохшихся феромонов. Чонгук приоткрыл один глаз и почувствовал себя так, будто по нему проехал тот самый минивэн, причём несколько раз туда-обратно. Тело было свинцовым, в пояснице тянуло, а внутри ощущалась абсолютная, звенящая пустота.       Чимин за эту ночь превратился в какого-то профессионального иссушителя. Этот ненасытный омега выжал из Чонгука всё до последней капли, буквально высосал из него жизнь. Они сбились со счёта где-то на пятом или шестом разе, когда Чонгук уже просто физически не понимал, откуда в нём берутся силы на новый секс. Чимин требовал ещё и ещё, извиваясь под ним, кусаясь и выпрашивая заполнение так, будто от этого зависела судьба вселенной. Иссушитель хренов! В Чонгуке реально ничего не осталось — ни семени, ни искры адреналина, одни пустые оболочки нервов.       Но стоило омеге разлепить глаза, как вместо благодарности или хотя бы сонного «доброе утро», на альфу обрушился шквал праведного гнева.       — Ты... ты вообще соображаешь, что ты творил?! — Пак резко сел в кровати, тут же зашипел от боли в пояснице и схватился за одеяло. — Какого хуя, Чонгук?! Ты зачем меня пальцами в машине трахал, пока нас водитель подвозил? Ты совсем отморозок?! У бедного беты лицо было как перезрелый помидор, он там, наверное, до сих пор в церкви отмаливается!       Чон только издал нечленораздельный стон и накрыл лицо подушкой, не веря своим ушам.       — В смысле — я?! — глухо пробормотал он из-под подушки. — Ты сам на меня залез, ты сам скулил и тёрся об меня, как кошка в течке! Я просто пытался помочь тебе не сдохнуть от перевозбуждения!       — Помочь?! Ты мне задницу чуть не порвал своими длинными фалангами! — Чимин перешёл на возмущённый крик, хотя его голос всё ещё по-предательски хрипел после ночных стонов. — У меня всё тело болит, я пошевелиться не могу! Каждое движение — это просто пиздец какой-то! И это ты, ты неугомонное и ненасытное животное, Чон Чонгук! Только и думаешь, как бы своего омегу в любой удобной позиции разложить! Ненавижу тебя, качок хренов...       Чонгук наконец откинул подушку и посмотрел на него взглядом, полным экзистенциальной усталости. Чимин сидел перед ним — растрёпанный, с искусанными в мясо губами, весь покрытый его метками и засосами, и умудрялся ещё и качать права.       — Слышь, «пострадавший», — прохрипел Чонгук, приподнимаясь на локтях. — Ты мне за ночь все соки выпил, я пустой как барабан! Кто из нас ещё ненасытный? Ты меня вчера чуть не съел живьём, а теперь на меня же и ругаешься? Ну и пиздец у тебя логика, Пак Чимин. Просто сказочный пиздец.       — Ах так?! — Чимин возмущённо вскинул брови, притягивая одеяло к самому подбородку. — То есть это я, по-твоему, виноват, что ты в машине решил устроить филиал порностудии?       Альфа издал сухой, надтреснутый смешок и смело посмотрел прямо в сверкающие глаза омеги.       — Чимин-и, не неси чепухи. Ты сам вцепился в меня, как клещ, и умолял, чтобы я засунул в тебя хоть что-нибудь, пока ты не взорвался. Ты буквально тёрся своим мокрым задом о мои колени и скулил моё имя. Так что не надо тут строить из себя невинную жертву обстоятельств — ты сам этого хотел больше всех на свете.       Пака это «разоблачение» подбесило окончательно. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередную тираду про «тупого качка», но Чонгук среагировал мгновенно. Одним резким движением он повалил омегу обратно на подушки, нависая сверху и блокируя его руки своими ладонями.       — Заткнись на минуту, — произнёс Чонгук.       Его голос внезапно упал на несколько октав, став низким, вибрирующим и таким бархатным, что у Чимина по всему телу табуном пробежали мурашки, а внизу живота предательски ёкнуло.       — Ты мне лучше ответь на один вопрос, — добавил альфа, обжигая дыханием чувствительную кожу уха.       Чимин попытался брыкаться, хотя в глубине души уже окончательно поплыл от этого тембра.       — Чего тебе ещё нужно, монстр?! Мало ты из меня сил вытряс?!       Чонгук замер, глядя ему прямо в зрачки, и вдруг, без капли привычного сарказма, тихо спросил:       — Пойдёшь со мной на свидание, котёнок?       Чимин на секунду перестал дышать. Сердце сделало кульбит и застряло где-то в горле.       — С чего это вдруг? — буркнул он, отводя взгляд, чтобы не выдать своего замешательства. — Решил, что после этой бурной ночи я сразу побегу с тобой за ручку в ресторан?       — Нет, — Чонгук качнул головой, и его взгляд стал пугающе серьёзным. — Просто я, кажется, по уши влюбился в одного невыносимого омегу. И я хочу, чтобы он принадлежал только мне. Навсегда. Никаких «двойных игр», Чимин. Только ты и я.       Внутри у омеги всё просто взорвалось от счастья. Ему хотелось орать на весь город, прыгать на кровати и задушить этого татуированного придурка в объятиях, но он из последних сил удержал маску безразличия, хотя предательская улыбка уже дёргала уголки его губ.       — Ну... раз ты так просишь, — Чимин картинно вздохнул. — Ладно. Я согласен. Куда ж я от тебя денусь.       Чонгук просиял. Его лицо в мгновение ока преобразилось: суровая маска альфы сползла, обнажая искреннюю, почти детскую радость. Он расплылся в счастливой улыбке и уже потянулся к губам Чимина за закрепляющим договор поцелуем, как вдруг...       Хлысь!       Пак несильно, но ощутимо шлёпнул его ладошкой по губам.       — Э! Ты наказан! — отрезал омега, отпихивая его в сторону.       Чонгук застыл в полном ахуе, хлопая ресницами.       — В смысле, блять?! — выдавил он, искренне не понимая, что пошло не так. — В чём я опять виноват?! Мы же только что... я же признался! За что наказание?!       — За всё хорошее, милый! — Чимин хитро прищурился, заматываясь в одеяло, как в кокон, и оставляя альфу мёрзнуть на краю кровати. — За машину, за мою поясницу и за то, что ты слишком самоуверенный. Сегодня никаких поцелуев. Иди делай кофе, раб, и молись, чтобы я сменил гнев на милость к вечеру!       Солнце окончательно залило спальню золотом, подсвечивая пылинки, танцующие над кроватью. Чонгук, ворча что-то невнятное про «сумасшедших омег» и «несправедливость бытия», поплёлся на кухню, сверкая своей широкой спиной, а Чимин, оставшись в одиночестве, наконец-то позволил себе широко улыбнуться. Их личная война закончилась самым сокрушительным миром, какой только можно было представить. И впереди их ждало ещё много глав, где ненависть будет только приправой к чему-то гораздо более глубокому и настоящему. Конец.