Угодить.

Горячие источники славились на всю губернию. Говорили, что вода в них целебная — лечит суставы, успокаивает нервы, прибавляет сил. Генерал, услышав об этом от знакомого офицера, решил, что Степану такой отдых необходим. — Тебе нужно расслабиться, — сказал он, глядя, как Степан сидит в кресле с книгой, положив огромный живот на колени. — После всего, что было. Врачи рекомендуют. — Врачи рекомендуют умеренное питание, — робко заметил Степан, откладывая книгу. — А про горячие источники ничего не говорили. — Зато я говорю, — отрезал генерал, но в его голосе звучала не жесткость, а забота. — Поедем. На три дня. Только вдвоем. Степан покраснел. Только вдвоем — это значило, что не будет Лизы с ее острым взглядом, не будет Элиана, который мог случайно войти не вовремя. Только они. И горячая вода. И... — Андрюша, — тихо сказал он. — А что люди скажут? Двое мужчин едут на источники... — А мне плевать, что скажут люди, — генерал подошел, обнял Степана за плечи, прижимаясь щекой к его мягкой щеке. — Я хочу побыть с тобой. Только с тобой. Без всего. Степан сдался. Он всегда сдавался, когда Андрей говорил таким голосом — не командным, а тихим, почти просящим, который был у него только для Степана. — Хорошо, — сказал он, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Поедем. — Источники оказались лучше, чем Степан мог представить. Они сняли отдельную купальню — просторное помещение с большим бассейном, выложенным светлым камнем, откуда поднимался пар. Вода была обжигающе-горячей, но Степан, опустив ногу, почувствовал, как тепло поднимается вверх, расслабляя мышцы, успокаивая боль в спине, которую он постоянно испытывал из-за тяжелого живота. — Ну что, — спросил генерал, стоя рядом и раздеваясь. — Идешь? Степан смотрел на него. На его широкие плечи, на седые волосы на груди, на крепкий, плотный живот, который, хоть и был немаленьким, но выглядел подтянутым по сравнению со степановским. На сильные ноги, на... — Степа, — генерал усмехнулся. — Ты краснеешь. — Я всегда краснею, когда на тебя смотрю, — честно признался Степан, начиная раздеваться. Он делал это медленно, смущаясь, хотя снимать одежду перед Андреем ему приходилось уже много раз. Но каждый раз он чувствовал себя так, будто впервые — неловкий, огромный, неуклюжий. Жилет, рубаха, штаны — он стягивал их, чувствуя, как взгляд генерала скользит по его телу, по мягким складкам на боках, по огромному, выпирающему животу, по полным бедрам. — Ты прекрасен, — сказал генерал, когда Степан остался в одном нижнем белье. — Иди сюда. — Подожди, — Степан стянул и его, прикрываясь руками, но генерал мягко отвел их. — Не прячься, — сказал он. — Не от меня. Никогда. Он взял Степана за руку и повел к бассейну. Степан, ступая осторожно, опустил ногу в воду, потом вторую, и медленно, держась за перила, начал погружаться. — Ох, — выдохнул он, когда вода сомкнулась у него на груди. — Ох, Андрюша... — Хорошо? — спросил генерал, опускаясь рядом. — Хорошо, — прошептал Степан, закрывая глаза. Вода была горячей, но не обжигающей — она обволакивала, поддерживала, снимала тяжесть. Живот его, обычно такой тяжелый, сейчас казался легким, почти невесомым, и Степан почувствовал, как с губ срывается вздох облегчения. — Очень хорошо. Генерал смотрел на него. На расслабленное лицо, на прикрытые глаза, на губы, сложившиеся в блаженную улыбку. На то, как его огромный живот покачивается на воде, как мягкие складки на боках колышутся от малейшего движения. — Степа, — позвал он. — М? — Иди сюда. Он протянул руку, и Степан, открыв глаза, подплыл к нему. Вода была по пояс, когда они оказались рядом, и Степан, чувствуя себя непривычно легким, положил голову на плечо генерала. — Ты как будто меньше стал, — сказал генерал, обнимая его. — В воде. — Вода поддерживает, — сонно ответил Степан. — Живот почти не давит. Я забыл, каково это — не чувствовать его тяжести. — А я люблю его тяжесть, — сказал генерал, проводя рукой по животу Степана, который теперь почти невесомо покачивался на поверхности. — Он теплый. Живой. Твой. Он поглаживал живот круговыми движениями, и Степан, прикрыв глаза, тихо замурлыкал от удовольствия. — Ты как кот, — усмехнулся генерал. — Я толстый кот, — согласился Степан. — Старый, толстый кот, которого ты приютил. — Не приютил, — поправил генерал, целуя его в макушку. — Полюбил. Есть разница. Они нежились в воде долго — пили принесенное слугами вино, ели фрукты, которые плавали в маленькой корзинке рядом. Генерал кормил Степана виноградом, забирая его губами прямо из пальцев, и Степан краснел, но не отказывался. — Ты сегодня особенно красивый, — сказал генерал, глядя на него. — Розовый, распаренный, счастливый. — Я всегда счастливый, когда ты рядом, — ответил Степан, и это была чистая правда. Вода журчала, пар поднимался к потолку, и в этой влажной, горячей тишине Степан чувствовал, как желание поднимается в нем, как Андрей прижимает его к себе все крепче, как его руки скользят по телу уже не просто так. — Андрюша, — прошептал он. — Что? — спросил генерал, и в его голосе была хрипотца. — Я хочу тебя, — сказал Степан, и удивился собственной смелости. — Прямо здесь. Генерал посмотрел на него. В его глазах зажглось то самое — темное, жаркое, от чего у Степана всегда подкашивались колени. — Здесь? — переспросил он. — В воде? — Да, — выдохнул Степан. Генерал притянул его к себе, и их губы встретились в поцелуе — мокром, горячем, пахнущем вином и минеральной водой. Степан обхватил его руками за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его огромный живот упирается в живот генерала, как вода колышется вокруг них, как где-то далеко, над их головами, падает капля, отсчитывая секунды до того, как... — Повернись, — прошептал генерал, отрываясь от его губ. Степан послушно повернулся, опираясь руками о край бассейна. Вода доходила ему до груди, живот касался каменной стенки, и он чувствовал себя непривычно открытым, непривычно уязвимым, но при этом — абсолютно защищенным. — Ты уверен? — спросил генерал, и его руки уже скользили по бедрам Степана, раздвигая их, подготавливая. — Да, — прошептал Степан, зажмурившись. — Да, Андрюша. Да. В воде все было иначе — мягче, легче, скользко. Генерал вошел в него плавно, почти без сопротивления, и Степан выдохнул, чувствуя, как наполняется, как внутри разливается жар, как вода смыкается вокруг них, поддерживая, не давая упасть. — Хорошо? — спросил генерал, замирая. — Очень, — прошептал Степан. — Очень хорошо. Они двигались медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым мгновением. Вода глушила звуки, делала их тише, интимнее. Степан слышал только свое дыхание, тяжелое дыхание Андрея и урчание своего живота, который, казалось, тоже принимал участие в этом действе. — Он урчит, — прошептал генерал, поглаживая Степана по боку. — Он всегда урчит, — ответил Степан, улыбаясь. — Особенно когда я счастлив. — Ты счастлив? — Очень. Генерал ускорился, и Степан застонал — громко, не сдерживаясь. Вода плескалась, выплескиваясь за край бассейна, но им было все равно. Были только они. Только их тела, их дыхание, их любовь. Степан кончил первым — с криком, который, наверное, был слышен на весь этаж, и его живот, содрогаясь, издал протяжное, громкое урчание, которое смешалось со стонами. Генерал вошел в него еще несколько раз и замер, выдыхая его имя. — Степа... Степа... Они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Вода вокруг них постепенно успокаивалась, возвращаясь в берега. — Я люблю тебя, — сказал генерал, целуя Степана в плечо. — Я тоже, — ответил Степан, поворачиваясь и прижимаясь к нему всем телом. — Очень люблю. — Они вышли из воды, когда солнце уже клонилось к закату. Степан чувствовал себя совершенно расслабленным — мышцы не болели, спина не ныла, даже живот, обычно такой тяжелый, сейчас казался легким и почти невесомым. — Ты как? — спросил генерал, помогая ему выбраться из бассейна. — Отлично, — улыбнулся Степан. — Ты меня отмыл. До самого... — Неболуя? — подсказал генерал, усмехаясь. — Андрюша! — Степан покраснел, но засмеялся. Они вытерлись мягкими простынями, оделись — Степан в просторную льняную рубаху и свободные штаны, которые едва сходились на его огромном животе, генерал в халат, который он завязал поверх все того же плотного, но подтянутого живота. — Идем, — сказал генерал, беря его за руку. — У нас ужин в номере. Они пошли по длинному коридору, и Степан чувствовал, как его живот, освобожденный от воды, снова обрел тяжесть. Он висел впереди, огромный, мягкий, и урчал — громко, требовательно, напоминая, что после секса нужно подкрепиться. — Слышишь? — спросил генерал, усмехаясь. — Слышу, — вздохнул Степан. — Он голодный. — Он всегда голодный, — заметил генерал. — Как и ты. — Неправда, — возразил Степан, но в этот момент его живот издал особенно громкое урчание, которое эхом разнеслось по коридору. Степан покраснел. — Ну вот... — Ничего, — генерал сжал его руку. — Сейчас поужинаем. Я заказал твое любимое. — Что именно? — Узнаешь, — загадочно сказал генерал. Они дошли до номера, и Степан, переступив порог, увидел накрытый стол. Жаркое, запеченное мясо, овощи, соусы — все, что он любил. И в центре — блюдо с эклерами. Большое блюдо, полное эклеров. С шоколадом, с кремом, с орехами, с карамелью. — Это... — Степан сглотнул. — Это все мне? — Тебе, — сказал генерал, закрывая дверь. — И мне. Но в основном — тебе. Ты заслужил. Степан посмотрел на него, на его улыбающееся лицо, на руки, которые все еще помнили его тело, и почувствовал, как глаза наполняются слезами — счастливыми, благодарными. — Андрюша, — прошептал он. — Я тебя так люблю... — Я знаю, — сказал генерал, подходя и целуя его в лоб. — А теперь садись. Ешь. Твой живот требует. Степан сел за стол, взял эклер и, глядя на генерала, надкусил. Крем был нежным, таял на языке, и Степан закрыл глаза от удовольствия. — Вкусно? — спросил генерал. — Очень, — ответил Степан, жуя. — Спасибо. — Не за что, — генерал сел напротив, взял свой эклер и тоже откусил. — За твое здоровье. Они ели, разговаривали, смеялись. Степан съел четыре эклера, потом жаркое, потом еще два эклера, и его живот, сначала просто урчавший, начал набухать, наполняться, выпирать все сильнее. — Ты много съел, — заметил генерал, глядя, как Степан откинулся на спинку стула, поглаживая живот. — Немного, — виновато сказал Степан, хотя чувствовал, что переел. — Немного, — усмехнулся генерал. — Ты съел больше меня в два раза. — У меня живот больше, — резонно заметил Степан. — Это правда, — согласился генерал. — Идем, я провожу тебя в комнату. Отдохнешь. Степан с трудом поднялся. Живот его выпирал вперед огромным, тугим шаром, штаны натянулись до предела, рубаха едва прикрывала его. Он взял генерала за руку, и они пошли к спальне — медленно, потому что Степан не мог идти быстро. Его живот тяжело колыхался при каждом шаге, урчал, переваривая ужин, и Степан чувствовал себя огромным, неуклюжим, но счастливым. — Тяжело? — спросил генерал, видя, как Степан пыхтит. — Немного, — признался Степан. — Но оно того стоило. Эклеры были изумительные. — Я знаю, — генерал усмехнулся. — Ты съел почти все. — Почти, — поправил Степан. — Два я оставил тебе. — Щедрый, — генерал остановился, повернулся к нему и поцеловал в губы. — Ты самый щедрый человек, которого я знаю. Степан покраснел, и его живот, словно поддерживая разговор, издал громкое, довольно урчание. — Он согласен, — сказал генерал, поглаживая Степана по животу. — Он говорит, что ты щедрый. — Он говорит, что хочет еще эклеров, — вздохнул Степан. — Но я больше не могу. — Не надо, — генерал открыл дверь спальни. — Ложись. Отдыхай. Я принесу тебе чай. Степан опустился на кровать, и она жалобно скрипнула под его весом. Он откинулся на подушки, положил руки на живот, который вздымался и опускался, урчал, переваривал ужин, и закрыл глаза. — Андрюша, — позвал он. — Да? — Ты самый лучший, — сказал Степан. — Самый-самый. — Я знаю, — ответил генерал, садясь рядом и начиная массировать его живот. — И ты тоже. А теперь спи. Завтра будет новый день. И новые эклеры. — С корицей? — сонно спросил Степан. — С корицей, — пообещал генерал. — И с орехами. И с шоколадом. И со всем, что ты захочешь. Степан улыбнулся, не открывая глаз. Живот его, под рукой генерала, урчал все тише, успокаиваясь, засыпая. — Я люблю тебя, — прошептал Степан, уже засыпая. — И я тебя, — ответил генерал, наклоняясь и целуя его в лоб. — Спи, Степа. Спи, мой хороший. Степан уснул, чувствуя тепло рук генерала на своем животе, слыша его ровное дыхание, зная, что завтра все будет хорошо. Потому что Андрей рядом. Потому что они любят друг друга. Потому что даже самый большой, самый урчащий живот может быть счастливым, если его гладит тот, кого ты любишь. Он спал, и во сне улыбался. А генерал сидел рядом, гладил его живот и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Не то, которое он себе представлял раньше — победы, чины, власть. А совсем другое. Тихое. Теплое. Живое. Которое урчит и требует эклеров с корицей.