Угодить.

Это был редкий солнечный день ранней весны, когда снег уже сошел, но воздух еще хранил прозрачную, звенящую свежесть. Лиза уговорила Элиана прогуляться — ей хотелось проветрить дом после визита отца, а Элиану, по ее мнению, нужно было больше двигаться. Не для того, чтобы худеть — это она оговорила сразу же, с мягкой, но твердой улыбкой, — а просто чтобы дышать. — Солнце полезно, — сказала она, застегивая на нем новый, специально сшитый у портного сюртук, свободный, не стесняющий движений. — И вам не помешает пройтись. Элиан, который всегда предпочитал дому любое другое место, на этот раз согласился с удивительной легкостью. В последнее время он вообще стал спокойнее, увереннее. Любовь Лизы, ее защита, ее принятие сделали то, чего не могли сделать годы уговоров и щипков — он расслабился. Перестал вечно ожидать удара. И теперь даже его огромное тело, казалось, обрело какую-то новую, уютную гармонию с самим собой. Они шли по главной аллее городского парка, куда Лиза решила завернуть по пути от модистки. Элиан держал ее под руку, его большой живот мягко колыхался в такт шагам, и он не пытался его втянуть или скрыть. Просто шел, наслаждаясь солнцем, теплом, близостью жены. — Вы сегодня какой-то особенно тихий, — заметила Лиза, бросив на него короткий взгляд. — Думаю, — признался Элиан. — О том, как все изменилось. О нас. О... всем. — Хорошие мысли? — Самые лучшие, — ответил он, сжимая ее пальцы. Они завернули за угол беседки, заросшей прошлогодним плющом, и Лиза вдруг резко остановилась. Элиан, не ожидавший этого, чуть не споткнулся, удержал равновесие и проследил за ее взглядом. То, что он увидел, заставило его замереть на месте, а сердце — пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. В нескольких шагах от них, на скамье, стоящей в тени старого дуба, сидели двое мужчин. Один из них был Элиану узнаваем до боли. Генерал Андрей Петрович — его тесть, человек, перед которым он дрожал одиннадцать лет, человек, чья пощечина еще не до конца зажила на его губе, — сидел на скамье, и на его лице было выражение, которое Элиан никогда прежде не видел. Генерал улыбался. Не снисходительно, не насмешливо, не властно. А мягко, почти робко, словно мальчишка, впервые признающийся в симпатии. Его рука лежала на животе мужчины, сидевшего рядом, и пальцы генерала медленно, ласково водили по мягкой, округлой поверхности, обтянутой простым, но добротным сюртуком. Мужчина этот был... огромен. Даже больше, чем Элиан. Гораздо больше. Он занимал добрую половину скамьи — широченный, грузный, с лицом, утопающим в мягких щеках, и маленькими, добрыми глазами, которые сейчас были прикрыты от удовольствия. Его возраст можно было определить с трудом — лет пятьдесят пять, может быть, шестьдесят. Седина серебрилась в его пышных бакенбардах и редких волосах, зачесанных на лысеющую макушку. Он был похож на огромного, старого, очень сытого кота, которого гладят по брюху, и он от этого млеет. Генерал наклонился и поцеловал его в лоб. Толстяк вспыхнул — ярко, густо, до корней волос. Его огромные щеки залились румянцем, маленькие глазки распахнулись, и он смущенно улыбнулся, пряча взгляд, но не отстраняясь. — Андрюша... — донесся до Элиана тихий, мягкий голос, в котором слышалось и смущение, и удовольствие. — Люди же... — А мне плевать на людей, — прогудел генерал, и в его голосе не было привычной резкости. Была какая-то хрипловатая, почти нежная глухота. — Пусть смотрят. Он запустил обе руки под сюртук толстяка, нащупывая, видимо, край рубахи, и принялся тискать его огромный живот с такой откровенной, неприкрытой страстью, что даже со стороны было ясно — это не насмешка, не унижение. Это обожание. Генерал мять этот живот, гладил его, похлопывал, прижимался к нему щекой, и лицо его при этом было счастливым. Спокойным. Домашним. Толстяк под его руками краснел, млел, улыбался той самой нежной, беззащитной улыбкой, которая бывает у людей, наконец-то нашедших свое место в мире. Он положил свою пухлую ладонь на руку генерала, накрыл ее, и они так и сидели — огромные, грузные, нелепые, но до того умиротворенные, что воздух вокруг них, казалось, стал мягче. Элиан смотрел на это, и мир вокруг него переворачивался. Генерал — тот самый, который бил его, унижал, называл «жирным боровом» — сейчас сидел и самозабвенно тискал живот другого толстяка. И улыбался. И был счастлив. Он почувствовал, как пальцы Лизы впились ему в руку. Она тоже видела. Ее лицо было непроницаемо, но Элиан чувствовал, как она напряжена. Генерал, наконец, поднял взгляд. Он увидел их. И замер. Его рука, все еще лежащая на животе толстяка, застыла. Лицо, только что такое мягкое и счастливое, словно захлопнулось — веки дрогнули, губы сжались, на лбу проступила знакомая тяжелая складка. Но испуг в его глазах был слишком явным, чтобы Элиан мог его не заметить. Толстяк, почувствовав, как напрягся его спутник, открыл глаза и обернулся. Он увидел Лизу — красивую, строгую, с ледяным лицом и прямой спиной, и его глаза округлились. Он перевел взгляд на Элиана, и тут с ним случилось нечто неожиданное. Он залился краской. Нет, это было не просто смущение. Это был катаклизм. Краска залила его лицо, шею, даже, кажется, руки. Он стал пунцовым, почти бордовым, и его огромные щеки, казалось, увеличились в размерах от прилившей крови. Он открыл рот, закрыл, открыл снова, издал какой-то сдавленный звук, похожий на писк, и шарахнулся в сторону, словно пытаясь спрятаться за собственным животом, что было физически невозможно. — С-сынок?!.. — вырвалось у него тонким, испуганным голосом, который совершенно не вязался с его громадной фигурой. Он смотрел на Элиана, и в его маленьких глазках плескался такой ужас, такая стыдливая паника, что Элиан вдруг почувствовал, как у него самого заколотилось сердце. — С-солнышко мое! Это не то, о чем ты подумал... Я... Толстяк вскочил, вернее, попытался вскочить, но его огромное тело не слушалось, он зацепился за скамью, чуть не упал, ухватился за руку генерала, и в этом хаотичном движении было столько отчаяния, что Элиан сделал шаг вперед, сам не понимая зачем. — ЭТО ТВОЙ СЫН? — выкрикнул толстяк, обернувшись к генералу. Генерал, который, казалось, за эти секунды постарел на десять лет, медленно кивнул. Его лицо было серым. — Да... — глухо сказал он. Толстяк перевел взгляд на Лизу, потом снова на Элиана. Его губы дрожали. Он смотрел на них обоих, и в его глазах читалось что-то очень сложное — стыд, отчаяние, но и какая-то отчаянная надежда, словно он молил их понять. — Рядом с ним моя дочь Лиза, — добавил генерал, и в его голосе не было привычной властности. Был только стыд. Глубокий, въевшийся стыд человека, который всю жизнь считал слабостью то, что сейчас чувствовал. Тишина повисла над аллеей. Ветер шевелил прошлогоднюю листву, где-то кричала ворона, но трое мужчин и одна женщина стояли, не в силах пошевелиться. А потом произошло то, чего Элиан не ожидал. Отец толстяка — его отец, которого он не видел почти три года, с которым почти не разговаривал после того, как тот уехал в деревню, сославшись на здоровье, — вдруг закрыл лицо руками. Он стоял, этот огромный, грузный, добродушный с виду мужчина, закрыв лицо пухлыми ладонями, и его плечи тряслись. Он плакал. Тихо, беззвучно, но совершенно явно — слезы текли между его пальцами, капали на сюртук, на огромный живот, который ходил ходуном от беззвучных рыданий. — Прости... — донеслось из-за его рук. — Сыночек... прости... Я не хотел... я думал, ты не узнаешь... я думал, я... прости... Элиан смотрел на своего отца — на этого тихого, доброго человека, который всю жизнь был мягче воды, ниже травы, которого он, Элиан, всегда стеснялся, от которого, в каком-то смысле, бежал, выбрав в мужья дочери генерала, надеясь, что жесткая рука жены сделает его «настоящим мужчиной». Его отец, которого он не навещал три года. Его отец, который сейчас стоял перед ним, раздавленный стыдом, и просил прощения за то, что посмел быть счастливым. Генерал положил руку на плечо толстяка — своего любовника, как вдруг понял Элиан, — и сделал это движение неуверенно, словно боясь, что его оттолкнут. — Степан... — сказал генерал, и в его голосе была такая тоска, что у Элиана сжалось сердце. — Степан, не надо. Ты не виноват. Это я... это я должен... Он запнулся, посмотрел на дочь. Лиза стояла, все так же прямая, и выражение ее лица было невозможно прочитать. — Это я, — сказал генерал, и голос его сел. — Я виноват перед всеми. Перед тобой, Лизавета. Перед... — он взглянул на Элиана, и в его взгляде впервые не было презрения, — перед твоим мужем. Перед ним. Он кивнул на Степана, который все еще плакал, закрыв лицо. — Перед ним я виноват больше всех. Потому что заставил его стыдиться того, что... что... Он не договорил. Стиснул зубы так, что желваки заходили. Элиан смотрел на эту странную пару — на своего грозного тестя, который сейчас выглядел растерянным и несчастным, и на своего отца, который плакал, пряча лицо, словно боялся, что его увидят. А потом он отпустил руку Лизы и шагнул вперед. — Папа, — сказал он. Степан вздрогнул. Опустил руки. Его лицо было мокрым, красным, распухшим, маленькие глазки смотрели на сына с такой надеждой и таким страхом, что у Элиана перехватило дыхание. — Папа, — повторил он, подходя ближе. — Ты... ты счастлив? Степан открыл рот, закрыл, снова открыл. Слезы текли по его щекам, капали на жилет. — Я... — голос его сорвался. — Я не знаю... сынок, я... я не должен был... это грех... — Я не о том спрашиваю, — перебил Элиан. Он подошел совсем близко, почти вплотную, и теперь они стояли — два толстяка, отец и сын, оба огромные, оба мягкие, оба с выпирающими животами, и между ними была пропасть в три года молчания и целая жизнь несказанных слов. — Ты счастлив, папа? С ним? Степан посмотрел на генерала. Тот стоял, вжав голову в плечи, его мощная фигура казалась сейчас сгорбленной и какой-то... маленькой. Степан посмотрел на него, и на его мокром, распухшем лице вдруг мелькнула та самая нежная, беззащитная улыбка. — Он... — Степан сглотнул. — Он добрый, сынок. Он меня... он ко мне... ласковый. Никто никогда... никто ко мне так... Он не договорил. Всхлипнул, вытер лицо рукавом, но улыбка не исчезла. Элиан смотрел на отца — на этого тихого, застенчивого человека, который всю жизнь прожил в тени, который ни разу в жизни не повысил голос, который кормил его, маленького, пирожками и читал на ночь сказки, а потом, когда Элиан вырос и женился, просто отошел в сторону, не желая мешать. И сейчас, глядя на него, Элиан вдруг понял, что его отец заслуживает счастья. Какой бы формы это счастье ни приняло. Он протянул руку и коснулся отцовского плеча. — Я рад за тебя, папа, — сказал он. Степан вздрогнул, посмотрел на него недоверчиво, и вдруг всхлипнул так громко, что эхо разнеслось по аллее. — Правда? — прошептал он. — Ты... ты не... не стыдишься? — Нет, — сказал Элиан, и в этом «нет» было больше уверенности, чем во многих его словах за последние годы. — Не стыжусь. Ты мой отец. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Степан разрыдался уже в голос, не скрываясь, и шагнул к сыну, обнимая его. Элиан обнял отца в ответ, чувствуя под руками его огромную, мягкую спину, его толчки, его тепло, и понял, что сам сейчас заплачет. — А вы, — раздался за спиной холодный, чеканный голос Лизы. Все замерли. Лиза стояла, все так же прямая, руки скрещены на груди, и смотрела на отца. Генерал, который за эти минуты словно уменьшился в размерах, стоял, не зная, куда деть руки. — Вы, — повторила Лиза, — будете извиняться. Генерал поднял на нее глаза. — Лизавета... — Перед ним, — она кивнула на Степана, который все еще всхлипывал в плече Элиана. — Вы заставили его плакать. Вы заставили его стыдиться. Вы... — Я знаю, — перебил генерал, и голос его прозвучал глухо. — Я знаю, дочка. Он посмотрел на Степана. Тот, услышав его голос, оторвался от сына, вытер лицо и взглянул на генерала. В его взгляде не было злости. Была только боль, смешанная с любовью. — Андрюша, — тихо сказал он. — Не надо. Я сам... я сам виноват, что... — Нет, — сказал генерал, и шагнул к нему. — Нет, Степа. Ты не виноват. Никогда. Он взял лицо Степана в свои ладони — грубые, мозолистые, привыкшие держать саблю, — и посмотрел ему прямо в глаза. — Прости меня, — сказал генерал. — За то, что заставил стыдиться. За то, что боялся. За то, что... что всю жизнь считал любовь слабостью. А ты... ты оказался сильнее меня. Всегда был сильнее. Степан снова всхлипнул, но на этот раз улыбнулся — той самой нежной, открытой улыбкой. — Дурак ты, Андрюша, — сказал он тихо. — Какой же ты дурак. Генерал усмехнулся — непривычно мягко, почти неслышно, — и притянул Степана к себе, обнимая его за огромные плечи. Элиан отступил на шаг, вернулся к Лизе. Она смотрела на эту сцену с непроницаемым лицом, но когда он взял ее за руку, пальцы ее дрожали. — Они... — начала она и замолчала. — Они любят друг друга, — сказал Элиан. — Как мы. Лиза посмотрела на него, и в ее глазах он увидел слезы, которые она так и не позволила себе пролить. — Мой отец, — сказала она тихо. — Он... он всю жизнь был таким. Жестким. Злым. Я думала, он не умеет иначе. А он... он просто боялся. — Боялся того, что чувствует, — кивнул Элиан. Они стояли, глядя, как генерал гладит Степана по спине, как Степан утыкается носом ему в плечо, как они оба — два пожилых, грузных, нелепых мужчины — держатся друг за друга, словно утопающие за спасательный круг. — Знаешь, — сказал Элиан тихо, обращаясь к жене на «ты», как они иногда делали в самые откровенные минуты. — Мой отец всегда был добрым. Слишком добрым. Его все обижали. А твой... твой всегда был сильным. Слишком сильным. Им обоим нужен был кто-то... кто уравновесит. — И они нашли друг друга, — закончила Лиза. — Дураки старые. В ее голосе не было злости. Было что-то другое — тепло, которого Элиан никогда в нем не слышал по отношению к отцу. Генерал, наконец, поднял голову, посмотрел на дочь и зятя. На его лице застыло странное выражение — смесь облегчения, стыда и какой-то детской надежды. — Лизавета, — сказал он. — Я... я хочу, чтобы вы... чтобы вы знали... — Знаем, — перебила Лиза. — Мы все знаем, батя. Она подошла к отцу, остановилась напротив, и вдруг — Элиан никогда бы не поверил, если бы не увидел своими глазами — протянула руку и взяла его ладонь. Ту самую, которая била. Которая тискала живот Степана. — Вы счастливы? — спросила она, глядя отцу прямо в глаза. Генерал сглотнул. Посмотрел на Степана, который стоял рядом, все еще красный, но уже не плачущий, а счастливый. Посмотрел на дочь. — Да, — сказал он, и в этом «да» прозвучала такая правда, что Лиза выдохнула, сама не зная, что до этого момента задерживала дыхание. — Тогда, — сказала она, — я приглашаю вас обоих на обед. Сегодня. В нашем доме. Она обернулась к Элиану, и тот кивнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы — от смеха, от облегчения, от нежности. — Степан Алексеевич, — сказал он отцу, — вы составите нам компанию? Степан посмотрел на сына, на невестку, на генерала, который все еще держал его за руку, и улыбнулся — светло, свободно, без капли стыда. — С удовольствием, — сказал он. — С огромным удовольствием. Они пошли вчетвером по аллее — генерал и Степан впереди, рука об руку, Лиза и Элиан чуть позади. Элиан заметил, как генерал то и дело косится на Степана, как тот краснеет под этим взглядом, как их пальцы переплетаются и расплетаются, словно они оба еще не до конца верят, что можно вот так — открыто, не прячась. — Ты как? — тихо спросила Лиза, сжимая его руку. — Я... — Элиан помолчал, собираясь с мыслями. — Я думал, что сегодняшний день будет ужасным. А он... он оказался... — Хорошим? — подсказала Лиза. — Лучшим, — сказал Элиан. — Из всех, что я помню. Она улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которую он видел только тогда, когда они оставались вдвоем. — У нас теперь будет большая семья, — сказала она. — Странная, но большая. — Как мы, — ответил Элиан, проводя рукой по своему животу, который мягко колыхался под свободным сюртуком. Лиза посмотрела на его жест, и в ее глазах мелькнул знакомый, ласковый огонек. — Как мы, — повторила она. — Большие, мягкие, странные. И счастливые. Впереди Степан что-то тихо сказал генералу, и тот вдруг издал звук, очень похожий на смех — непривычный, неприспособленный, какой-то рваный, но искренний. Степан посмотрел на него с обожанием, и генерал, поймав этот взгляд, снова смутился, как мальчишка. — Смотри, — прошептал Элиан. — Он улыбается. Лиза проследила за его взглядом. — В первый раз вижу, — сказала она тихо. — За всю жизнь. Они вышли из парка на солнечную улицу, и городской шум обрушился на них, но вчетвером они шли, держась близко, почти касаясь плечами, и этот маленький отряд странных, непохожих людей был похож на семью. На самую настоящую семью. Элиан поймал себя на мысли, что впервые в жизни не стыдится своего отца. И себя самого. И своего большого, мягкого, уютного тела, которое так любит его жена. И того, что его тесть, грозный генерал, сжимает пухлую ладонь его отца и краснеет, когда тот что-то шепчет ему на ухо. — Элиан, — позвала Лиза, когда они почти дошли до дома. — Да? — Я люблю тебя, — сказала она, и впервые сказала это при людях, не стесняясь, не понижая голоса. Элиан остановился, посмотрел на нее — на эту удивительную женщину, которая когда-то была его мучительницей, а стала его защитницей, его опорой, его домом. — И я тебя, — ответил он. Она улыбнулась, взяла его за руку, и они вошли в дом, где их ждал накрытый стол, где пахло свежим хлебом и жареным мясом, где впервые за много лет не было места страху и стыду. Была только любовь. Странная, нелепая, неправильная с точки зрения всех приличий. Но настоящая. Самая настоящая.