Сломанные крылья

Через год после переезда Мадара понял, что снова беременен. Он сидел на кухне, сжимая в руках тест, и не знал — плакать или смеяться. Хаятэ спал в своей комнате. Тобирама был на миссии. «Он не хотел этого, — думал Мадара. — Он говорил, что боится. Что я не выдержу. А я… я не сказал ему. Я испугался». Он спрятал тест в ящик стола и не говорил Тобираме три недели. Сказал случайно — ночью, когда они лежали в постели (в одной постели, потому что «отдельная комната» просуществовала ровно две недели). Мадара прижимался к Тобираме, чувствуя, как бьётся его сердце, и вдруг выпалил: — Я беременнен. Тобирама замер. Отстранился, посмотрел в глаза. — Что? — Я беременнен, — повторил Мадара. — Второй ребёнок. У нас будет второй ребёнок. Он ждал крика, упрёков, страха. Но Тобирама молчал. Смотрел на него — долго, пристально. Потом закрыл глаза и притянул Мадару к себе, уткнувшись носом в его макушку. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо. Мадара не понял — за что. Но не стал спрашивать. Просто обнял его в ответ и закрыл глаза. Вторую беременность Мадара переносил легче — Тобирама был рядом. Он готовил, убирал, заботился о Хаятэ. Он читал книги по воспитанию детей — серьёзно, сосредоточенно, как военные свитки. Он разговаривал с животом Мадары по ночам, когда думал, что тот спит. — Ты будешь сильным, — шептал он. — Или сильной. Неважно. Главное — здоровым. Мадара слушал и улыбался в подушку. Хотару родилась здоровой — громкой, активной, с гетерохромией. Один глаз — красный, как у Тобирамы. Второй — чёрный, как у Мадары. Волосы были чёрно-белыми — ровно посередине, словно кто-то не смог выбрать, чья краска важнее. Тобирама держал дочь на руках и плакал. Впервые в жизни. Мадара смотрел на него и чувствовал, как что-то в его груди оттаивает — окончательно, бесповоротно. — Ты хороший отец, — сказал он тихо. — Я рад, что ты вернулся. Тобирама поднял на него красные глаза — мокрые, благодарные. — Я тоже. Я очень рад, что вернулся.