Весна 1966

Так и проходили дни. Они складывались в недели, недели — в месяцы. Апрель сменился маем, май — июнем. В Дубне зацвели яблони, и город утонул в бело-розовом кипении, от которого у Евы каждый раз щипало в носу — аллергия, чёрт бы её побрал, но она терпела, потому что Ира срывала цветы и приносила домой, ставила в кружку на подоконник. Утро начиналось одинаково: Ева просыпалась на диване, плескала в лицо ледяной водой из-под крана, заваривала чай и садилась на кухню. Ира уже была там — в школьной форме, с косичками, с серьёзными глазами. Лёша возился у плиты, жарил яичницу или варил кашу, и его руки пахли мазутом даже после мытья — так, слегка, неуловимо, и Еве этот запах нравился, хотя она ни за что бы не призналась. — Опять вчера допоздна в гараже, — говорила Ира, глядя на брата. — Работа была, — отмахивался Лёша. — Ты просто хотел ещё раз прокатиться, — вставляла Ева, не поднимая глаз от кружки. — Я видела свет. Ты катался вчера в половине двенадцатого. Лёша краснел. Ира хихикала. — Ты шпионишь за мной? — спрашивал он. — Я забочусь о технике, — отвечала Ева. — Мотоцикл не резиновый. Его тоже жалко. Ира заливалась смехом. Лёша бурчал что-то про «вечно вы, женщины», но в глазах у него плясали чёртики. Они завтракали втроём. Ели, пили чай, спорили о том, кому мыть посуду. Ира говорила, что Лёша, потому что он старший. Лёша говорил, что Ира, потому что она младшая и должна учиться ответственности. Ева молча вставала, мыла всё сама и вытирала руки о полотенце. — Ты портишь их, — говорила она Ире, когда Лёша уходил одеваться. — Он слишком мягкий. Скоро ты сядешь ему на голову. — Я уже села, — улыбалась Ира. — И мне там удобно. Ева качала головой, но без злости.

***

Дорога до техникума на мотоцикле занимала семь минут. Ева выезжала из двора, давала газ, и чёрный Иж рычал так, что соседи выглядывали из окон. Бабушки крестились. Дедушки качали головами. Молодая учительница на мотоцикле — где это видано? В Советском Союзе женщины ездили на автобусах или, в крайнем случае, на велосипедах. А тут — рёв, дым, и чёрные волосы развеваются по ветру. Еве было плевать. Она парковалась у крыльца техникума, снимала шлем, встряхивала волосами — и шла на пары. Студенты уже привыкли. Прилизанный больше не ухмылялся. Прыщавый прятал глаза. Юра, лучший ученик, встречал её у дверей и помогал нести журнал. — Ева Дмитриевна, — говорил он, — вы сегодня опять на мотоцикле? — А ты на чём? — спрашивала она. — На автобусе. — А зря. Юра краснел и отходил. Остальные студенты перешёптывались, но за её спиной. В лицо никто не смел. Потому что Ева Морозова была не просто преподавателем. Она была той, кто поставил их на место в первый же день. Той, кто мог объяснить кинематику так, что становилось понятно даже двоечнику. Той, кто не боялась испачкать руки в масле, но при этом выглядела так, будто сошла с обложки французского журнала. Директор Степан Ильич махнул рукой и перестал комментировать. Вера Петровна, пожилая учительница литературы, каждый раз вздыхала и говорила «молодёжь пошла», но без осуждения — скорее с завистью. Сорокин, старший лейтенант КГБ, иногда появлялся в коридорах. Смотрел. Следил. Искал. Но Ева вела себя идеально: пары, журнал, лабораторные. Никаких шпионских штучек. Никаких подозрительных контактов. Она даже говорила по-английски только дома, шёпотом, когда Ира уже спала, чтобы не слышала. Сорокин бесился. Но сделать ничего не мог. По вечерам, после пар, Ева забирала Иру из школы. Девочка ждала её у крыльца, с портфелем в руке и косичками, которые вечно расплетались к концу уроков. — Прокатимся? — спрашивала Ева, протягивая запасной шлем — старый, отцовский Лёшин, с трещиной на визоре. — А Лёша не будет ругаться? — спрашивала Ира, хотя уже натягивала шлем. — Лёша будет ругаться, — кивала Ева. — Но мы ему не скажем. Они ехали по городу медленно — Ева не рисковала с ребёнком. Ира сидела сзади, обхватив её за талию, и смеялась. Ветер трепал выбившиеся из-под шлема пряди. Солнце садилось за деревьями. — Быстрее! — кричала Ира. — Нельзя, — отвечала Ева. — Лёша убьёт меня. — Он тебя любит, он не убьёт! Ева замолкала. Ира замолкала тоже — понимала, что сказала лишнее. Они ехали дальше, и тишина была громче рёва мотора. Дома Лёша уже готовил ужин. Он научился готовить за эти месяцы — раньше они с Ирой питались чем попало, а теперь Лёша жарил, варил, даже пёк пироги с капустой. Ева говорила, что у него талант. Лёша отмахивался, но было видно — приятно. Они ужинали. Ира рассказывала про школу. Лёша — про мастерские. Ева — про студентов. Говорили обо всём и ни о чём. А потом начиналось воспитание. Потому что Ира слушалась Еву больше, чем брата. И это было фактом. — Ира, выключи радио, спать пора, — говорил Лёша. — Сейчас, — отвечала Ира и продолжала слушать. — Ира, — говорила Ева тихо, даже не поднимая головы от книги. Ира вскакивала и бежала выключать. Лёша смотрел на это с открытым ртом. — Как ты это делаешь? — спросил он однажды. — Голосом, — ответила Ева. — У меня тоже есть голос. — У тебя голос просит. У меня — утверждает. Лёша хотел обидеться, но не смог. Потому что она была права. Были и другие ситуации. Однажды Ира пришла из школы в слезах. Одноклассница обозвала её «беспризорницей» — потому что родителей нет, а брат — просто техник, никто. Лёша не знал, что делать. Стоял, переминался с ноги на ногу, гладил сестру по голове и говорил «не плачь, не плачь». Ева подошла, села рядом с Ирой на диван, обняла за плечи. — Слушай меня, — сказала она. — Ты не беспризорница. У тебя есть дом. Есть брат, который работает и заботится о тебе. Есть я. Мы — твоя семья. А та девочка... она просто завидует. Потому что у неё есть всё, кроме настоящего. А у тебя есть настоящее. Ира всхлипнула, вытерла нос рукавом и спросила: — А ты правда моя семья? Ева посмотрела на Лёшу. Лёша смотрел на неё. — Правда, — сказала Ева. Ира обняла её. Крепко. По-детски. Лёша стоял в дверях и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее. Он не знал, как это называется. Любовь? Благодарность? Просто уют? Может, всё вместе.

***

Прошло ещё время. Лето набрало силу, стало жарко, душно. Ева расхаживала по дому в одной майке и шортах — Лёша отводил глаза, Ира хихикала. Мотоцикл заводился с пол-оборота, и Ева гоняла на нём по вечерам, когда в городе стихало. Она знала каждую улицу Дубны. Каждый переулок. Каждую яму на асфальте. Город стал её. А она стала городом. Она по-прежнему не знала, как вернуться домой. И по-прежнему искала способ. Но теперь это было не главным. Главным было утро. Завтрак на троих. Смех Иры. Руки Лёши, пахнущие мазутом. Его улыбка, когда она садилась на мотоцикл. Она не называла это любовью. Она называла это «просто так». Как языки. Как физику. Как всё, что она делала в своей жизни. Просто так. Но однажды вечером, когда Ира уже спала, а они с Лёшей сидели на кухне и пили чай, он спросил: — Ты когда-нибудь уедешь? Ева замерла с кружкой у губ. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты не из здесь, — сказал Лёша тихо. — Я это понял в первый день. Твои вещи, твои слова, твой мотоцикл... ты не отсюда. И однажды ты уйдёшь. Я просто хочу знать — когда? Ева поставила кружку. Посмотрела на него. Лёша сидел напротив, щуплый, светловолосый, с детским лицом и взрослыми глазами. Он не плакал. Не просил остаться. Просто спрашивал. — Не знаю, — сказала Ева честно. — Я ищу способ. Но я не знаю, найду ли. И не знаю, когда. — А если найдёшь? — спросил Лёша. — Тогда уеду, — Ева смотрела на него не моргая. Лёша кивнул. Отхлебнул чай. — Ладно, — сказал он. — Ладно? — переспросила Ева. — А что я скажу? Останься? — Лёша усмехнулся. — Ты не из тех, кто остаётся по просьбе. Ты из тех, кто уходит, когда надо. Я это понял. Ева молчала. — Но пока ты здесь, — Лёша поднял на неё глаза, — пока ты здесь, будь. Просто будь. Она хотела сказать что-то колкое, съехидничать, перевести в шутку. Но не смогла. — Буду, — сказала она. И это было правдой. Они сидели на кухне до полуночи. Пили чай. Молчали. Смотрели в окно на звёзды — в 1966 году их было больше, ярче. Ева показывала Лёше созвездия, называла по-латыни, по-гречески, по-английски. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он. — Просто так, — ответила она. Он не поверил. Но не стал спрашивать. Потом Ева встала, подошла к окну, открыла форточку. Впустила ночной воздух — тёплый, пахнущий яблонями и рекой. — Лёша, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Ты хороший. Не дай им себя сломать. — Кому — им? — Всем. Директору. Мастеру. Тем, кто смотрит на тебя как на пустое место. Ты не пустое место. Ты — человек, который варит кашу, заботится о сестре и учится ездить на мотоцикле. Это больше, чем у многих. Лёша встал. Подошёл к ней. Встал рядом — ниже на полголовы, щуплый, нелепый. — Ева, — сказал он. — Что? — Ты тоже хорошая. Даже не знаю... ты лучшая из всех, кого я встречал. Ева повернулась к нему. Хотела пошутить — про щенка, про то, что не в её вкусе, про то, что он ещё молодой и глупый. Но посмотрела в его глаза — серые, чистые, без намёка на фальшь — и не смогла. — Спасибо, — сказала она на ноги тише чем обычно. Они стояли у окна, смотрели на звёзды, и тишина была тёплой, как плед, которым она укрывалась по ночам. Следующим утром Ева проснулась от того, что Ира трясла её за плечо. — Ева, вставай! — шептала девочка, хотя на часах было уже восемь. — Ты проспала! Первая пара через двадцать минут! Ева села на диване, растрёпанная, злая, красивая. — Лёша! — крикнула Ира в сторону кухни. — Она проснулась! — Я уже поставил чайник! — крикнул Лёша в ответ. Ева посмотрела на Иру, на её косички, на её улыбку. Посмотрела в сторону кухни, где гремел посудой Лёша. — Семья, — сказала она тихо. — Что? — не поняла Ира. — Ничего, — Ева улыбнулась. — Иди завтракать. Я сейчас. Она встала, прошла босиком по холодному полу, умылась, оделась. Вышла на кухню. Лёша поставил перед ней кружку чая. Ира подвинула тарелку с кашей. — Доброе утро, — сказали они хором. Ева села за стол, взяла ложку и подумала: «А ведь хорошо. Просто хорошо». За окном светило солнце. Где-то в гараже ждал чёрный Иж. В коридоре висела школьная форма Иры. На плите доваривалась каша. Ева Морозова, дизайнер из 2026 года, преподаватель физики в 1966-м, сидела на кухне в чужой квартире, в чужом городе, в чужом времени, и чувствовала себя дома. Она не знала, сколько это продлится. Неделю. Месяц. Год. Но сейчас, в эту минуту, ей было неважно. Потому что у неё была семья. Не та, которую выбирают. А та, которая выбирает тебя. — Лёша, — сказала она. — М? — После работы поедем в поле. Ира, ты с нами? — А можно? — Ира засияла. — Можно, — кивнула Ева. — Только шлем надень. И держись крепко. Ира захлопала в ладоши. Лёша улыбнулся. А Ева допила чай, встала и пошла собираться. За окном начинался новый день. Обычный. Хороший. Семейный.