Феанаро+Майрон=?

На вершине Таникветиль царило тяжелое, грозовое молчание. На Маханаксаре был собран совет, и великие силы Амана пребывали в глубоком смятении, взирая на далекие берега Средиземья, где привычный ход вещей был нарушен волей дерзких нолдор. Стихии взволнованно обсуждали немыслимые перемены, пытаясь понять, как изгнанники сумели столь быстро и беспощадно перекроить саму суть многовековой войны. — Феанаро применил к балрогам непонятную силу, лишив их самого огня в разгар боя, — изрек Манвэ, и голос его дрогнул от изумления. — А потом он, мститель, протянул руку ученику врага и заключил союз с силами Тьмы, — промолвила Варда, и звезды в её волосах тревожно мерцали от волнения. — Оставьте эти механизмы и союзы! — вскричал Тулкас, яростно сжимая кулаки. — Где Мелькор? Наш брат повержен, я видел это своими глазами! Куда они дели его, почему он не в цепях у наших ног? — Везти его не на чем, Тулкас, и не в чем, — изрек Намо, и в его голосе слышался холод вечности. — Ангайнор остался здесь, а корабли Феанаро сжег. Но главное — Нолдор более не верят нашему правосудию. Они помнят, как мы уже однажды зря выпустили Мелькора на свободу. Они решили обойтись без нас. — Но что же они с ним сделали? — спросила Йаванна, и голос её сорвался. — Неужели в Средиземье нашлась тюрьма крепче наших оков? — Скормили паучихе! — ответил Улмо, и в его рокочущем голосе смешались ледяной ужас и невольный восторг. — Они просто вытряхнули Мелькора из короба прямо в пасть Унголианте. Нашего брата, вечного Айнура, чье пение когда-то творило миры, превратили в простую снедь для насекомого! — Скормили? — прошептала Ниэнна, содрогаясь от рыданий. — Нашего брата — паучихе? Пусть он осквернил мир, но он наш брат! Это попрание самой жизни, превращение высшего духа в кусок мяса для твари Пустоты! Как могла рука эльфа совершить такое? — Грандиозное и пугающее в своей простоте решение, — добавил Улмо, глядя на бурлящие воды. — Они сочли это самым надежным способом избавления от угрозы. Больше никакой надежды на раскаяние, только чавканье во тьме. — Но самое немыслимое я видела на равнине Ард-гален, — снова заговорила Варда. — Когда Унголианте, насытившись Мелькором, приползла доесть свет Сильмариллов, Феанаро сражался плечом к плечу с теми, под чьими бичами чуть не пал в предыдущем бою. Балроги выжигали тьму, своим яростным пламенем, а эльфы разили мечами, под прикрытием их огня. Они гоняли великую тень, словно назойливое насекомое! — Кто мог додуматься до такого? — снова изрек Манвэ, обращаясь к Аулэ. — Кто вложил в их головы мысль создать этот холод, заключить этот немыслимый союз и, отринув всякий суд, скормить нашего брата насекомому? Кто объединил их в один боевой отряд? — Майрон, — сказал Аулэ, качая горой своих плеч. — Это Майрон, мой лучший ученик, великий выдумщик, за чьим гением я не доглядел. Он понял, что Феанаро — тоже огонь, только светлый, и просто совместил два источника в одну рабочую схему. Майрон явился в круг судеб на Маханаксаре сразу после того, как в воздухе замерли последние слова Аулэ о его неисправимом гении. Он вступил на священные камни не как воитель, а как смиренный мастер в простых одеждах кузнеца, какими его помнили еще до ухода в тени Ангбанда. Склонив голову в глубоком поклоне, Майрон пал на одно колено перед троном Манвэ, нижайше прося прощения за свои прегрешения и за годы, проведенные в служении хаосу. Его голос звучал чисто и кротко, когда он говорил о раскаянии и о том, что разум его наконец освободился от морока прежнего господина. В качестве знака искупления Майрон просил Валар принять его скромный дар, скованный в кузницах Севера совместно им и тем великим мастером, что не посмел явиться в круг судеб лично, опасаясь праведного гнева Стихий. Он поставил перед владыками Амана ларец из белого золота, чья поверхность была гладкой и холодной, как лед Хэлкараксэ. Когда Майрон медленно откинул крышку, зал совета залило ровным, пульсирующим светом, в котором было лишь торжество совершенной формы и запертого внутри сияния. На черном бархате, украшенные камнями, что светились подобно Сильмариллам, но были куда меньше и тоньше в своей огранке, покоились тонкие изящные Кольца.