Угодить.

Поправка Степана шла медленно, но верно. Доктор прописал покой, хорошее питание и полное отсутствие волнений. Генерал, к удивлению всех, оказался самым строгим исполнителем этих предписаний. Он лично следил, чтобы Степан вовремя принимал лекарства, не вставал без надобности и ел ровно столько, сколько положено, — ни больше, ни меньше. — Ты чего на меня смотришь, как голодный волк? — ворчал генерал, когда Степан провожал глазами тарелку с пирожками, которую уносила горничная. — Доктор сказал — умеренное питание. Значит, умеренное. — Андрюша, я и так похудел, — робко возражал Степан, поглаживая свой живот, который за время болезни действительно чуть уменьшился. — Похудел он, — фыркал генерал, но в его глазах плясали смешинки. — На полвершка. А потом снова наест, и доктор скажет, что я тебя не берегу. — Может, ты меня слишком бережешь? — Степан осмеливался на робкую улыбку. — Невозможно, — коротко отвечал генерал и подкладывал ему еще кусочек рыбы. Но не пирожок. С пирожками он был строг. Прошло три недели. Степан заметно окреп, щеки его снова округлились, а живот — тот самый, огромный, мягкий живот, который генерал так любил — начал возвращать свои прежние объемы. Степан не мог этого не заметить, потому что одежда, и без того сидевшая на нем внатяжку, теперь трещала по швам. — Надо бы новый жилет сшить, — сказал он однажды утром, рассматривая себя в зеркало. — Этот уже маловат. — Не маловат, а подчеркивает достоинства, — хмыкнул генерал, подходя сзади и обнимая Степана за талию — насколько это было возможно при его объеме. Руки генерала смыкались на животе Степана, и он любил так стоять, чувствуя под ладонями эту теплую, живую тяжесть. — Андрюша, — Степан покраснел. — Ты меня балуешь. — А ты заслужил, — сказал генерал, целуя его в шею. — После всего, что было. Ты заслужил все самое лучшее. И пирожки, и новый жилет, и чтобы я тебя обнимал, сколько захочу. Степан улыбнулся, прикрыв глаза. В последнее время он был счастлив. По-настоящему, без оглядки. Андрей стал другим — мягче, заботливее, он словно боялся, что Степан может исчезнуть, и старался каждым жестом, каждым словом показать, как дорог ему этот огромный, добрый, любящий человек. — Ты сегодня какой-то особенно ласковый, — заметил Степан, когда генерал, не отрываясь от его шеи, начал расстегивать пуговицы жилета. — Я всегда ласковый, — пробормотал генерал. — Просто ты не всегда замечаешь. — Я замечаю, — Степан положил свою пухлую ладонь поверх руки генерала. — Я все замечаю. И как ты смотришь, и как... ох... Генерал легонько прикусил мочку уха, и Степан выгнулся, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. — Андрюша, — прошептал он. — А если кто войдет? — Дверь закрыта, — так же шепотом ответил генерал. — А Лиза с Элианом уехали в город. Мы одни. — Но... — Никаких «но», — генерал развернул Степана к себе и посмотрел ему в глаза. — Я три недели тебя берег. Три недели, Степа. Доктор сказал — покой и никаких волнений. Но теперь доктор сказал, что ты здоров. И я... Он прижался лбом ко лбу Степана. — Я соскучился, — сказал он, и в его голосе была такая неприкрытая, почти детская тоска, что Степан не удержался и улыбнулся. — Соскучился, значит, — тихо сказал он. — Ну... если соскучился... Он хотел добавить что-то еще, но в этот момент его огромный живот, сжатый тесным жилетом, сделал вдох — и жилет не выдержал. Пуговицы разлетелись с отчетливым треском, словно выстрелы. Одна — цокнула о зеркало, вторая — упала на пол и покатилась под кровать, третья, четвертая, пятая — разлетелись в разные стороны, а полы жилета распахнулись, и белая рубаха, тоже натянутая до предела, на секунду замерла, а потом сдалась следом — разошлась по шву, и огромный, мягкий, белый живот Степана вывалился наружу, тяжело опустившись и колыхнувшись на свободе. — Ох! — Степан замер, глядя на себя в зеркало. Его лицо залилось краской — от шеи до корней волос. — Ох, Андрюша... я... Генерал смотрел. В его взгляде не было насмешки. Не было осуждения. Там было то, что заставило Степана замереть, а потом выдохнуть с каким-то новым, незнакомым чувством. Глаза генерала потемнели. Он смотрел на этот огромный, мягкий, освобожденный живот, на то, как он колышется от каждого дыхания Степана, на натянутую кожу, на глубокий пупок, на белую, гладкую поверхность, и его дыхание стало тяжелым. — Андрюша... — прошептал Степан, чувствуя, как по телу разливается жар. — Ты чего... — Ничего, — хрипло сказал генерал. — Стою. Смотрю. Любуюсь. — Это... это же пуговицы... они лопнули... я такой... — Такой, — согласился генерал, делая шаг вперед. — Мой. Огромный. Мягкий. Красивый. — Красивый? — Степан покраснел еще гуще, если это вообще было возможно. — Андрюша, я... — Замолчи, — сказал генерал, и в его голосе не было приказа. Была мольба. — Пожалуйста. Просто постой. Дай посмотреть. Степан замолчал. Стоял, чувствуя, как живот его вздымается и опускается, как кровь приливает к лицу, к груди, к... он отвел взгляд, но генерал шагнул ближе и пальцем поднял его подбородок. — Не отводи глаза, — сказал он. — Не надо стесняться. Не меня. Не себя. Ничего. Он провел ладонью по животу Степана — медленно, от груди до самого низа, где рубаха еще держалась на последних нитках. Степан вздохнул, и живот его под рукой генерала напрягся, а потом расслабился, поддаваясь, принимая. — Я соскучился, — повторил генерал, и теперь в его голосе была хрипотца. — По тебе. По этому... — он обвел ладонью живот, — по всему. Он толкнул Степана. Мягко, осторожно, но достаточно сильно, чтобы тот, не удержав равновесия, рухнул спиной на широкую кровать. Пружины жалобно скрипнули, кровать качнулась, и Степан оказался на спине, с распахнутой одеждой, с выставленным напоказ огромным животом, который колыхался, как море в бурю. Генерал навис над ним. — Андрюша... — прошептал Степан, глядя на него снизу вверх. — Можно? — спросил генерал, и в его голосе была такая серьезность, такая бережность, что у Степана перехватило дыхание. — Степа, можно? Если нет — я остановлюсь. Скажи только. Степан посмотрел в эти глаза — серые, с золотыми искрами, которые появлялись только когда генерал смотрел на него, — и кивнул. — Да, — сказал он. — Да, Андрюша. Можно. Генерал выдохнул — шумно, с облегчением, словно боялся отказа, — и принялся раздевать его. Медленно. Осторожно. Снимая каждую вещь так, словно это было драгоценностью. Жилет, который уже не держался, полетел на пол. Остатки рубахи — следом. Штаны, снятые с трудом из-за полных бедер и огромного живота, которые генерал стягивал, целуя каждый освобождающийся участок кожи. Степан лежал, закрыв глаза, чувствуя, как его раздевают, как его любят, как принимают. Каждый поцелуй генерала был как обещание. Каждое прикосновение — как признание. — Ты прекрасен, — прошептал генерал, и Степан услышал в его голосе слезы. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен. — Андрюша... — Я думал, я тебя потерял, — сказал генерал, нависая над ним. — Когда ты лежал на полу, синий, не дышишь... я думал, что умру. И думал — если ты выживешь, я никогда больше... никогда не буду торопиться. Буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. Медленно. Нежно. Каждый день. — Ты и так любишь, — прошептал Степан, протягивая руки. Генерал наклонился, позволяя обнять себя, прижаться к широкой груди, к огромному животу, который урчал, волнуясь, предвкушая. — Я хочу тебя, — сказал генерал прямо, без обиняков. — Очень. Если ты не готов... — Я готов, — перебил Степан, и в его голосе не было сомнения. — Я всегда готов. Для тебя. Генерал застонал — глухо, сдавленно — и начал раздеваться сам. Степан смотрел на него, на это сильное, крепкое тело, на живот, который был у генерала тоже немаленьким, но подтянутым, плотным, не таким мягким, как у него, на мощные руки, на седые волосы на груди, и чувствовал, как желание разливается по телу, сжимает низ живота, заставляет его бедра раздвигаться сами собой. — Андрюша... — позвал он, когда генерал навис над ним, обнаженный, готовый. — Да, Степа? — Я люблю тебя, — сказал Степан, глядя ему в глаза. — Очень люблю. Даже когда ты... ну... раньше. Все равно любил. Генерал закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он. — Заслуживаешь, — твердо сказал Степан, притягивая его к себе. — Ты заслуживаешь любви. Мы оба заслуживаем. Генерал поцеловал его — в губы, крепко, жадно, и Степан ответил, раскрываясь, принимая, чувствуя, как язык генерала входит в его рот, как руки скользят по его бокам, по животу, по бедрам. — Я буду медленно, — прошептал генерал, отрываясь от его губ. — Обещаю. Если будет больно — скажи. — Не будет больно, — сказал Степан, и в его голосе была уверенность. — С тобой никогда не больно. Генерал провел рукой по его бедру — полному, мягкому, поднял его, открывая то, что Степан так стеснялся показывать, но сейчас, глядя в глаза Андрею, не чувствовал ничего, кроме доверия. — Ты готов? — спросил генерал, и его пальцы уже касались, гладили, проникали, смазывая, подготавливая. — Да, — выдохнул Степан, выгибаясь. — Да, Андрюша, да... Генерал вошел медленно. Так медленно, что Степан чувствовал каждое движение, каждое продвижение, и его живот, огромный, мягкий, лежащий на нем тяжелым грузом, вздрагивал, урчал, наполняясь ощущениями. — Ох... — выдохнул Степан, и этот выдох перешел в стон — глубокий, низкий, идущий из самой груди. — Ох, Андрюша... — Хорошо? — спросил генерал, замирая, давая привыкнуть. — Хорошо, — прошептал Степан, чувствуя, как наполняется, как принимает, как внутри разливается тепло, которое было больше, чем просто физическое ощущение. — Очень хорошо. Не останавливайся. Генерал двинулся — плавно, глубоко, и Степан застонал снова, закрывая глаза, отдаваясь ощущениям. Его живот урчал, двигался в такт толчкам, и это урчание, такое родное, такое живое, смешивалось со стонами, с дыханием, с поцелуями, которыми генерал покрывал его шею, грудь, живот. — Ты такой... — прошептал генерал, обхватывая руками полные бедра Степана, приподнимая их, чтобы войти глубже. — Такой мой. Такой красивый. Степа... — Андрюша, — Степан открыл глаза, посмотрел на него, на это лицо, раскрасневшееся, счастливое, и улыбнулся сквозь стоны. — Я люблю тебя. — Я тоже, — выдохнул генерал, ускоряясь, и Степан почувствовал, как нарастает внутри него волна, как сжимается все тело, как живот, огромный, тяжелый, начинает дрожать в такт движениям. — Андрюша... я сейчас... — прошептал он, не в силах сдерживаться. — Да, — сказал генерал, и в его голосе было разрешение, приказ и мольба одновременно. — Да, Степа. Со мной. Давай. Степан кончил с криком — громким, счастливым, и его живот, содрогаясь, издал протяжное, глубокое урчание, которое словно эхом отозвалось на оргазм, наполняя тело теплом и покоем. Генерал вошел в него последний раз, глубоко, сильно, и замер, выдыхая его имя. — Степа... Степа... Они лежали, переплетенные, тяжело дышащие. Живот Степана, все еще вздрагивающий, утробно урчал, успокаиваясь, и генерал, не выходя, положил на него руку, поглаживая, успокаивая. — Слышишь? — прошептал Степан, улыбаясь. — Он доволен. — Я тоже доволен, — сказал генерал, целуя его в лоб. — Очень. Он хотел выйти, но Степан обхватил его ногами, удерживая. — Не уходи, — попросил он. — Еще немного. Пожалуйста. — Не уйду, — пообещал генерал, устраиваясь поудобнее, прижимаясь щекой к животу Степана. — Никуда я от тебя не уйду. Живот под его щекой урчал, как огромный, сытый кот, и генерал, слушая этот звук, чувствовал, как сердце его наполняется чем-то, что он раньше не знал. Счастьем, наверное. Или покоем. — Степа, — сказал он тихо. — М? — Я никогда никого так не любил. И не умел. А с тобой... с тобой научился. Степан провел рукой по его волосам, седым, жестким, которые так любил гладить. — Я тоже, — сказал он. — Никого. Только тебя. — А жена? — спросил генерал, и в его голосе не было ревности. Было любопытство. — Ее я любил иначе, — сказал Степан после паузы. — Спокойно, ровно. Как солнце или дождь. Это было хорошо. А ты... ты как буря. Как гром. Я тебя испугался сначала. — Испугался? — генерал поднял голову, посмотрел на него. — Да, — признался Степан. — Ты такой сильный, громкий, резкий. А я... я мягкий. Я думал, ты меня раздавишь. А ты... — А я? — А ты меня полюбил, — Степан улыбнулся, и в его улыбке было столько света, что генерал зажмурился. — Самый сильный человек из всех, кого я знаю, полюбил самого слабого. И сделал его сильным. — Ты не слабый, — сказал генерал. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Просто ты... ты добрый. А доброта — это не слабость. Это... я теперь знаю. Это сила. Они замолчали. Живот Степана урчал, и генерал, слушая этот звук, вдруг улыбнулся. — Что? — спросил Степан. — Он говорит, что хочет пирожков, — сказал генерал. — Твой живот. Степан засмеялся — тихо, счастливо. — Он всегда хочет пирожков, — сказал он. — Это его постоянное состояние. — Тогда завтра я велю напечь пирожков, — решил генерал. — Целую гору. С мясом, с капустой, с яблоками. Все, что твой живот пожелает. — Доктор сказал... — К черту доктора, — генерал приподнялся на локте, заглядывая ему в глаза. — Ты поправился. Ты здоров. И ты хочешь пирожков. Значит, будут пирожки. Степан покраснел, но улыбнулся. — С яблоками, — сказал он робко. — И с корицей. — С корицей, — повторил генерал, целуя его в кончик носа. — И с сахарной пудрой. И чтобы их было много. — Андрюша, ты меня балуешь. — Заслужил, — сказал генерал, и в его голосе была такая нежность, что у Степана защемило сердце. Они лежали, пока не стемнело. Генерал так и не вышел из него, и Степан чувствовал, как внутри разливается тепло, как их тела, такие разные, такие непохожие, становятся одним целым. — Андрюша, — позвал Степан, когда за окном совсем стемнело. — М? — А пуговицы... — Степан запнулся. — Их же по всему полу... Лиза с Элианом увидят... Генерал фыркнул. — Скажем, что оторвались, — сказал он. — От времени. — А рубаха? А жилет? — Скажем, что собака порвала. — У нас нет собаки. — Заведем, — генерал усмехнулся. — Степа, не переживай. Они взрослые люди. Понимают. — Понимают, — вздохнул Степан. — Но все равно неловко. — Ты только что стонал так, что, наверное, в соседнем доме слышали, — заметил генерал. — А теперь переживаешь о пуговицах? Степан покраснел так, что даже в темноте было видно. — Андрюша! — Шучу, — генерал поцеловал его в плечо. — Шучу, Степа. Никто ничего не слышал. Дверь закрыта, дом большой. Все тихо. — Точно? — с надеждой спросил Степан. — Точно, — соврал генерал, зная, что стены в доме тонкие, а крик Степана, наверное, разбудил всех в округе. Но это был их секрет. И пусть остается их. — Степа, — сказал он, устраиваясь поудобнее, прижимаясь щекой к его животу. — М? — Твой живот... он самый лучший в мире. — Неправда, — сонно пробормотал Степан. — У Элиана вон какой... большой... — У Элиана живот сына, — сказал генерал. — А у меня — любимого. И он самый лучший. Потому что твой. Степан хотел что-то ответить, но вместо этого зевнул. Потом улыбнулся, чувствуя, как засыпает, как дыхание Андрея становится ровным, как его рука, лежащая на животе, тяжелеет. — Спи, — прошептал генерал. — Спи, мой хороший. Завтра будут пирожки. — С корицей, — сонно отозвался Степан. — С корицей, — подтвердил генерал. Живот Степана довольно уркнул и затих. Они уснули так — переплетенные, счастливые, в комнате, полной разлетевшихся пуговиц, которые, как маленькие свидетели, блестели в лунном свете, обещая, что все будет хорошо. Что завтра будут пирожки, и новая рубаха, и любовь. Много любви. Столько, сколько может вместить самое большое сердце. А сердца у них были большие. Очень большие.