Угодить.

Послеобеденное время в доме текло медленно и лениво. Лиза уехала по делам, Элиан заперся в кабинете с отчетами, и в восточном крыле воцарилась та редкая, драгоценная тишина, которой Степан и генерал пользовались без зазрения совести. Они любили эти часы. Генерал — сидеть в кресле с газетой, делая вид, что читает, а на самом деле исподтишка поглядывая на Степана. Степан — возлежать на широкой кушетке, положив голову на подушки, а огромный живот — на колени, и наслаждаться покоем. Сегодня покой был особенно сладким. Утро выдалось бурным — генерал, проснувшись в прекрасном расположении духа, устроил Степану такую ласку, что тот до сих пор чувствовал приятную истому во всем теле. Живот, правда, слегка ныл после утренних приключений — генерал был нежен, но страстен, и Степан, привыкший к бережному обращению после болезни, ощущал сейчас каждую мышцу. — Ты какой-то тихий, — заметил генерал, откладывая газету. — Отдыхаю, — улыбнулся Степан, поглаживая живот. — Ты меня сегодня... ну... утомил. Генерал усмехнулся с нескрываемым довольством. — Это я-то утомил? Ты же только лежал и стонал. — Андрюша! — Степан покраснел, но улыбка не сходила с его лица. — Ладно, ладно, — генерал поднялся, подошел к кушетке, наклонился и поцеловал Степана в лоб. — Отдыхай. Я велел подать тебе чай и сладости. Доктор сказал, что тебе нужно набираться сил. — Доктор сказал, что мне нужно умеренное питание, — робко напомнил Степан. — А я говорю — набираться сил, — отрезал генерал, но в его голосе не было жесткости. — Ты после болезни, Степа. Организму нужно восстанавливаться. А для этого нужно хорошо есть. Степан открыл было рот, чтобы возразить — он и так за последние недели поправился больше прежнего, одежда трещала, а живот стал таким огромным, что он едва помещался в креслах, — но генерал не дал ему сказать. — Никаких споров, — сказал он, поднимая палец. — Будешь есть, что дают, и не переживать. Я за тобой слежу. С этими словами он вышел, и Степан остался один, чувствуя, как в груди разливается тепло. Андрей заботился о нем так, как никто и никогда. Даже когда командовал, даже когда был строг — Степан чувствовал в этом любовь. Ту самую, которую генерал так долго не умел показывать, а теперь учился. Горничная принесла чай — большой фарфоровый чайник, молочник, сахарницу и три блюда со сладостями. Песочное печенье, ватрушки с творогом, и... Степан замер, увидев третье блюдо. Эклеры. Маленькие, аккуратные, с блестящей шоколадной глазурью и кремом, выглядывающим из-под тонкого слоя теста. Их было шесть. Ровно шесть, и они лежали на блюде, как драгоценности, маня, обещая райское наслаждение. Степан сглотнул. Он любил эклеры. Любил с детства, с тех пор, как мать, умиравшая от чахотки, тайком от докторов приносила ему из кондитерской эти маленькие пирожные, чтобы подсластить горькую жизнь маленького толстого мальчика, над которым смеялись все. Эклеры были для него не просто сладостью. Они были любовью. Памятью. Утешением. Он посмотрел на дверь. Генерал ушел в кабинет — Степан слышал его тяжелые шаги на лестнице. Элиан внизу, Лиза уехала. Горничная, накрыв на стол, удалилась. Степан взял один эклер. Он был нежен, таял на языке, крем был сладким, но не приторным, и Степан закрыл глаза от удовольствия. Он съел его быстро, почти не жуя, и потянулся за вторым. А потом за третьим. — Ну, еще один, — прошептал он себе, беря четвертый. — Один всего. Андрюша не заметит. Четвертый исчез так же быстро, как первые три. Степан посмотрел на блюдо. Осталось два эклера. Два маленьких, аккуратных, шоколадных искушения. — Я не буду, — сказал он вслух. — Я оставлю. Андрюша заслужил. Он такой хороший сегодня... Он взял пятый. — Ну, это последний, — пробормотал он, уже жуя. — Последний, честное слово. Остался один. Степан смотрел на него, и в его голове шла отчаянная борьба. Он уже съел пять. Пять! Это много. Это очень много. Андрюша удивится, куда они делись. Надо оставить. Надо... Рука потянулась сама. Шестой эклер исчез в его огромном, ненасытном животе, и Степан откинулся на подушки, чувствуя, как внутри разливается тепло, тяжесть и... стыд. Он съел все. Все шесть. Не оставил ни одного. — Ох, — выдохнул он, поглаживая живот. — Ох, Степан, Степан... Живот под его ладонями был тугим, налитым, тяжелым. Он урчал, переваривая добычу, но урчание это было каким-то жалобным, словно и желудок, и сам Степан понимали, что случилось что-то нехорошее. — Ну что ты, — прошептал Степан животу, массируя его круговыми движениями. — Ну что ты... вкусно же было... Живот в ответ болезненно кольнуло. Степан поморщился, меняя позу, пытаясь устроиться поудобнее. Он сел, откинувшись на спинку кушетки, и живот тяжело опустился на колени, давя, сжимая внутренности. — Ох, — простонал он. — Переел. Переел, дурак... Ему было неудобно. Живот болел — тупой, ноющей болью, отдающей в спину, в бока, куда-то глубоко внутрь. Степан попробовал расстегнуть пуговицы на жилете — те самые, новые, которые с трудом, но сходились на его огромном животе, — и с облегчением выдохнул, когда ткань разошлась. Но легче стало ненамного. Живот вывалился вперед, тяжелый, переполненный, и Степан, глядя на него, чувствовал, как стыд поднимается из груди к лицу. Он украл эклеры. Те, которые предназначались не только ему. Андрюша наверняка хотел их попробовать. А он... он слопал все. Как жадный, невоспитанный поросенок. — Ничего, — прошептал он, убеждая себя. — Ничего страшного. Я скажу, что... что съел только два. Или три. Андрюша не узнает. Он же не считал. Откуда ему знать? Он почти поверил себе. Почти успокоился. Живот все еще ныл, но Степан массировал его, пытаясь унять боль, и думал, что все обойдется. Он просто скажет, что горничная ошиблась, принесла мало. Или что Лиза забрала. Или... — Степан Алексеевич? Он вздрогнул и поднял голову. В дверях стояла горничная Маша, молодая девушка с круглым лицом и вечно испуганными глазами. Она смотрела на пустое блюдо, потом на Степана, потом снова на блюдо. — Я... я пришла убрать, — сказала она робко. — Елизавета Андреевна вернулись, велели подавать чай в гостиной. А эти... — она кивнула на блюдо, — они, наверное, больше не нужны? — Да, — быстро сказал Степан, чувствуя, как краска заливает лицо. — Да, забирай. Все съедено. — Все шесть? — удивилась девушка. — Генерал же просили два оставить... — Какие два? — Степан сглотнул. — Он... он просил? — Ну да, — Маша пожала плечами. — Они утром сказали, что два эклера оставьте для них, а остальные пусть барин кушают. Генерал очень любит эклеры, сами знаете. Они даже хотели сегодня вечером... Она не договорила, увидев лицо Степана. Он был бледен. Вернее, он был бледно-красным — кровь отлила от щек и тут же прилила снова, и Степан чувствовал, как сердце его колотится где-то в горле. — Два, — повторил он. — Он... он хотел два... — Да, — подтвердила Маша, явно не понимая, что происходит. — Они очень любят эклеры, генерал. Говорили, что сегодня вечером, после ужина, с чаем... Степан не слышал больше ничего. Он съел эклеры Андрея. Те, которые тот хотел. Которые ждал. Которые... — Идите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Идите, Маша. Спасибо. Девушка, все еще недоумевая, забрала пустое блюдо и вышла. Степан остался один. Он сидел, прижимая руки к животу, и чувствовал, как внутри все сжимается. Боль была уже не только физической. Стыд разъедал его изнутри, смешиваясь с тяжестью в желудке, с давлением в кишечнике, с урчанием, которое теперь казалось ему обвинительным приговором. Он украл. Он обманул. Он съел то, что не принадлежало ему, и теперь Андрей придет, увидит пустое блюдо, спросит... — Ничего, — прошептал Степан, пытаясь успокоиться. — Ничего страшного. Я скажу, что не знал. Что горничная не сказала. Что... Но он знал. Знал, что эклеров шесть. Знал, что не должен есть все. Знал, что Андрей их тоже любит. И все равно съел. Потому что не смог остановиться. Потому что он всегда не мог остановиться. Потому что он — слабый, жадный, толстый... На глаза навернулись слезы. Он вытер их дрожащей рукой, но слезы текли снова. Живот болел, давил, напоминая о том, что он натворил, и Степан сидел, раскачиваясь, пытаясь унять и боль, и стыд, и страх. Страх перед тем, что скажет Андрей. Они так хорошо жили в последнее время. Андрей стал мягче, нежнее, он любил Степана, баловал его, заботился. Но Степан знал — знал, какой генерал может быть, когда сердится. Видел, как он кричал на прислугу, как сверкал глазами, когда что-то шло не так. С ним, со Степаном, генерал никогда не повышал голоса — ни разу за все время, даже в самом начале, когда Степан еще боялся его как огня. Но что, если сейчас? Что, если этот раз станет первым? — Ничего, — шептал Степан, гладя живот круговыми движениями, пытаясь унять боль. — Ничего, он поймет. Он добрый. Он... он же меня любит. Он... Он почти поверил. Почти успокоился. В коридоре послышались шаги. Степан вздрогнул и выпрямился, одергивая жилет, но живот, огромный, переполненный, вываливался из распахнутой ткани, и спрятать его было невозможно. Он попытался застегнуть пуговицы — они не сходились. Совсем. — Степа? — голос генерала раздался из коридора. — Ты здесь? — Да, — крикнул Степан, и голос его сел. Он прокашлялся. — Да, Андрюша, я здесь. Генерал вошел. Он был в хорошем расположении духа — Степан видел это по его лицу, по расслабленным плечам, по легкой, почти нежной улыбке. Улыбка эта погасла, когда он увидел Степана. — Ты чего такой красный? — спросил он, подходя ближе. — И живот... ты расстегнул жилет? Тебе неудобно? — Немного, — выдавил Степан, стараясь не смотреть генералу в глаза. — Просто... просто после чая... Он не договорил. Потому что в дверях появилась Лиза. Она была в дорожном платье, сняв перчатки, и смотрела на пустой столик, где еще недавно стояло блюдо с эклерами. — А где сладости? — спросила она, оглядываясь. — Я просила подать эклеры в гостиную. Маша сказала, что все отнесла сюда. Степан почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я... я их съел, — сказал он, и голос его был чужим, далеким. — Все? — удивилась Лиза. — Там же шесть штук было. Степан кивнул, не в силах произнести ни слова. Генерал, стоявший рядом, медленно повернулся к нему. — Шесть? — переспросил он. — Ты съел шесть эклеров? В его голосе Степан услышал то, чего боялся больше всего. Не гнев. Не ярость. Разочарование. — Я... я не знал, что ты хотел, — начал он, но генерал уже повернулся к Лизе. — Ты просила подать эклеры в гостиную? — спросил он. — Да, — Лиза нахмурилась, переводя взгляд с отца на Степана. — Я думала, мы все вместе попьем чай. Элиан тоже хотел. — Элиан? — Степан схватился за живот, который вдруг заныл с новой силой. — Он... он тоже... — Он очень любит эклеры, — сказала Лиза, и в ее голосе не было осуждения, только констатация факта. — Я специально заказала у кондитера. Говорила вам вчера. Степан вспомнил. Она говорила. За ужином. Что-то про эклеры. А он не слушал — думал о том, как Андрей держал его за руку под столом, и краснел, и улыбался, и... — Я не подумал, — прошептал он. — Я не... я не хотел... Генерал шагнул к нему. Степан вжался в спинку кушетки, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Лицо генерала было серьезным, брови сдвинуты, и в его позе появилось что-то от того старого, грозного генерала, которого Степан так боялся в начале их знакомства. — Степан, — сказал генерал, и голос его был низким, тяжелым. — Ты съел все эклеры? Степан кивнул. Слезы покатились по его щекам. — Все шесть, — прошептал он. — Я знал, что нельзя. Знал. Но не смог остановиться. Я... я как собака. Как жадная, глупая собака. Прости. Прости меня, Андрюша. Я не хотел. Я... Он закрыл лицо руками и заплакал. Плечи его тряслись, огромный живот ходил ходуном, и он был так жалок, так беззащитен в своем огромном, распухшем теле, что Лиза, стоявшая в дверях, сделала шаг к нему, но генерал остановил ее движением руки. — Оставь нас, — сказал он дочери, и в его голосе не было гнева. Только усталость. Лиза помедлила, но вышла, закрыв за собой дверь. Степан сидел, закрыв лицо руками, и плакал. Плакал от стыда, от боли в животе, от страха, что сейчас Андрей скажет ему что-то такое, после чего все их счастье рассыплется, как хрустальный графин, разбитый чьей-то неловкой рукой. — Степа, — сказал генерал. Степан замер, не убирая рук. — Посмотри на меня. Он убрал руки. Его лицо было мокрым, красным, распухшим, маленькие глазки смотрели на генерала с такой мольбой, что у того, кажется, сердце дрогнуло. — Ты... ты сердишься? — прошептал Степан. Генерал смотрел на него. На этого огромного, мягкого, плачущего человека, который сидел перед ним с распахнутым жилетом, вывалившимся животом и слезами на щеках, и чувствовал, как злость, которая начала было подниматься в груди, тает, как утренний туман. — Сержусь, — сказал он. — Очень. Степан всхлипнул, закрывая лицо руками. — Но не на тебя, — добавил генерал, садясь рядом на кушетку. Кушетка жалобно скрипнула под тяжестью двоих. — На себя. Степан опустил руки, глядя на него непонимающе. — На себя? — На себя, — повторил генерал, и в его голосе была такая горечь, что Степан забыл о слезах. — Потому что это я виноват. Я знаю, что ты любишь сладкое. Знаю, что ты не умеешь себе отказывать. Знал, что эклеры лежат в твоей комнате. И что я сделал? Ушел. Оставил тебя одного. С шестью эклерами. Идиот. Степан смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты... ты не злишься, что я съел твои? — Я злюсь, что тебе сейчас больно, — сказал генерал, и его голос смягчился. — Я же вижу. Живот болит? Степан кивнул, и слезы снова потекли по его щекам, но теперь это были слезы облегчения. — Болит, — признался он. — Очень. Я так много съел, Андрюша... я не удержался... я... — Тсс, — генерал обнял его, притягивая к себе. — Тсс, Степа. Ничего страшного. Эклеры — это ерунда. Я не хотел их есть. Ну, может, хотел, но не сильно. А ты... ты их любишь. Я знаю. И ты имеешь право их есть. Сколько хочешь. — Но Элиан... — Элиану я куплю другие, — отрезал генерал. — И Лизе. И тебе. Хоть сто штук. Но ты, — он отстранился и заглянул Степану в глаза, — ты должен сказать мне, когда тебе плохо. Когда живот болит. Когда переел. Не молчи, не терпи, не бойся. Понял? Степан шмыгнул носом. — Я испугался, — прошептал он. — Я думал, ты рассердишься. Как раньше... как с Элианом. Я думал... — Я не тот, что раньше, — тихо сказал генерал. — И ты не Элиан. Ты — ты. Мой. Любимый. И я никогда, слышишь, никогда не подниму на тебя руку. Никогда не буду кричать. Никогда не буду унижать. Я обещал. И я держу обещания. — Даже если я съел твои эклеры? — спросил Степан, и в его голосе сквозь слезы пробилась робкая улыбка. — Даже если ты съешь все эклеры в городе, — сказал генерал, и его лицо тоже смягчилось. — И пирожные. И пироги. И все, что захочешь. Единственное, что мне не нравится — это когда ты потом мучаешься. Когда тебе больно. Когда ты плачешь. Я не хочу, чтобы ты плакал, Степа. Никогда. — Я не буду, — пообещал Степан, вытирая слезы. — Я больше не буду. — И не бойся меня, — добавил генерал. — Никогда. Я не тот человек, которого нужно бояться. По крайней мере, для тебя. — Я не боюсь, — сказал Степан, и в этот момент его живот издал громкое, жалобное урчание. Степан поморщился, прижимая руки к животу. — Больно? — сразу спросил генерал. — Немного, — признался Степан. — Он... он переполнен. И болит. Генерал мягко, но настойчиво убрал руки Степана и положил свои на его огромный, вздутый живот. Степан вздрогнул от прикосновения — кожа была чувствительной, натянутой, болезненной. — Терпи, — сказал генерал и начал массировать. Медленно, круговыми движениями, по часовой стрелке, надавливая ровно настолько, чтобы помочь, но не сделать больно. — Терпи, Степа. Сейчас полегчает. Степан закрыл глаза, чувствуя, как тяжелые, уверенные руки генерала разминают его переполненный желудок, как боль постепенно уходит, как внутри начинает что-то двигаться, перетекать, успокаиваться. — Ты всегда так делаешь, — прошептал он. — Всегда помогаешь. — Потому что люблю, — просто сказал генерал, продолжая массировать. — И потому что ты дурак, который не умеет вовремя остановиться. — Я умею, — возразил Степан, не открывая глаз. — Умеешь? — генерал усмехнулся. — А кто съел шесть эклеров за пятнадцать минут? — Это было вкусно, — сонно пробормотал Степан. — Вкусно, — согласился генерал. — Но больно. А я не люблю, когда тебе больно. — Прости, — прошептал Степан. — Я больше не буду. — Будешь, — вздохнул генерал. — Я знаю тебя. Будешь. Но в следующий раз — скажешь мне. И я помогу. Или хотя бы разделю с тобой. Потому что одному есть скучно. Степан открыл глаза и посмотрел на генерала. Тот склонился над ним, сосредоточенно массируя живот, и лицо его было таким серьезным, таким заботливым, что у Степана сжалось сердце. — Ты... ты правда не злишься? — спросил он в последний раз. Генерал остановил руки, посмотрел на него и вдруг улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая делала его лицо совсем молодым. — Степа, — сказал он. — Я люблю тебя. Ты — самый добрый, самый мягкий, самый лучший человек, которого я знаю. Да, ты съел мои эклеры. Да, тебе теперь больно. Да, ты плакал, как ребенок. Но знаешь что? — Что? — прошептал Степан. — Это делает тебя настоящим, — сказал генерал. — Живым. Не идеальным, не правильным, а просто... тобой. Моим Степой. Который любит сладкое, и который плачет, когда ему стыдно, и у которого самый большой, самый красивый живот в мире. Степан всхлипнул и улыбнулся одновременно. — Правда? — спросил он. — Правда, — сказал генерал, наклоняясь и целуя его в лоб. — А теперь лежи смирно. Я принесу тебе что-нибудь от боли. И чай. Мятный, чтобы живот успокоился. — А эклеры? — робко спросил Степан. Генерал усмехнулся. — Эклеры будут завтра. Новые. И ты съешь их все, если захочешь. Но я буду рядом. И если ты скажешь, что тебе хочется еще — я куплю еще. И еще. И буду покупать, пока ты не наешься. Пока тебе не станет хорошо. Понял? — Понял, — прошептал Степан, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это были слезы счастья. Генерал вышел, и Степан остался один, лежа на кушетке, прижимая руки к животу, который все еще ныл, но уже не так сильно. Он смотрел в потолок и думал о том, как ему повезло. Как он, маленький, толстый, застенчивый мальчик, которого никто не любил, кроме умирающей матери, вырос в огромного, неуклюжего мужчину, которого тоже никто не любил — кроме сына, да и то, наверное, из жалости. А потом появился Андрей. Грозный, страшный, невозможный Андрей, который смотрел на него, огромного и мягкого, и говорил, что он прекрасен. Который любил его живот, его щеки, его неуклюжесть. Который сейчас пошел за чаем, чтобы успокоить его боль, хотя Степан съел его эклеры. — Степа? — генерал вернулся с чашкой мятного чая. — Ты не уснул? — Нет, — Степан с трудом приподнялся, принимая чашку. — Андрюша... — М? — Я очень тебя люблю, — сказал Степан, глядя ему в глаза. — Очень. Даже когда ты сердишься. Даже когда ты ворчишь. Даже когда... — Я не сержусь, — перебил генерал, садясь рядом. — И не ворчу. Я забочусь. Это разные вещи. — Я знаю, — Степан сделал глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, успокаивая живот. — Спасибо тебе. За все. — Не за что, — сказал генерал, и в его голосе была такая нежность, что Степан снова почувствовал, как слезы подступают к глазам. — Ты мой. И я тебя никому не отдам. Даже твоему собственному аппетиту. — Он большой, — улыбнулся Степан, поглаживая живот. — Мой аппетит. — Я больше, — сказал генерал. — И я сильнее. Так что не бойся. Я справлюсь. Степан засмеялся — тихо, счастливо, и генерал, глядя на него, улыбнулся в ответ. — Пей чай, — сказал он. — И отдыхай. А я схожу к Лизе, скажу, что эклеры пропали без вести. И что завтра мы закажем новые. Много. Со всеми возможными начинками. — А Элиан? — робко спросил Степан. — Элиану я куплю отдельно, — пообещал генерал. — И Лизе. И себе. И тебе. Всем хватит. А сейчас — пей. Степан пил чай, чувствуя, как уходит боль, как уходит стыд, как на смену им приходит что-то теплое, большое, уютное, что заполняет его изнутри, как заполняли эклеры, но теперь это было не тяжестью, а светом. — Андрюша, — позвал он, когда генерал уже был в дверях. — М? — Ты самый лучший, — сказал Степан. — Самый-самый. Генерал остановился, повернулся к нему, и в его глазах Степан увидел то, что раньше видел только у себя — беззащитную, открытую любовь. — Ты тоже, — сказал генерал. — Ты тоже, Степа. Он вышел, и Степан остался один, допивая чай, поглаживая живот, который наконец-то перестал болеть и теперь довольно урчал, переваривая угощение. — Ты доволен? — спросил его Степан шепотом. Живот уркнул в ответ, и Степан улыбнулся. — Я тоже, — сказал он. — Я очень доволен. Он отставил пустую чашку, устроился поудобнее на кушетке, положив руки на живот, и закрыл глаза. Завтра будут новые эклеры. И Андрюша будет рядом. И все будет хорошо. Потому что любовь, самая настоящая, безусловная любовь, не кончается из-за шести эклеров. Она только начинается. Каждый день. Заново.