Угодить.

Переезд отца Элиана и генерала в их дом произошел стремительно и как-то само собой. Лиза, всегда ценившая порядок и структуру, выделила для них две смежные комнаты в восточном крыле, велела принести лучшие постели и распорядилась, чтобы обед отныне накрывали на четверых. Элиан помогал отцу переносить вещи — немногочисленные, скромные, выдававшие в Степане человека, привыкшего обходиться малым. — Уютно, — сказал Степан, оглядывая свою новую комнату, и его маленькие глазки заблестели. — Очень уютно. Генерал, который вошел следом с двумя увесистыми чемоданами (вещи Степана он тащил сам, не доверив лакеям), огляделся с видом человека, который привык к казармам и походным условиям, и кивнул: — Сойдет. — Андрюша, — тихо сказал Степан, — ты бы хоть спасибо сказал... — Спасибо, — буркнул генерал, глядя куда-то в сторону, но Элиан заметил, как его рука нашла руку отца и сжала ее. Вечером они вчетвером ужинали. Лиза была немногословна, но не холодна — Элиан уже научился различать эти оттенки в ее поведении. Она смотрела на отца и на Степана, и в ее взгляде было что-то новое, чего Элиан не мог определить сразу. Кажется, она впервые видела отца спокойным. Не грозным, не яростным, не раздраженным — просто спокойным. Сидящим рядом с огромным, добродушным толстяком, который то и дело подкладывал ему на тарелку лучшие куски, краснея от собственной смелости. — Степан Алексеевич, — сказала Лиза за десертом, — а вы чем занимались до... до переезда? Степан зарделся, промокнул губы салфеткой. — Я... я в архиве работал. С документами. Тихое такое дело, спокойное. Мне нравилось. А сейчас, конечно, на пенсии. Вот... — он смущенно улыбнулся, — вот решил... навещать сына. — Переезжать, — поправил генерал, и в его голосе прозвучало что-то, очень похожее на ревность. — Ты переехал ко мне. И к ним заодно. Степан покраснел еще гуще, но улыбнулся. — И к тебе, Андрюша. Конечно, к тебе. Лиза подняла бровь, но ничего не сказала. Ночью Элиан проснулся от странного звука. Сначала он не понял, что его разбудило. В спальне было темно, камин догорел, и только слабый свет луны пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Лиза спала рядом, ее дыхание было ровным и спокойным. Элиан уже хотел повернуться на другой бок, когда звук повторился. Это был стон. Глухой, приглушенный, явно сдерживаемый, но совершенно отчетливый. И шел он из-за стены — из комнаты, которую они отвели под спальню для генерала и Степана. Элиан замер. Сердце его заколотилось где-то в горле. Стон повторился, и теперь в нем слышалось что-то совершенно недвусмысленное. А следом — второй голос, низкий, хриплый, что-то бормочущий, успокаивающий, и снова стон, на этот раз более громкий, сорвавшийся, словно тот, кто его издавал, уже не мог сдерживаться. Элиан закрыл глаза и попытался не слушать. Но стены в старом доме были тонкими, а ночная тишина — беспощадной. Он слышал скрип кровати, тяжелое дыхание, и голос отца — тихий, умоляющий, полный какого-то незнакомого Элиану откровения. — Андрюша... ох... Андрюша... А потом голос генерала — низкий, утробный, с хрипотцой: — Тихо, Степа... тихо, мой хороший... я здесь... Элиан осторожно повернул голову. Лиза лежала с открытыми глазами. Они смотрели друг на друга в темноте. Лицо Лизы было непроницаемо, но Элиан знал ее достаточно хорошо, чтобы увидеть, как дрогнул уголок ее рта. — Ты слышишь? — прошептал он. — Весь дом слышит, — так же тихо ответила Лиза. Из-за стены донесся новый звук — что-то среднее между всхлипом и смешком, и низкое, успокаивающее бормотание генерала, который, кажется, пытался уговорить Степана не стесняться, быть громче, не сдерживаться. — Твой отец, — прошептал Элиан, и в его голосе прорвалось что-то, очень похожее на смех, — твой отец развратник. Лиза фыркнула. Это было так неожиданно — ледяная, строгая Елизавета Андреевна, фыркающая в темноте, как рассерженная кошка, — что Элиан не удержался и тихо засмеялся. — Мой отец, — прошептала она, — всю жизнь притворялся аскетом. А теперь, видимо, догоняет упущенное. Стон повторился, на этот раз совершенно неприличный, и Элиан почувствовал, что краснеет даже в темноте. — Боже, — прошептал он. — Боже мой. Это мой отец. Я не могу... я не хочу это слышать. — Тогда закрой уши, — посоветовала Лиза, но сама не шевельнулась. Они лежали, слушая, как за стеной разворачивается ночная жизнь их новых постояльцев. Элиану казалось, что это длится вечность. На самом деле, судя по всему, прошло не больше получаса, но эти полчаса растянулись в бесконечность сбивчивого дыхания, скрипа пружин и низкого, утробного голоса генерала, который, как ни странно, звучал почти нежно. Потом все стихло. Элиан выдохнул, не осознавая, что все это время задерживал дыхание. — Ну вот, — сказала Лиза сухо. — Кажется, они закончили. — Я никогда не смогу смотреть отцу в глаза, — простонал Элиан, закрывая лицо руками. — Сможешь, — сказала Лиза. — Ты сильный. — Я не сильный. Я слабый, толстый и сейчас хочу провалиться сквозь землю. Лиза повернулась к нему, положила руку на его огромный живот, который вздрагивал от сдерживаемого смеха и стыда одновременно. — Ты мой, — сказала она. — И я тебя никуда не отпущу. Даже если твой отец и мой отец будут развлекаться каждую ночь так, что люстры дрожат. Элиан всхлипнул от смеха и обнял ее. — Люстры, — повторил он. — Господи, Лиза. — Спи, — сказала она, поглаживая его живот успокаивающими круговыми движениями. — Завтра будет новый день. --- Утром Элиан спустился к завтраку первым. Он сидел за столом, рассматривая скатерть с таким видом, будто надеялся найти в ней ответ на все вопросы мироздания, когда в столовую вошел отец. Степан был красен. Это не было обычным румянцем — это была капитальная, всеобъемлющая краснота, расползшаяся от ворота рубахи до самой макушки. Он двигался медленно, осторожно, с явной неловкостью, и когда его взгляд встретился с взглядом сына, он тут же отвел глаза и уставился в окно с таким напряженным интересом, будто за всю свою жизнь ни разу не видел утреннего неба. — Доброе утро, папа, — сказал Элиан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Д-доброе, — выдавил Степан, подходя к столу и садясь в кресло с видом человека, который готовится к казни. — Сынок... я... Он не договорил. Потому что в столовую вошел генерал. Андрей Петрович, в отличие от своего спутника, выглядел совершенно невозмутимо. Более того — в его осанке сквозило что-то, очень похожее на довольство. Он окинул взглядом стол, кивнул Элиану, подошел к Степану и, не обращая внимания на присутствие зятя, наклонился и поцеловал его в макушку. — Доброе утро, — сказал он, и в его голосе было что-то теплое, почти нежное. Степан издал звук, похожий на писк, и покраснел еще сильнее, если это вообще было возможно. — Андрюша... — прошептал он. — Люди... — Какие люди? — генерал огляделся. — Здесь только свои. Он сел рядом со Степаном, положил свою тяжелую ладонь ему на колено и сжал. Степан вздрогнул, но не отстранился. В этот момент в столовую вошла Лиза. Она была, как всегда, безупречна — платье сидело идеально, волосы уложены, лицо спокойно. Только темные круги под глазами выдавали, что ночь выдалась беспокойной. Она села напротив отца, приняла из рук лакея чашку чая и подняла взгляд. Генерал смотрел на дочь. С вызовом. Открыто. Словно говорил: «Да, было. И что?» Лиза выдержала его взгляд ровно три секунды, потом поднесла чашку к губам и сделала глоток. — Перец, — сказала она лакею, не глядя. — И горчицу. Элиан опустил глаза в тарелку. Степан, кажется, пытался стать невидимым, что при его габаритах было задачей совершенно непосильной. Завтрак проходил в напряженном молчании. Степан ковырялся в тарелке, не поднимая глаз. Генерал ел с аппетитом, время от времени поглядывая на своего спутника с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем нежное. Лиза была спокойна. Элиан чувствовал, что если сейчас кто-нибудь заговорит, он, возможно, умрет. Заговорил генерал. — Степа, — сказал он, кладя вилку. — Ты почти ничего не съел. — Я... — Степан дернулся. — Я не голоден. — Ты всегда голоден, — мягко сказал генерал. — Ешь. Он положил на тарелку Степана кусок ветчины и яйцо. Степан покраснел, взял вилку, поднес кусок ко рту, но в этот момент его взгляд встретился с взглядом Элиана. Вилка звякнула о тарелку. — Я, пожалуй... — Степан начал подниматься, сдвигая кресло. — Я, наверное, пойду... мне нужно... Он попытался встать, но вставать за столом с его фигурой было делом небыстрым. Он отодвинулся, кресло скрипнуло, и Степан, сам не зная как, оказался в странном положении — наполовину под столом, запутавшись в собственной рубахе и скатерти. — Ох, — выдохнул он, пытаясь вылезти. — Ох, простите... Генерал, который в этот момент пил чай, поперхнулся. Чай пошел не в то горло, он закашлялся, побагровел, отставил чашку и резко встал, чуть не опрокинув стул. — Степан! — рявкнул он, и в этом рыке на секунду вернулся старый, грозный генерал, перед которым трепетали адъютанты. — Стоять! Степан замер, наполовину высунувшись из-под стола, с испуганными глазами и скатертью на голове. Генерал обошел стол, наклонился, подхватил Степана под руки и с силой, которую трудно было ожидать от его грузной фигуры, усадил его обратно в кресло. Поправил на нем скатерть, одернул рубаху, зачем-то поправил воротничок, а потом сел рядом и накрыл его руку своей. — Никуда ты не пойдешь, — сказал он, и в его голосе не было гнева. Была какая-то усталая, теплая решимость. — Сиди. Ешь. Мы все здесь свои. Никто тебя не съест. — Кроме вас, — неожиданно сказала Лиза. Наступила мертвая тишина. Элиан посмотрел на жену с ужасом. Степан замер с открытым ртом. Генерал повернулся к дочери, и его лицо начало медленно наливаться краской. — Лизавета, — сказал он угрожающе. — Что? — Лиза подняла бровь. — Я просто констатирую факт. Ночью было слышно даже в спальне на первом этаже. А мы спим на втором. Степан издал звук, похожий на предсмертный хрип, и начал медленно сползать под стол снова. — Степа! — Генерал схватил его за плечо, удерживая на месте. — Степа, не надо! Она шутит! — Я не шучу, — сказала Лиза, но в уголках ее губ появилась та самая тонкая усмешка, которую Элиан так хорошо знал. — Я просто говорю, что в этом доме теперь нужно будет запасаться берушами. — Лиза! — взмолился Элиан. — Что? — она посмотрела на него с невинным видом. — Я должна делать вид, что ничего не слышала? Твой отец стонал так, что в люстре звенело. Степан закрыл лицо руками и издал звук, очень похожий на плач. — Степа, — генерал обнял его за плечи, притянул к себе. — Степа, дорогой, не надо. Все в порядке. Она просто... она дразнит тебя. Она всегда была такой. С детства. — Я не дразню, — сказала Лиза, и вдруг ее голос смягчился. — Я... рада, что вы счастливы. Оба. Она посмотрела на отца, и в ее взгляде было что-то, чего Элиан никогда раньше не видел — признание, что ли? Принятие? — Даже если мне придется слушать это каждую ночь, — добавила она, и прежняя усмешка вернулась. — Я переживу. В конце концов, я дочь генерала. Меня не испугать грохотом. Генерал фыркнул, и это было так похоже на то, как фыркнула Лиза ночью, что Элиан не удержался и засмеялся. Степан, все еще красный, опустил руки и посмотрел на сына. В его глазах стояли слезы — но это были слезы облегчения. — Вы... вы правда не сердитесь? — прошептал он. — Папа, — сказал Элиан, и в его голосе было столько тепла, сколько он мог вложить. — Я рад, что ты счастлив. Даже если это... ну... громко. Степан всхлипнул, но улыбнулся. Генерал, все еще обнимавший его, погладил его по плечу и вдруг, повернувшись к дочери, сказал: — А ты, Лизавета, не думай, что я не заметил, как ты на своего... — он кивнул в сторону Элиана, — смотришь. Тоже мне, партизанка. Лиза подняла бровь. — Я на своего мужа смотрю с любовью. Это разрешено. — С любовью, — хмыкнул генерал. — Я видел, как ты на его пузо смотрела вчера за ужином. С таким же выражением я на Степаново смотрю. Степан издал сдавленный звук и снова начал краснеть. Элиан, который как раз пил чай, поперхнулся. — Андрей Петрович! — выдохнул он. — Что? — генерал посмотрел на него с неприкрытым вызовом. — Я что, не прав? Вы оба толстые, мягкие, счастливые. И ваши женщины от вас без ума. Я хоть теперь понимаю, почему. Он посмотрел на Степана, и его взгляд снова стал мягким. — Потому что вы умеете любить. По-настоящему. А мы... мы только учимся. Степан, все еще красный, но уже не прячущийся, положил свою пухлую ладонь на руку генерала. — Ты уже научился, Андрюша, — тихо сказал он. — Ты самый лучший ученик. — Ох, — сказал генерал, и его лицо тоже начало краснеть. — Ну... хватит нежностей. Давайте завтракать. Он налил себе чаю, отрезал кусок хлеба, но руку Степана не отпустил. Завтрак продолжился. Напряжение ушло, сменившись каким-то новым, непривычным уютом. Элиан поймал себя на мысли, что впервые за многие годы сидит за одним столом с отцом, и им не нужно ничего скрывать. — Степан Алексеевич, — сказала Лиза, когда все немного успокоились. — А расскажите... как вы растили Элиана? Я знаю, что он упоминал, что вы были очень близки, но подробностей никогда не рассказывал. Степан посмотрел на сына, и его лицо осветилось теплой, немного грустной улыбкой. — Он был чудесным ребенком, — сказал Степан. — Тихим, спокойным. Никогда не доставлял хлопот. Я... я очень его любил. Он помолчал, собираясь с мыслями. В этот момент его огромный живот издал громкое, протяжное урчание. Степан вздрогнул, прижал к животу руку, словно пытаясь его успокоить, и неловко прокашлялся. — Простите, — пробормотал он, густо краснея. — Это он... он у меня такой... разговорчивый с утра. Генерал усмехнулся и положил руку на живот Степана, погладил его круговым движением, как делал это в парке. — Спишь плохо, — сказал он с укоризной, но в голосе слышалась нежность. — И ешь мало. Вот он и бунтует. — Андрюша, — прошептал Степан, косясь на сына и невестку. — Пусть смотрят, — сказал генерал, не убирая руки. — Свои же. Рассказывай, Степа. Как ты его воспитывал? Степан перевел взгляд на Элиана, и в его глазах была такая любовь, что у Элиана сжалось сердце. — Я... я никогда его не бил, — сказал Степан тихо. — Никогда. Даже голос не повышал. Он всегда был таким спокойным, таким тихим... Я просто не мог. Даже если бы он грубил — а он никогда не грубил, — я бы не смог поднять на него руку. На своего малыша. Генерал слушал, и выражение его лица менялось. Он смотрел на Степана, потом на Элиана, и в его взгляде было что-то, похожее на... зависть? Или, может быть, сожаление. — В детстве, — продолжал Степан, и на его лице появилась застенчивая улыбка, — я, к слову, сам всегда был толстым. С детства. И Элиан, когда был маленький, очень любил залезать ко мне на живот. Мять его. Или просто сидеть. Он говорил, что ему там тепло и уютно. Элиан почувствовал, как краска заливает его лицо. — Папа, — сказал он. — Не надо... — Нет, нет, — Лиза подняла руку, останавливая его. — Я хочу слышать. Продолжайте, Степан Алексеевич. Степан замялся, но улыбка не сходила с его лица. — Ну... когда ему было лет десять, он уже... он уже подрос. И, знаете, он весил тогда, наверное, килограммов шестьдесят пять. Может, больше. А я... я после ужина, бывало, лежу, отдыхаю. Живот, знаете, после еды тяжелый, расслабленный... И он пришел, как обычно, хотел залезть. Сел мне на живот — и я думал, что помру. Он засмеялся, и этот смех был таким светлым, таким теплым, что Лиза, кажется, невольно улыбнулась в ответ. — Он сразу испугался, хотел слезть, а я... я просто обнял его, прижал к себе. К животу. И мы так полежали. Потом я ему объяснил, что он уже большой, и что лучше теперь просто класть голову мне на живот, а не садиться. Потому что... — Степан снова покраснел, — тяжеловат он для меня стал. Но я все равно... я все равно любил, когда он рядом. Мой малыш. — Папа, — сказал Элиан, и голос его дрогнул. Он вдруг вспомнил себя маленьким — как забирался на отцовский огромный, мягкий живот, как утыкался в него носом, чувствуя тепло и слыша, как там что-то урчит и булькает. Как отец гладил его по голове и что-то рассказывал — сказки, или истории из жизни, или просто мурлыкал что-то себе под нос. Это было самое безопасное место на свете. Безопаснее, чем где-либо. И он забыл это. На десять лет, пока пытался быть «настоящим мужчиной», пока стыдился отца, пока позволял тестю унижать себя и сам унижал себя за то, что был мягким и добрым, как отец. — Папа, — повторил он, и теперь голос его был мокрым. — Прости меня. За то, что я... что я... — Не надо, — мягко сказал Степан, и его глаза тоже наполнились слезами. — Не надо, сынок. Ты ни в чем не виноват. Я сам... я сам отстранился. Думал, тебе будет лучше без меня. Без такого... такого... — Без такого, какой ты есть? — спросила Лиза, и в ее голосе не было насмешки. Была только серьезность. — Степан Алексеевич, вы вырастили доброго, честного, любящего человека. Вы дали ему то, чего мой отец не смог дать мне — безусловную любовь. Без ударов, без унижений, без условий. Генерал, сидевший рядом, вздрогнул. Его лицо стало серым. — Лизавета... — начал он. — Я не в упрек, батя, — сказала Лиза, и это было правдой. — Я просто говорю, как есть. Вы вырастили меня по-своему. Я стала сильной. Может быть, даже слишком. А Степан Алексеевич вырастил Элиана — мягким. И теперь я понимаю, что это не слабость. Это... это дар. Она посмотрела на мужа, и в ее глазах была такая любовь, что Элиан почувствовал, как слезы текут по щекам. — Ты умеешь любить, — сказала она ему. — По-настоящему. Без условий. Этому нельзя научить. Этому можно только научиться, глядя на того, кто любит тебя самого. Степан вытер глаза рукавом. — Спасибо вам, — сказал он Лизе. — Спасибо, что любите моего мальчика. — Он не мальчик, — улыбнулась Лиза, — но я люблю. Очень. Генерал сидел молча, переваривая услышанное. Он смотрел на Степана, на дочь, на Элиана, и что-то менялось в его лице — ломались старые, жесткие линии, появлялось что-то новое, мягкое. — Степа, — сказал он наконец. — А ты... ты когда-нибудь любил? До меня? Степан посмотрел на него, и в его взгляде была такая нежность, что генерал, кажется, забыл, как дышать. — Да, — тихо сказал Степан. — Я любил. Одну женщину. Она была моей женой. Матерью Элиана. В комнате стало тихо. — Она умерла, — продолжил Степан, и его голос стал совсем тихим, — через месяц после того, как родила нашего сына. Я растил его один. Я очень ее любил. И после ее смерти... я ни разу не посмотрел на другую женщину. Генерал замер. — Степа... — начал он, но Степан не дал ему договорить. — Я восхищаюсь женщинами, — сказал он. — Они прекрасны, сильны, удивительны. Но я... я не способен их полюбить. Так, как нужно. Так, как они заслуживают. Я думал, что после ее смерти я останусь один навсегда. И я смирился. Я растил сына, потом он вырос, и я остался совсем один. И думал, что так и буду жить — один, с книгами и архивными делами, и это будет неплохая жизнь. Несчастливая, но спокойная. Он посмотрел на генерала, и в его глазах блеснули слезы. — А потом появился ты, Андрюша. И я понял, что могу любить. Просто не так, как раньше. По-другому. Но сильно. Очень сильно. Генерал сглотнул. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас было открытым, уязвимым, каким Элиан никогда его не видел. — Прости меня, — сказал генерал, и голос его сел. — За тот вопрос. Я не подумал. Я не хотел... — Ничего страшного, — мягко сказал Степан. — Ты не знал. Откуда тебе было знать? — Но... — Генерал помялся, и Элиан увидел, как этот грозный, жесткий человек мнет край скатерти, как мальчишка. — А меня? Ты... ты меня правда любишь? Или я просто... просто на замену? Степан посмотрел на него с удивлением, потом с нежностью, а потом — с легкой укоризной. — Андрюша, — сказал он. — Ты — не замена. Ты — отдельная история. Я любил свою жену. И я буду любить ее всегда. Но это не мешает мне любить тебя. По-другому. По-своему. Сердце у меня большое, — он коснулся своей широкой груди, — места хватит на всех. Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Тебя я очень люблю, дорогой. Генерал шумно выдохнул, и Элиан мог бы поклясться, что видел, как блеснули слезы в его глазах. — Дурак ты, Степа, — сказал генерал, и голос его был хриплым. — Дурак, а я... я... Он не договорил. Вместо этого он наклонился и поцеловал Степана в лоб, прямо за столом, при всех. Степан вспыхнул, но не отстранился. Он закрыл глаза и улыбнулся. Лиза смотрела на это с выражением, которое Элиан не мог разобрать. А потом она взяла его руку под столом и сжала. — У нас теперь очень странная семья, — прошептала она. — Зато большая, — так же шепотом ответил Элиан. — И громкая, — добавила Лиза. Элиан фыркнул и прижался губами к ее уху. — Мы с тобой не громче, — прошептал он. Лиза повернулась к нему, и ее лицо было так близко, что он видел каждую ресничку. — Ты прав, — сказала она. — Нам есть к чему стремиться. Элиан покраснел, а Лиза, с торжествующим видом, отодвинулась и взяла чашку с чаем. — Степан Алексеевич, — сказала она громко, — вы доели? Я велю подать добавки. Степан, который все еще был в объятиях генерала, поднял на нее счастливые, заплаканные глаза. — А можно? — спросил он робко. — Можно, — сказала Лиза. — В этом доме всем всегда можно добавки. Особенно тем, кто умеет любить по-настоящему. Она взглянула на отца, и генерал, поймав ее взгляд, чуть заметно кивнул. Это был не кивок генерала, отдающего приказ. Это был кивок отца, признающего, что дочь, возможно, была права. В чем-то. Может быть, во многом. — Ну, — сказал генерал, обнимая Степана за плечи, — раз можно, то давай. А то твой живот уже второй раз за завтрак возмущается. Не усмирим — бунт поднимет. Степан засмеялся — тихо, счастливо, и этот смех был таким заразительным, что Элиан не удержался и засмеялся тоже. Лиза улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которая делала ее лицо совсем юным. Даже генерал, кажется, позволил себе что-то, очень похожее на усмешку. Они сидели за одним столом — бывший генерал и бывший архивариус, их дети, две пары, две истории, две любви, такие разные и такие одинаковые в своей сути. И когда лакей принес новое блюдо с горячими пирожками, Степан, все еще красный, но уже улыбающийся, взял один и, встретившись взглядом с сыном, подмигнул. Элиан подмигнул в ответ. А Лиза, наблюдая за этим, положила руку на колено Элиана и легонько сжала. Настолько легонько, что это можно было принять за случайность. Но это была не случайность. Это было обещание.