Серый сектор

      Вечер опустился на город раньше времени не темно-синими сумерками, привычными для ноября, а тяжелой и мокрой серостью – дождь стоял стеной с самого утра, и к семи часам вечера небо окончательно утратило способность пропускать свет. Улицы превратились в череду расплывшихся ярких пятен от фонарей и грязных зеркал на асфальте.          В архитектурном бюро на пятом этаже старого здания горело только одно окно – в кабинете Ким Сону. Он сидел за кульманом, склонившись над листом ватмана с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит судьба всего мира. На самом деле от этого зависели его репутация и дедлайн, который он провалил вчера, и позавчера тоже.          - Сону, - в дверях показался охранник в форменной куртке, держа в руках пачку чипсов. – Мне нужно закрывать, уже восемь.          - Да-да, сейчас, - Ким даже не поднял головы, продолжая выверять линию карниза. Ластик ходил по бумаге короткими, нервными движениями – слишком короткими для того, чтобы что-то действительно исправить, но достаточно частыми, чтобы выдать состояние своего хозяина. Он переделал этот узел уже четыре раза. Заказчик просил «больше воздуха», но что значит «воздух» в фасаде бизнес-центра? Это чувство, ощущение, которое не заложишь в смету и не вычислишь формулой.          - Я не могу больше ждать, - голос охранника стал тверже. – В здании никого не должно быть.          - Иду, иду.          Сону набросал последний штрих (скорее ритуальный, чем осмысленный) и начал собираться. Планшет с эскизами, папка с чертежами, ноутбук, ежедневник, три черных фломастера-линера, которые вечно терялись, термокружка с остатками остывшего кофе. Все это отправилось в сумку, которая и без того была набита до отказа.          За окном хлестануло особенно сильно. Сону глянул на стекло, по которому ручьями стекала вода, и только сейчас вспомнил – зонт. Зонт остался дома, прислоненный к стенке в прихожей, потому что утром он выскочил за дверь, уже опаздывая на встречу, и единственное, что успел схватить – это термос и надежда, что день сложится лучше.          Но день лучше не сложился. Он открыл приложение такси, и цена ударила по глазам: почти в два с половиной раза выше обычного. «Из-за плохих погодных условий и высокого спроса» - услужливо пояснил сервис, как будто это делало ситуацию легче. Ким закусил губу. Он только что заплатил за квартиру, и на счету гуляли тревожные цифры.          Нет. Такси – это роскошь. Он переключился на расписание автобусов. Ближайший через двадцать восемь минут, следующий – через пятьдесят восемь, остановка в трех минутах ходьбы.          - Вы идете? – охранник уже стоял с ключами в руках, явно не собираясь больше ждать.          - Да, простите.          Сону вышел в коридор. Свет погас за его спиной, и последние несколько метров до выхода он прошел в полутьме, освещаемой только аварийными лампами. Тяжелая дверь поддалась с усилием, и в лицо ударил ветер, пропитанный дождем до состояния жидкого холода.          Первая секунда на улице всегда обманчива. Кажется, что дождь не такой уж и сильный, что можно добежать, что пальто спасет. Но уже на втором шаге Сону понял, что ошибся. Вода находила каждую щель: затекала за воротник, проникала на плечи, стекала по спине. Его бежевое пальто – то самое, которое он любил за послушность ткани и цвет, напоминающий чистый песок на пляже, - потемнело и прилипло к телу. Белые волосы, обычно легкие и непослушные, мгновенно намокли и тяжелыми прядями упали на лоб и щеки.          - Блять, - выругался он, втягивая голову в плечи.          Но главное – это сумка. В сумке лежали чертежи, документы, эскизы, которые он вымучивал три дня, на которые заказчик так и не дал обратную связь, которые нельзя было потерять. Сону прижал сумку к груди, согнулся над ней, пытаясь создать хоть какой-то козырек из собственного тела, и зашагал вперед.          Лужи встречали на каждом шагу. Его красивые кожаные ботинки, совершенно не предназначенные для таких погодных условий, хлюпали уже после третьего шага. Вода заливалась внутрь, и холод полз вверх по щиколоткам. Фонарные отражения дрожали в потоках воды, и мир вокруг казался расплывчатым, словно акварельный рисунок, который сверху залили водой.          Сону почти бежал, но его бег был неуклюжим - он толком не видел дороги из-за мокрых волос, закрывавших глаза, и полагался на память: прямо, потом налево, потом еще двадцать метров до остановки.          Дождь, словно издеваясь, усилился. Где-то неподалеку проехала машина, обдав его дополнительной волной из придорожной канавы. Сону даже не выругался – сил не оставалось. Только сжал зубы и продолжил идти, понурый, промокший до нитки, с прилипшими к бледному лицу белыми волосами и превратившимся в тряпку бежевым пальто.          Остановка маячила впереди – стеклянный куб с рекламой сотового оператора. Внутри, наверное, было сыро, но все же суше, чем здесь, и Сону прибавил шагу.          Но автобус так и не пришел. Ким простоял еще пятнадцать минут. Пятнадцать минут под пластиковым козырьком, который защищал ровно настолько, чтобы создавать иллюзию безопасности – плечи все еще поливало, косой дождь хлестал сбоку под порывами ветра, и ноги в промокших ботинках окончательно онемели. Он смотрел на дорогу, превратившуюся в бурную реку, на часы на руке, на расписание, которое врало с каждой прошедшей минутой все наглее.          Через десять минут он начал дрожать мелкой, противной дрожью, которая поднималась от позвоночника и расходилась в стороны по лопаткам. Через двенадцать минут он достал телефон, чтобы проверить, может отменили? Но связь в такую погоду барахлила, и приложение с расписанием просто не загрузилось.          На пятнадцатой минуте он понял, что автобуса не будет. Не сегодня и, видимо, не для него. Он зажмурился и выдохнул облако пара в сырой воздух.          - Ну конечно, - прошептал он в пустоту, и прозвучало это так хрипло и жалко, что он сам себя за это возненавидел.          И тогда, словно кто-то щелкнул выключателем в его замерзшем мозгу, всплыла теплая и опасная, запретная мысль по имени Сонхун.          Сонхун живет в десяти минутах отсюда. Вон за теми домами, потом через сквер, потом через двор. Сонхун, у которого есть горячая вода и сухая одежда и, черт возьми, центральное отопление, о котором Сону сейчас мечтал с той же страстью, с которой в другой жизни мечтал бы о взаимной любви.          Рука сама скользнула в карман, и пальцы нащупали металл – ключ. Тот самый, который Сонхун сунул ему в ладонь почти год назад, равнодушно бросив: «Держи, мало ли что». Сону тогда посмеялся, спросил: «Ты мне ключ от своей квартиры даешь? Мы что, женаты?» А Сонхун только плечом пожал – спокойно, как всегда, - и сказал: «Запасной не помешает».          С тех пор Сону ни разу им не воспользовался. Ключ с брелком-пингвином висел на связке, грел карман, напоминал о себе каждый раз, когда Сону перебирал связку в поисках ключа от собственной двери. И каждый раз он думал: «А что, если?» - и каждый раз отгонял эту мысль.          Сейчас он сжал ключ в замерзших пальцах и почувствовал, как тот нагревается от тепла его ладони, последнего тепла, которое в нем осталось.          Но тут же внутри все сжалось, и воспоминание ударило под дых.       Последний раз они виделись месяц назад. Сону зашёл к Сонхуну после работы без предупреждения с бутылкой вина и историей о том, как заказчик назвал его проект "чересчур амбициозным". Он тогда был взвинчен, говорил громко, много жестикулировал, расплескал вино на идеально чистый ковер Сонхуна. А Сонхун сидел напротив с непроницаемым лицом и молчал, очень долго молчал. А потом сказал спокойно, размеренно, так, что каждое слово упало на пол, как тяжёлая гиря:       - Ты всегда так. Приходишь, когда тебе плохо, и ждёшь, что я все починю. Но я не могу починить то, что ты сам ломаешь.       Сону тогда сильно вспылил. Сказал что-то колкое про холодность, равнодушие, про каменное лицо, про то, что Сонхун вообще ничего не чувствует. Хлопнул дверью, ушел в ночь домой, даже не допив вино.       Они не переписывались этот месяц. Четыре долгие, пустые недели, в течение которых Сону успел пожалеть о каждом сказанном слове, но не нашел в себе сил написать первым. "А что, если не впустит?" - подумал Сону сейчас, стоя под дождем . "Если откроет, посмотрит на меня, мокрого и жалкого, и скажет то же самое? Ты всегда приходишь, когда тебе плохо".       Дождь усилился. Ветер бросил в лицо новую порцию воды. Сумка с чертежами предательски промокла с одного бока - он заметил темное пятно на ткани и тихо застонал от отчаяния. Выбор был простым. Унизительным, страшным, но простым. Либо он стоит здесь, полыхает от холода, ждёт автобус, которого может и не будет, и добивает свои чертежи окончательно. Либо идёт к Сонхуну, рискуя быть униженным, выслушать правду в глаза, но согреться и высушиться.       Сону выдохнул, поправил сползающую лямку сумки, сильнее прижал ее к груди и сделал шаг в сторону от остановки.       - Будь что будет, - сказал он себе и побежал.       Бежать в промокшей одежде оказалось тяжело. Пальто будто налилось свинцом, ботинки хлюпали и скользили, волосы лезли в глаза, но Сону не останавливался. Он пересёк дорогу, нырнул в арку, проскочил сквер, где ветер кусал особенно сильно. Сумка тяжело била по рёбрам, но он сжимал ее так, словно от этого зависит дойдет он или нет.       Дома Сонхуна он достиг за семь минут. Мокрый, запыхавшийся, с красными от холода щеками и горящими глазами он остановился перед дверью подъезда и набрал код - спасибо, память сохранила его на подкорке ещё с тех времён, когда они гуляли по этому району. Дверь щёлкнула и поддалась.       В подъезде было тепло. Сначала Ким не почувствовал - онемевшие лицо и руки перестали реагировать на перепад температур. Но когда он шагнул внутрь и за ним с лязгом закрылась дверь, отрезая шум дождя, он понял, как сильно замерз и как сильно хочет домой. И это самое «домой» не его пустая квартира с холодными батареями, а дверь с номером сорок семь несколькими этажами выше.       Лифт вызывать он не стал и побежал по лестнице, перепрыгивая через одну ступеньку. Сердце громко стучало в груди, и это явно было не от бега.       Лестничная клетка четвертого этажа встретила его приглушенным светом холодных ламп. Сону прошел подъездный коридор до конца, остановился перед знакомой дверью. Темно-серая, с матовой ручкой, которую, как Сонхун сам говорил, он выбрал специально, чтобы на ней не оставались следы от пальцев.       Рука дрожала, когда он доставал ключ из кармана. Ключ никак не попадал в замочную скважину: пальцы не слушались, замок будто специально не поддавался, Сону закусил губу, зажмурился на секунду, заставляя себя успокоиться.       «Я просто друг, который пришел согреться. Просто друг и ничего больше».       Ключ вошел, повернулся и замок громко щелкнул в тишине подъезда. Сону потянул дверь на себя, перешагнул порог и оказался в прихожей. Пахло здесь так же, как и всегда: кофе и чем-то неуловимо свежим, чистым, сухим и стерильным. Свет горел в коридоре, из кухни доносилось тихое жужжание – холодильник или вентиляция. Ни музыки, ни голоса, ни единого признака жизни.       Но обувь Сонхуна стояла у порога аккуратно и ровно, носки туфель были направлены в сторону комнаты. Значит, он дома.       Сону закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз прямо на коврик на полу прихожей. Сумка упала рядом, пальто распахнулось, с волос закапало на лицо, а идеально чистый коврик пропитался дождевой водой. Он сидел там мокрый, дрожащий, жалкий, в прихожей человека, с которым они не разговаривали месяц, и смотрел на дверной проем в коридоре, откуда через секунду должен был выйти Сонхун.       Тишина длилась вечность.       А потом послышались шаги, спокойные и неторопливые. Шаги человека, который не удивлен, не испуган, потому что, наверное, услышал, как ключ поворачивается в замке, и сразу понял, кто это мог быть.       Сонхун появился из коридора плавно, словно вышел из другого измерения. В руке у него была чашка с кофе, и тонкий пар поднимался над кружкой. Сону почудилось на мгновение, что сам Сонхун и есть этот горьковатый, но надежный и знакомый запах.       Он выглядел иначе, чем у себя на работе. Без привычного офисного костюма, без выглаженной рубашки и дорогих часов. На нем были очки в черной оправе – Сону всегда считал, что они делают его взгляд еще более пронзительным, еще более сканирующим. Серая спортивная футболка открывала плечи и руки, и Ким невольно задержал взгляд на бицепсах с четкими линиями мышц, которые он так любил трогать при встречах, делая вид, что это просто дружеское «ой, качалка тебе явно пошла на пользу, ты вообще вылезаешь из спортзала?»       Сейчас, сидя на полу прихожей мокрым насквозь, Сону чувствовал себя маленьким капризным ребенком.       Их взгляды встретились, но никто не заговорил. Секунды тянулись, склеенные в одну долгую, напряженную паузу. Сонхун смотрел сверху вниз спокойно, изучающе, как смотрят на строчку кода, которая выдала ошибку, но ошибку понятную, уже знакомую. Сону не выдержал бы этого взгляда, если бы не был слишком замерзшим и слишком уставшим, чтобы отводить глаза. Они играли в гляделки, как в университете. Как тогда, когда между ними все только начиналось и еще не успело испортиться.       Сонхун сделал медленный глоток кофе, поставил чашку на узкую полку в прихожей, туда, где обычно лежали ключи, и сделал шаг вперед. Теперь он стоял прямо над Сону. Близко настолько, что Ким видел каждый отблеск на стекле его очков. Чтобы так смотреть, приходилось задирать голову, и от этого шея заныла, а чувство собственной ничтожности усилилось.       - Зачем ты пришел? – голос Сонхуна был спокойным, без издевки, без злости, это просто вопрос, требующий честного ответа.       Сону открыл было рот, чтобы сказать что-то острое, защитное и колкое, но вместо этого выдохнул:       - Автобус не приехал.       Прозвучало глупо, будто он ребенок, который потерялся в магазине и теперь смирно ждет, что родители придут и заберут его домой. Сонхун усмехнулся, посмотрел на него еще секунду, а потом протянул руку. Ладонь была раскрыта и расслаблена – жест, не терпящий возражений, но не грубый, скорее деликатное приглашение.       Сону не думал, не позволил себе думать. Он просто положил свою руку в ладонь Сонхуна – теплую, сухую, сильную. Пальцы сомкнулись вокруг его замерзших, синих от холода пальцев, и Сону почувствовал, как тепло растекается по костяшкам, по суставам, по каждой продрогшей клетке, будто это одно прикосновение уже высушило его и согрело.       Сонхун потянул его вверх. Ким поднялся на ноги, покачнулся, потому что кровь отлила от головы слишком резко, и на секунду ухватился свободной рукой за плечо Пака, чтобы не упасть.       - Ты весь мокрый, - констатировал Сонхун, будто это не было очевидно.       - Да, - согласился Сону, и в его голосе прозвучала такая усталая покорность, что Сонхун даже не ожидал.       А потом просто помог ему раздеться. Сначала пальто. Сону принялся было рассказывать обо всем подряд: о дожде, об охраннике, об автобусе, о такси, о том, как бежал через сквер и чуть не поскользнулся на мокрой плитке. Слова лились из него торопливо, немного сбивчиво, без каких-либо пауз, он перескакивал с одной мысли на другую. Сонхун молча слушал, чуть подтолкнул его, чтобы тот повернулся и стянул с его плеч тяжелую, насквозь промокшую ткань. Пальто издало шумный звук, падая на пол, и Сону вздрогнул от того, как легко стало без этой мокрой тяжести. Глаза, спрятанные за стеклом очков, тут же скользнули вниз по насквозь промокшей белой рубашке и без того всегда выделявшей стройную талию, а теперь и вовсе обтянувшейся вокруг нее почти прозрачной тканью.       Ким ожидал, что Сонхун сейчас уйдет, принесет полотенце, скажет идти в душ, оставит его разбираться самостоятельно. Но вдруг вместо этого Сонхун прямо перед ним опустился на колени на идеально чистый ламинат своей идеально чистой прихожей.       Сону замер, не договорив фразу про лужу у светофора.       Сонхун спокойно и методично, как делал все в своей жизни, принялся расстегивать его ботинки. Пальцы быстро и уверенно справились с ползунком молнии за несколько секунд, потянув его вниз.       - Подними ногу, - голос прозвучал глухо, потому что Пак склонился вниз, не глядя в лицо Сону.       Его руки легли на голенище левого ботинка – кожаного, лакированного, черного, такого красивого утром и такого жалкого сейчас, с разводами от дождевой воды и крошечными каплями в заломах. Он потянул за пятку, вытаскивая сначала один ботинок, потом второй. Сону приходилось поднимать ногу над полом, чтобы помочь, но в моменте он потерял равновесие и оперся рукой прямо на голову Сонхуна. Холодные тонкие пальцы сами зарылись в пушистые, сухие и мягкие черные волосы, уложенные в прическу с самого утра. Пак не сказал ничего на это. Он увидел носки, промокшие насквозь, и легко стянул их один за другим, даже не спрашивая, после чего отбросил в сторону, где лежало пальто.       Сону стоял босиком на теплом полу, в мокрых брюках и рубашке, прилипшей к телу, и смотрел на человека, который сидел перед ним на коленях. И, к его счастью, не видел в этом ничего романтического.       Потому что это был Сонхун, он всегда так делал: ничего не говорил, но брал и помогал. Потому что в их отношениях не оставалось места громким жестам, были только тихие и будничные: ключ от квартиры, вторая чашка кофе просто так, чужие пальцы, расстегивающие промокшую молнию.       Сонхун сначала поднял голову, потом встал. Их глаза снова встретились, теперь почти на одном уровне.       - Рассказывай дальше, - сказал он.       И Сону, как ни в чем не бывало, продолжил: про сумку, про то, как боялся, что бумаги размокнут. Ким потянулся к полке, где Сонхун несколько минут назад оставил чашку с кофе. Пальцы, все еще холодные, но уже не такие онемевшие, обхватили теплую керамику, и он с наслаждением дохнул горьковатый аромат, прежде чем сделать первый глоток. Кофе оказался крепким, обжигающим – таким, какой Сонхун всегда делал для себя. Сону поморщился от горечи, но не поставил чашку обратно.       Вместо этого он поднял с пола связку ключей и небрежным, привычным движением положил ее на то место, где только что стоял кофе.       - Это мои ключи, - пояснил он, хотя Сонхун не спрашивал. – Не перепутай.       Сонхун стоял перед ним слишком близко, преграждая путь в коридор. Не специально, наверное. А может, и специально, по его лицу нельзя было понять наверняка. Сону ловко обогнул его: полшага вправо, ловкий поворот корпусом, кружка с кофе вынесена вперед – он просочился в узкий просвет между плечом Пака и стеной.       - Я весь мокрый, - бросил он через плечо, делая еще один глоток. – И я хочу есть.       Он не спросил, можно ли, да и не собирался. Он просто пошел. Включил свет на кухне коротким движением пальца по выключателю, точно зная, где он находится. Чашка в руке, босые ноги на гладком полу, мокрая рубашка, прилипшая к лопаткам – он двигался по квартире Сонхуна так, будто он здесь давно живет.       Кухня встретила его стерильной чистотой. Гранитная столешница, на которой не было ни единой крошки, плита, вымытая до блеска, чайник, стоявший ровно на своей подставке, ручкой вправо. И большой серебристый холодильник, который Сону открыл без колебаний.       Внутри его взору предстала картина, от которой у любого нормального человека свело бы скулы. Контейнеры, десяток маленьких прямоугольных контейнеров из стекла, выстроенные в ряды. На каждом стикер, где выведено: «Куриная грудка, 200 г, 240 ккал, 46 г белка», «Рис бурый, 150 г, 187 ккал, 4 г белка», «Брокколи на пару, 100 г, 35 ккал, 2 г белка».       Сону скривился так, будто увидел нечто неприличное. Ну конечно, конечно, у него все посчитано, каждый укус, каждый грамм, каждая калория. У него жизнь – это система.       - Это не еда, - сказал Ким вслух, обращаясь к холодильнику. – Это топливо, ты не человек, ты – машина.       За его спиной было тихо, Сонхун ничего не ответил, просто следил за ним глазами. Сону громко захлопнул дверцу холодильника и потянул за ручку дверцу морозилки. Та поддалась с усилием, выпуская облако холодного воздуха, ударившего Сону прямо в грудь, прямо в мокрую ткань рубашку, прилипшую к телу, и Ким невольно вздрогнул.       Но в этот самый момент он увидел коробку. Красная, с желтой надписью, чуть покрытая инеем по краям. Та самая пицца – дешевая, нездоровая, полная консервантов и углеводов, которую Сону обожал в университете и которую Сонхун всегда называл «пищевым мусором». «В этой штуке моя суточная норма жиров в одном куске», - ворчал он тогда, но все равно брал кусок, когда Сону предлагал.       И эта самая пицца лежала в морозилке у Сонхуна. Не очень далеко от контейнеров с идеальными брокколи и куриной грудкой. Сону обернулся. Сонхун стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, очки в черной оправе отражали в себе блики кухонных ламп. В этой его позе, в переносе веса тела на одну ногу, в слегка склоненной к плечу голову было что-то расслабленное, домашнее. Он спокойно, выжидающе наблюдал за Сону, словно паук наблюдает за бабочкой, случайно оказавшейся в его безупречной паутине.       Сону снова сделал глоток кофе и полез в морозилку, вытаскивая коробку с пиццей. Холод пробивался даже сквозь картон, и Сону пришлось переложить кружку в другую руку, чтобы более согретой ладонью удержать свою добычу.       - Кто ее купил? – спросил он, не глядя на Сонхуна и рассматривая коробку так, будто на ней это будет написано. Голос его хоть и звучал небрежно, но внутри все стянулось в тревожный узелок. – У тебя будут гости?       Вопрос повис в воздухе. Сонхун не ответил сразу, но приподнял бровь – едва заметное движение, которое Сону научился читать годы назад. Это был его личный способ усмехнуться.       - Ты знаешь ответ, - сказал он наконец.       Сону поднял взгляд от коробки и встретился глазами с Паком.       - Значит, она для меня, - сказал он. Не спросил, не уточнил, а уверенно констатировал.       В тишине, которая последовала за этими словами, что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее, расстояние между ними меньше, а пицца в руках Сону тяжелее, чем полагается обычной замороженной пицце из супермаркета. Сонхун снова молчал – не подтверждал, но и не отрицал. Просто смотрел на Сону непроницаемым взглядом, за которым – Сону был в этом уверен – скрывалось что-то, что тот никогда не скажет ему вслух.       - Я разогрею, - сказал Сонхун, делая шаг вперед. – Ты можешь сходить в душ.       Его голос имел такой будничный тон, словно они делали так каждый день: он разогревал пиццу, а Сону шел в душ, и ничего особенного в этом не было. Но расстояние между ними сократилось до каких-то тридцати сантиметров, что оказалось достаточно близким для того, чтобы Сону снова почувствовал тепло, исходящее от тела Сонхуна.       Сонхун потянулся мимо него к духовке, и его широкая ладонь скользнула по пояснице Кима. Осторожно, медленно и мягко, так, что можно было принять это за случайность, если бы не одно «но».       Сону замер на несколько секунд, потому что от этого прикосновения вдруг ожило все то, что он так старательно закапывал в себе последние полгода. Воспоминания хлынули горячим и безжалостным потоком.       Тогда тоже был поздний вечер. Сону пришел к Сонхуну с двумя пачками карамельного попкорна – своей любимой слабостью, которую Сонхун обычно называл «диабетом в чистом виде», но в тот вечер почему-то не отказался. Они сидели на диване, плечом к плечу, Сону даже бесцеремонно закинул ногу на бедро Пака. Но в какой-то момент Сону перестал следить за сюжетом, потому что все его чувства были направлены на человека рядом.       Сонхун пах так же, как и всегда. Чистота и кофе. И еще что-то цветочное, свежее, может, это парфюм, может, кондиционер для белья.       Сону уже не помнил, кто сделал первый шаг. Помнил только, как вдруг оказался зажат между спинкой дивана и тяжелым, горячим телом Сонхуна. Как попкорн рассыпался по полу, как руки Сонхуна, такие сильные и уверенные в своих движениях, сжали его запястья и зафиксировали над головой, не позволяя вырваться.       - Тише, - сказал ему тогда Пак, и это слово ощущалось как приказ, как требование.       И Сону послушался. Это было странно – подчиняться, когда внутри все кипело и требовало движения, звука, срочной разрядки. Но Сонхун держал его крепко, и каждое движение его бедер отзывалось в теле Кима глухим и тягучим удовольствием.       Он был грубее, чем ожидал Сону, сильнее, настойчивее. Пальцы впивались в бедра достаточно сильно, чтобы наутро остались синяки, и Сону ловил себя на мысли, что ему это нравится. Что эти следы говорят за Сонхуна то, что он никогда не произнесет вслух.       Особенно ему запомнился момент, когда Сонхун резко перевернул его на живот, без предупреждения, одной рукой надавливая между лопаток, прижимая грудь к дивану, а второй помогая себе войти сзади. Сону тогда вскрикнул от неожиданности, от остроты ощущений, от боли, от того, как хорошо это чувствовалось, несмотря на отсутствие нежности и ласки, которых он так ждал.       - Ты можешь быть громче, - прошептал Сонхун ему на ухо, и его дыхание обожгло тонкую кожу.       Пак прикусил его плечо сильно, но не до крови, до того момента, что Сону выгнулся дугой и от боли, и от того, что кончил, даже не успев предупредить. И Сонхун кончил следом, все еще сжимая его в своих руках так, что невозможно было вздохнуть. Этот глухой, хриплый и низкий стон, который тогда пришелся в самое ухо Сону, он запомнил на всю жизнь, зная, что готов ради этого терпеть всю его грубость.       Потом они лежали в темноте, липкие и потные. Сонхун нежно гладил его по голове, и Сону подумал тогда, насколько хорошо ему было в этих сильных, требовательных руках, что заставляли его чувствовать себя живым.       Воспоминание ушло так же внезапно, как и нахлынуло. Сону понял, что стоит посреди кухни, сжимая в руках коробку с пиццей, а щеки его горят. Он поднял руку, чтобы коснуться лица, и пальцы ощутили непривычное тепло – румянец.       Внутри тоже горело. Не жар, а скорее таяние. Будто заледеневшее за этот долгий, мокрый, холодный вечер тело вдруг начало оттаивать изнутри, и первое, что проснулось – это воспоминание о том, как хорошо и естественно ему было тогда.       Ким бросил быстрый взгляд на Сонхуна: он стоял у духовки, настраивая температуру, и, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид, с Сонхуном никогда нельзя было знать наверняка.       - Я в душ, - выпалил Сону, не глядя на него, и ретировался из кухни так быстро, как только позволяли босые ноги на скользком полу.       Он не спросил, во что переодеться, не спросил, где полотенце. Не просил ничего, потому что если бы он задержался в этой кухне еще на секунду, то точно сделал бы что-то, о чем потом пожалел бы. Например, прижался бы к Сонхуну всем телом, поцеловал его. Или разрыдался от того, насколько сильно он скучал по этому.       Ванная нашлась сама, он уже знал эту дверь в конце коридора. Сону влетел внутрь, щелкнул замком на всякий случай, чтобы никто не вошел, чтобы никто не увидел его таким, и только тогда позволил себе выдохнуть.       Он поднял глаза в зеркало и замер. Из отражения на него смотрел другой человек. Мокрые белые волосы растрепаны и свисают мокрыми сосульками на лоб и щеки. Тонкая белая рубашка прилипла к телу так плотно, что казалась второй кожей. Сквозь влажную ткань просвечивало все: очертания грудных мышц, впалый живот, ребра, которые слишком легко угадывались под бледной кожей. И замерзшие, твердые, отчетливо проступающие сквозь ткань соски. Они выделялись двумя темными точками, и Сону вдруг осознал с ужасающей ясностью: Сонхун видел его таким.       Все это время в прихожей, на кухне, когда протягивал руку, чтобы включить духовку, Сонхун видел его насквозь буквально, сквозь эту мокрую рубашку, которая не скрывала ничего.       Щеки горели уже не от смущения, а от стыда. Он быстро стянул с себя рубашку, ткань отлипла от кожи оставив влажный след, после чего он бросил ее на пол. Брюки, трусы – все полетело в ту же кучу на кафельный пол.       Он влез в душевую кабинку, с силой повернул вентиль горячей воды, и та ударила по его замерзшему телу сначала обжигающе больно, а потом тепло растеклось по плечам, по груди, по животу, и Сону прислонился лбом к прохладной плитке. Вода лилась по спине, но Ким все равно мелко задрожал. Теперь уже не от холода, а от того, что творилось в его голове.       Воспоминания не спрашивали у него, когда лучше всего напомнить о себе. Они просто приходили, и следующее из них ударило его настолько сильно, что у Сону перехватило дыхание.       Это был другой раз. Не первый, но, наверное, один из самых запоминающихся.       Они поссорились за день до этого из-за какой-то ерунды, Сону уже не помнил точно причину. Помнил только, что пришел к Сонхуну злой, взвинченный, готовый к новой ссоре. Но Сонхун даже не дал ему открыть рта – прижал его к стене в прихожей, заломил руки за спину и прошипел в ухо: «Ты пришел скандалить? Пришел, значит получишь».       Сону попытался дать отпор, правда попытался. Он уперся локтями в грудь Сонхуна, попробовал вывернуться, оттолкнуть, но Сонхун был для него как скала – твердая, неподвижная и тяжелая. Каждая мышца его тела словно была готова и не собиралась уступать. Сону с ужасом и восхищением ощутил эту разницу в силе и понял, что не может сделать ровным счетом ничего.       - Все? – спросил Сонхун, когда Сону выдохся и обмяк в его руках. – Наигрался?       Сону не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил случиться тому, чему суждено было случиться. Сонхун снова был груб, даже грубее, чем в первый раз. Он не хотел ждать, пока Сону будет готов, и просто взял его прямо там, у стены, приподняв за бедра и входя резко, одним движением на всю длину. Сону громко и отчаянно вскрикнул не в силах сдерживаться. Но это не был крик боли, скорее облегчение и освобождение. Крик от того, насколько правильно это ощущалось, несмотря на внешнюю жесткость.       Он не сопротивлялся больше, не пытался. Он просто принимал каждое движение, каждый толчок, который сотрясал его тело. И стонал громко, на всю квартиру, не стесняясь, не зажимая рот ладонью. Пусть соседи слышат, пусть слышит весь дом.       Сонхун тяжело дышал ему в затылок, его пальцы впивались в бедра так, что утром Сону не мог сидеть – каждое прикосновение к синякам отзывалось тупой, но сладкой болью, и Сону улыбался от мысли, что ему это нравится, что он хочет еще.       Когда все закончилось, они сползли на пол, в кучу одежды, которую Сонхун снимал с них обоих. Сону лежал лицом вниз, чувствуя, как чужое семя вытекает из него, как дрожат ноги и как кружится голова. И глупо улыбался в пол.       - Ты такой… - начал он, но Сонхун перебил его поцелуем в самое ухо.       - Помолчи, - его голос на удивление был нежным и тихим, уже не было той интонации, как в самый разгар ссоры.       Воспоминание пульсировало в висках, отдавало внизу живота, в кончиках пальцев. Сону открыл глаза и обнаружил, что руки его уже ему не принадлежат. Они двигались сами, по привычке уже зная, что делать.       Одна ладонь легла на член – он уже приподнялся, налился теплом, но еще не затвердел окончательно. Сону медленно провел большим пальцем по головке и вздрогнул всем телом от того, как остро и одновременно сладко отозвалось все внутри. Так хорошо, так знакомо.       Он делал это не в первый раз, далеко не в первый. С тех пор как между ними случился тот первый раз, Сону мастурбировал на воспоминания о Сонхуне постоянно. В душе, в постели перед сном, однажды даже на работе, в туалетной кабинке, когда особенно накатывало. Но дальше члена дело никогда не заходило. Рука сжимала головку, несколько быстрых движений и оргазм, пустота, чувство стыда и облегчение.       Но сейчас что-то было иначе. Рука скользнула в сторону, нарочно касаясь пальцами боковой поверхности ягодицы, мягко поглаживая. Пальцы коснулись того места между ягодиц – влажного от воды, горячего, плотно сжатого.       Внутри все забурлило и задрожало. Не от холода – руки давно согрелись под горячей водой, все тело было теплым, расслабленным. Но там, куда он прикоснулся, было по-прежнему холодно, пусто и одиноко.       Он поставил ноги пошире, чуть согнул колени, наклонился вперед, прижавшись лбом к мокрой плитке. Задница сама собой отставилась назад – открытая, доступная, требующая. Средний палец скользнул внутрь медленно и неуверенно. Сону закусил губу, чтобы не закричать. Было непривычно, тесно, чужеродно. Больно, не сильно, но ощутимо, потому что он не знал, как это делать правильно. Не знал, как расслабиться, под каким углом лучше, не знал ничего, потому что всегда этим занимался Сонхун. И именно это воспоминание пришло ему на помощь.       Сонхун, его длинные, сильные пальцы. Как легко они входили, без труда, без сопротивления, потому что Сонхуну Сону доверял всегда. Как уверенно они двигались внутри, находя нужное место с первого раза, заставляя Сону выгибаться и терять голос. Как умело растягивали, готовя к большему, и как приятно это было. Ему никогда не было больно, когда это делал Сонхун, даже несмотря на возможную грубость с его стороны.       - Блять, - прошептал Сону, и его голос сорвался на стон.       Он попытался повторить движения Сонхуна. Медленно, осторожно палец вошел глубже, и Ким выдохнул. Он согнул его, поискал нужное место и нашел – тело выгнулось само, рот приоткрылся в беззвучном крике, и по позвоночнику прострелило такой острой волной удовольствия, что перед глазами поплыли круги.       - Да, -выдохнул он, сам не узнав свой голос. – Вот здесь.       Второй палец вошел тяжелее. Сону пришлось остановиться, перевести дыхание, расслабить челюсть, которую он стиснул так, что заныли десны. Но когда оба пальцы оказались внутри – мокрые, горячие, подвижные – он запрокинул голову и позволил себе стон в полный голос.       Вода заливала лицо, смешиваясь со слезами. Сону двигал пальцами в том ритме, который помнил по Сонхуну: глубоко, размеренно, иногда ускоряясь, иногда замирая на секунду, чтобы потом войти снова более резко.       Но, конечно, все это было не то. Не хватало тяжести чужого тела, горячего дыхание на шее, не хватало голоса, который шептал бы его имя.       - Хун, - прошептал Сону, уткнувшись снова лбом в плитку. – Сонхун, пожалуйста.       Он сам не знал, о чем просит. Чтобы тот вошел сюда и закончил начатое? Или чтобы оставил его одного?       Пальцы двигались быстрее, член пульсировал в такт, твердый до боли, требующий внимания и ласки. Сону чувствовал, как приближается разрядка – тягучая, почти болезненная в своей сладости и предвкушении.       И в тот момент, когда все внутри сжалось в тугую заряженную пружину, готовую вот-вот лопнуть, в дверь ванной постучали.       Три коротких удара.       - Сону – голос Сонхуна за дверью был спокойным, словно он ничего не слышал. – Пицца готова, не усни там.       Ким замер. Пальцы застыли внутри, сердце, кажется, остановилось.       - Я… сейчас, - выдавил он, надеясь, что голос не дрожит. – Через минуту.       Шаги за дверью быстро удалились. Сону шумно выдохнул, вытащил пальцы, посмотрел на них и вдруг засмеялся. Тихо, истерично, прижимая ладонь ко рту, чтобы Пак не услышал. Он ведь кончил бы через секунду. Еще одна секунда и он кончил бы, стоя на четвереньках в душе у Сонхуна, с собственными пальцами внутри, шепча его имя.       Вместо этого он выключил воду, отдышался, провел рукой по лицу и тихо прошептал:       - Соберись, Ким Сону.       Но тело не слушалось, оно все еще помнило, и оно все еще хотело. Он все еще тянулось к человеку, который ждал его за дверью с горячей пиццей и видом, будто ничего не случилось.       Ким обмотал полотенце вокруг бедер, посмотрел на себя в запотевшее зеркало – красное лицо, припухшие губы, безумные глаза – и понял, что этот вечер только начинается.          Сону открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель голову. Волосы еще мокрые, лицо раскрасневшееся после горячего душа, глаза блестят то ли от воды, то ли от того, что происходило с ним всего минуту назад. Он постарался взять себя в руки.       - Слушай, моя одежда… - начал он. – Можешь принести что-нибудь сухое, только положи на стул где-нибудь в коридоре, я сам заберу, не заходи.       Он хотел добавить что-то еще про то, чтобы Сонхун не подходил близко, даже не дышал в его сторону, не смотрел на него тем взглядом, от которого у Сону подкашиваются колени. Но не успел: Сонхун уже кивнул и исчез в глубине квартиры, а Сону прикрыл дверь, оставив щель в пару сантиметров, и прижался лбом к дверному косяку.       «Ничего не будет, - пытался успокоить он себя. – Он принесет одежду, положит где-то там, я оденусь, потом выйду, мы поедим пиццу, и я лягу спать на диване».       Он услышал шаги быстрее, чем ожидал. Сонхун вернулся уже через минуту – в руках у него была аккуратно сложенная стопка: боксеры, футболка, штаны. Все темное, простое, без рисунков, и, Сону заметил это сразу, было явно не его размера. Футболка будет слишком широкой в плечах, штаны длинные, боксеры неизвестно как сядут. Сонхун принес ему свою одежду, на размер, а то и на два больше той, что носил Сону.       - Держи, - сказал Сонхун, подходя к двери. И тут Ким понял, что предупредить все же стоило.       Он не сказал «не подходи» потому что язык прилип к небу. Сонхун потянул дверь – было ошибкой оставить ее открытой.       Сону стоял перед ним в одном полотенце – белом, мягком, обмотанном низко на бедрах настолько, что виднелась линия тазовых косточек. Влажная кожа блестела под светом ванной, капли воды еще не высохли на ключицах, на груди, на плечах. Волосы, еще мокрые, падали на лоб и щеки, делая его похожим на подростка – растерянного, сбитого с толку, но красивого до невозможности.       Сонхун никак не ожидал увидеть это. Судя по тому, как дернулась его рука, как расширились зрачки, как на секунду перестала подниматься грудная клетка, он готовился к чему угодно, но не к этому. Не к полуголому Сону, только что из душа, пахнущему его гелем для душа.       - Одежда, - выдавил Сонхун, протягивая стопку. Это слово прозвучало слишком странно, как у человека, который прилагает титанические усилия, чтобы не сорваться.       Ким взял одежду. Пальцы коснулись пальцев – случайно или нет, но от этого прикосновения по руке пробежал разряд. Он почувствовал, как напряглись мышцы живота, как полотенце вдруг стало единственной спасительной преградой между ним и надвигающейся катастрофой.       Их взгляды встретились. Сонхун смотрел на него. Не на лицо, смотрел на тело. Его глаза бегали по голой коже, выхватывая детали: капли воды, застрявшие в ложбинке ключицы; твердые соски, которые так и не согрелись под душем; линию талии, на которой ему так нравилось располагать руки; бедра – гладкие, мягкие, где он хорошо помнил синяки с отпечатками своих пальцев.       Он искал, выискивал место, куда можно припасть губами, где лучше будет смотреться поцелуй – на шее, где артерия? Где лучше оставить укус – на плече, чтобы Сону смог спрятать его под рубашкой? Или на груди, чтобы каждый раз, раздеваясь, он вспоминал, кто оставил этот след?       Сону читал этот взгляд как яркий рекламный баннер. Он знал этот голод, он сам чувствовал то же самое минуту назад, стоя под горячей водой и толкая в себя пальцы.       Сонхун сделал шаг, один маленький шаг через порог ванной, в ее влажный, теплый, пропитанный паром воздух. Его рука потянулась вперёд к талии, к краю полотенца на бедрах, к тому месту, где оно еле держалось.       Но Сону резко захлопнул дверь. Сильно, со стуком, разнесшимся по коридору. Щеколда щёлкнула, поворачиваясь - Сону закрылся изнутри, прижавшись спиной к прохладной двери. Он тяжело дышал: грудная клетка ходила ходуном, полотенце сползло ещё ниже, но ему было плевать. Он слышал, что Сонхун замер по ту сторону, не ушел, не сказал ни слова, просто стоял и, наверное, сжимал кулаки до хруста в суставах.       - Сону, - голос Пака прозвучал сзади глухо через деревянную дверь. В нем не было злости, но хорошо слышалось что-то сдавленное, горячее, едва контролируемое. – Открой.       - Нет, - выдохнул Сону, прижимая стопку одежды к груди. – Не открою.       Он знал, что если откроет, то все повторится. Сонхун войдет, прижмет его к стене или к раковине, или прямо к двери, и Сону не сможет ему сопротивляться, не захочет сопротивляться. Он уже чувствовал, как внутри все обмякает от одной мысли об этом, как тело предательски тянется навстречу, как член вновь наливается под полотенцем, хотя прошло всего несколько минут.       - Ты не можешь сидеть там вечно, - сказал Сонхун.       - Могу, - ответил Ким, хотя знал, что не может. Пицца стыла на кухне, одежда ждала, когда он ее наденет. А за дверью стоял человек, которого он хотел больше всего на свете, и для него это было самой большой проблемой.       Пак ушел не сразу. Несколько минут он еще стоял за дверью – Сону слышал, как он провел рукой по двери сверху вниз, а потом неторопливые шаги направились в сторону кухни.       На кухне Сонхун двигался на автомате: руки делали свое дело, пока мысли были заняты другим. Он открыл шкаф, достал два фужера из тонкого стекла и с длинными ножками. Эти фужеры Сону выбрал сам года два назад, когда они вместе ходили по магазинам. «Вино нужно пить из правильной посуды», - заявил он тогда, и Сонхун, который обычно пил редко, почему-то запомнил и купил именно такие. Теперь они стояли на кухне, ждали своего часа.       Вино нашлось в дверце холодильника – красное, полусладкое, то самое, которое предпочитал Сону. Сонхун откупорил бутылку, налил в оба бокала почти до половины, наблюдая, как темно-рубиновая жидкость растекается по стеклу. Потом принялся за пиццу – длинный нож вошел в тесто с хрустом, разделяя круг на восемь неровных треугольников. Сонхун не любил, когда пицца нарезана неровно, но сейчас ему было все равно.       Потому что перед глазами все еще стояла картинка, врезавшаяся в мозг, как фотография, которая отпечаталась на сетчатке. Сону в полотенце, мокрые волосы, капли воды на ключицах, стекающие вниз к груди, бледная кожа, влажно блестящая под тусклым светом. И этот растерянный, испуганный взгляд, в глубине которого ярко горело желание, которое Сонхун узнал безошибочно. Он дорисовывал в голове подробности: как бы выглядела его шея, если бы Сонхун оставил на ней след, как бы выгнулась его спина, когда Сонхун проведет по ней пальцами, каким звуком наполнилась бы эта ванная, если бы Сонхун все же зашел.       Он сделал глоток вина и понял, что не особо чувствует вкус. Тело настолько было взволнованно, что держать свои желание на привязи оказалось очень тяжело.       Через несколько минут, может, через пять, может, через десять, Сону появился в дверном проеме. Он был уже одет в одежду Сонхуна. Серая футболка свободно висела на плечах, немного сползая с одного и обнажая ключицу – ту самую, которую Сонхун рассматривал минуту назад в своем воображении. Штаны были подвернуты снизу, чтобы не волочиться по полу, и сидели на бедрах так низко, что каждое движение Сону грозило обнажить полоску живота. Боксеры угадывались под тканью только по легкой небрежности движений.       Взгляд Пака прошелся по телу Сону сверху вниз слишком внимательно, чтобы быть просто случайным. От мокрых волос, которые уже начали подсыхать, до босых ступней на холодном полу. Одежда большего размера делала свое дело: прятала фигуру, которую Сонхун знал почти наизусть. Каждый изгиб, каждую мышцу, каждую родинку. Теперь ему приходилось дорисовывать самому, где под этой свободной тканью скрывается талия, где начинаются бедра, как высоко поднимаются ребра, когда Сону делает вдох.       Ким стоял в дверях, робкий и неуверенный. Опустил глаза, потом поднял, и в этом движении было что-то одновременно вызывающее и беззащитное, как у жертвы, которая сама идет в лапы хищнику, как у мышки, которая сует нос в мышеловку, зная, чем это кончится, но не в силах удержаться. Он сделал шаг на кухню, потом еще один и сел за стол напротив Сонхуна, чуть подвинув стул в сторону, будто оставляя себе путь к отступлению.       - О, ты открыл вино, - сказал Сону, и голос его звучал чуть ниже обычного – то ли это после душа, то ли от напряжения во всем теле.       Он взял бокал, поднес к носу, вдохнул аромат, потом сделал глоток. Сладковатый, терпкий виноградный вкус чуть обжег язык, но тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь, и Ким довольно прикрыл глаза на секунду.       - Вино хорошее, действительно хорошее.       Сонхун не ответил. Он просто смотрел голодным, тяжелым взглядом, от которого у Сону бежали мурашки по позвоночнику.       Сону взял кусок пиццы, откусил. Тесто оказалось мягким, сыр тянулся длинной нитью, и он едва не простонал от удовольствия. Горячая, жирная, неправильная еда – то, что нужно после такого вечера. Он жевал, не глядя на Сонхуна, но чувствовал на себе этот взгляд кожей.       Пак медленно тянул вино из своего бокала. Не пил – смаковал, растягивая удовольствие, не отрывая глаз от Сону. Он смотрел, как двигается его челюсть, как кончик языка собирает крошку с губы, как адамово яблоко ходит вверх-вниз, когда он проглатывает очередной кусочек. Он смотрел, будто хищник, притаившийся в засаде.       Ким съел два куска, допил второй бокал вина, оставив на дне алую лужицу. И в тот момент, когда он потянулся за бутылкой, чтобы налить себе еще, его нога под столом столкнулась с ногой Сонхуна. Это было короткое прикосновение колена к колену, случайное, невесомое. Но вино и горячий душ сделали свое дело, расслабив мышцы, притупив осторожность, развязав все узелки, которые Сону так старательно затягивал последние полчаса. Казалось, что спичка чиркнула по боковой стороне коробки, высекая искру.       Сону поднял глаза. Сонхун уже смотрел на него взглядом без единого сомнения, взглядом, который говорил: «Ты знаешь, чем это кончится, и ты хочешь этого так же, как я». И Сону не стал сдерживаться. Он медленно поднялся из-за стола, обогнул его край плавно, лениво, словно кошка, которая уже давно решила, на чье колено запрыгнуть. Ким медленно остановился рядом с Сонхуном, положил руку на его плечо и одним ловким движением, перекинув ногу через его бедра, уселся сверху.       Футболка на короткий миг задралась, немного обнажая живот. Штаны натянулись на бедрах, а сам Сону оказался лицом к лицу с Сонхуном так близко, что видел каждую ресницу, каждую пору на коже, каждый блик на влажных от вина губах.       Сонхун не спешил, хотя и давалось ему это с трудом. Он смотрел на Сону снизу вверх с предвкушением и торжеством, которого не собирался скрывать. Он медленно, демонстративно облизал нижнюю губу кончиком языка, так неторопливо, что Сону проследил за этим движением глазами и почувствовал, как быстро кровь прилила к щекам.       - Ну наконец-то, - ухмылка тронула уголки губ Сонхуна.       Его широкие ладони, горячие даже через ткань, легли на ягодицы Сону, сжали их уверенно, притягивая ближе. Ким не сопротивлялся, позволил себя придвинуть, чувствуя, как бедра разъезжаются шире, как собственный вес опускается ниже, как между ног разрастается жар.       Он почувствовал это сразу, через ткань штанов – твердый, горячий, уже готовый. Член Сонхуна упирался ему во внутреннюю поверхность бедра, и даже сквозь несколько слоев одежды Сону ощущал его размер, его жар, его нетерпение. Ким замер, боясь пошевелиться, потому что любое движение отдавалось пульсацией там, где его тело встречалось с телом Сонхуна.       Он смотрели друг на друга: Сону сверху вниз, Сонхун снизу вверх. Расстояние между их лицами было не больше ладони. Сону чувствовал дыхание Сонхуна на своих губах – теплое, с винным привкусом. Видел, как расширены его зрачки, как напряжены скулы, как бьется жилка на шее.       - Ты же этого хотел? – спросил Сонхун, сжимая руки на ягодицах сильнее, впиваясь в мягкую ткань. – С момента, как пришел?       Сону не ответил, вместо этого он сам придвинулся ближе на сантиметр, на два, чувствуя, как член Сонхуна упираются в него все тверже, как собственные бедра начинаются мелко дрожать от напряжения.       - Не говори, - прошептал Сону. – Ничего не говори.       Он наклонил голову, сокращая расстояние между их губами до пяти миллиметров и замер в секунде от поцелуя, сам не зная, чего ждет. Разрешения? Знака? Или того, что Сонхун сам сделает первый шаг, как делал всегда?       Но Сонхун не двигался, смотрел на него горящими глазами и ждал. Их дыхание смешалось: вино, пицца, горячая вода из душа, запах чужой кожи – все это кружило голову посильнее алкоголя.       - Ну, - выдохнул Пак едва слышно, и его губы почти коснулись губ Сону, когда он говорил. – Чего же ты ждешь?       Сону медленно поднял руки: пальцы чуть дрожали от предвкушения. Он осторожно снял с Сонхуна очки, стараясь не задеть висок, не оцарапать оправой его скулу. Стекло блеснуло в свете кухни, и Сону на секунду задержал на них взгляд, потом аккуратно положил очки на стол, позади себя.       Без очков Сонхун для него выглядел иначе: моложе, уязвимее. Его глаза такие темные и всегда такие непроницаемые теперь казались ему совершенно открыты. Сону смотрел в них и видел то, чего раньше не замечал: усталость, одиночество, голод. Не такой голод, который сводит скулы и заставляет впиваться в тело Кима зубами, а другой – тихий и тоскливый голод по нему, по ним.       Сону положил ладонь на горячую щеку Сонхуна, на которой к вечеру уже начала пробиваться легкая щетина. Кожа под пальцами была теплой и мягкой, но эти два слова в его голове не особо сочетались с самим Сонхуном.       - В прошлый раз ты был очень груб со мной, - сказал он, нарочно делая голос обиженным. – Я хочу сделать все по-другому.       Пак дернулся инстинктивно, почти неуловимо. Он собирался отстраниться, возразить, сказать что-то вроде «мне и так нравится» или «тебе же такое нравится?». Сону видел, как напряглись его губы, как набрался воздух в легкие для ответа.       Но Сону не дал ему сказать ни слова. Он притянул Сонхуна к себе за щеку, за затылок, пальцами впившись в мягкие волосы на затылке, и накрыл его губы своими, не колеблясь ни секунды. Поцелуй вышел влажным, глубоким, таким, от которого перехватывает дух и темнеет в глазах. Язык скользнул внутрь, встречаясь с языком Сонхуна, и Сону почувствовал, как тот отвечает жадно, нетерпеливо, но на этот раз без своей обычно настойчивости.       Руки Сонхуна пришли в движение мгновенно. Они скользнули под футболку Сону: прохладные ладони на разгоряченную кожу после душа, и Сону невольно выгнулся от этого контраста. Пальцы гуляли по голой спине, исследуя позвонки, лопатки, поясницу – все, куда могли дотянуться. Сону чувствовал, как эта нетерпеливая ласка разжигает в нем огонь, как низ живота наливается тяжестью, как все внутри тянется навстречу.       В какой-то момент Сонхун потянул футболку вверх за нижний край, явно намереваясь стянуть ее через голову. Сону резко схватил ткань спереди и прижал к своему животу, не давая поднять выше.       - Я же сказал, - выдохнул он в губы Сонхуну, - по-другому.       Пак недовольно фыркнул. Губы надулись почти по-детски, и Сону прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Сонхун собирался снова поцеловать его (воспользоваться единственным разрешенным маневром) и потянулся вперед, но Сону уже сполз с его колен ловко, как кошка, поставил ноги на пол и, схватив Сонхуна за футболку, потянул за собой.       - Идем, - позвал он коротко.       Сонхун послушно поднялся. В его глазах горело нетерпение, смешанное с любопытством – он явно не понимал, что задумал Сону, но был готов следовать, пока что готов.       В спальне он все же попытался перехватить инициативу и уже собирался толкнуть Сону в сторону кровати, явно намереваясь повалить его на матрас и оказаться сверху. Но Сону был готов к такому выпаду и твердо уперся ладонью в плечо Сонхуна, направляя, заставляя того изменить траекторию. Сонхун упал на спину, матрас пружинисто качнулся, принимая его вес. Он лежал, смотрел на Сону снизу вверх непонимающе, почти обиженно. Член под тканью штанов стоял колом, вырисовываясь твердым бугром, и Сону с усилием заставлял себя не смотреть туда.       - Раздевайся, - сказал Сонхун, понимая, что ему в этой игре придется терпеть еще долго. – Я хочу смотреть.       - Не смотри, - ответил Сону.       Он повернулся спиной к Паку. Медленно, нарочито неторопливо, снял футболку – она скользнула по плечам, по позвоночнику, открывая светлую кожу. Сону слышал, как прохрустел матрас – это Сонхун приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть.       - Я сказал, не смотри, - повторил Сону, не оборачиваясь.       Тишина, потом шорох ткани – Сонхун, видимо, снова опустился на постель. Сону позволил штанам упасть на пол, перешагнул через них, остался в одних боксерах, слишком больших для него, служивших скорее шортами, нежели бельем.       - Лежи, - сказал он, все еще стоя спиной. – И закрой глаза, иначе ничего не будет.       Сонхун снова громко, демонстративно фыркнул. Он знал, о чем думает сейчас Сонхун, знал, что он мог бы встать, схватить его за талию и поиметь прямо стоя без лишних разговоров, без этих игр в «по-другому». Сону был слабее физически не смог бы сопротивляться, они оба это знали.       Но Сонхун не встал. Он послушно улегся на спину, сложил руки на груди и закрыл глаза. Густые ресницы дрогнули и замерли. Сону смотрел на его лицо: расслабленное, но с напряженными скулами. Сонхун терпел, ждал. Сонхун, который никогда и никого не ждал, сейчас лежал с закрытыми глазами и подчинялся его глупым просьбам.       Потому что за месяц, что они не общались, он жутко соскучился, но не признавался в этом. Сону чувствовал это, хотя и не придавал его действиям такого значения. И теперь Сонхун был готов терпеть любые капризы, любые «по-другому», любые унизительные просьбы только ради того, чтобы остаться с Сону еще немного, только бы он снова не ушел. Сону стянул боксеры, ткань скользнула по бедрам, упала на пол, и он остался совершенно голым – бледный, худой, но с уже твердым членом, который он теперь даже не мог скрыть. Он обошел кровать, ступая по ковру бесшумно, но думал, что каждое его движение звучит на всю квартиру.       Он уперся рукой в постель рядом с головой Сонхуна, матрас прогнулся под его весом, и Сонхун мгновенно распахнул глаза – они впились в лицо Сону, висящее прямо над ним вверх ногами.       - Я же сказал закрыть, - Сону постарался, чтобы его голос прозвучал рассержено, но самому было жутко стыдно, и потому получился только сдавленный шепот. – Не открывай, пока я не скажу.       Сонхун смотрел на него снизу вверх пару секунд. Сону видел как в его глазах борется желание ослушаться: поднять, перевернуть, взять свое. Видел, как напряглись его челюстные мышцы, как напряглись губы.       Но Пак снова закрыл глаза, и Сону облегченно выдохнул. Он залез на кровать, перекинув ногу через тело Сонхуна, и оказался сверху. Но не так, как обычно, не лицом к лицу. Он сел на Сонхуна бедрами, спиной к его голове, и замер. Голая задница с ямочками на пояснице оказалась прямо перед лицом Пака. Сону почувствовал его горячее дыхание на своей коже, и от этого по всему телу пробежали мурашки. Ему было невыносимо стыдно, он никогда не делал так, не садился сверху, не предлагал себя так откровенно. Щеки горели, шея покрылась красными пятнами. Он открыл было рот, чтобы сказать: «Все, открывай», но не успел.       Потому что руки Сонхуна уже обхватили его ягодицы: широкие ладони легли на обе половинки, сжали, раздвинули в стороны. Кончики пальцев скользнули по внутренней стороне, там, где кожа была особенно нежной.       Сону вскрикнул и уперся руками в бедра Сонхуна, чуть не столкнувшись носом с его стояком.       - Я же еще не сказа-ах, - попытался заявить он, но влажный горячий язык прошелся по тому месту, которое Сону всего пятнадцать минут трогал пальцами в душе.       - По-другому это вот так? – уточнил Сонхун, явно довольный происходящим.       Пак не собирался медлить. Его настойчивый язык скользнул по нежной коже между ягодиц. Сону дернулся всем телом, вцепившись в футболку Сонхуна так, что побелели костяшки. А потом Сонхун протолкнул внутрь один палец легко, почти без сопротивления, и на мгновение замер, удивленный тем, как податливо и покорно его приняло тело Сону.       «Уже подготовился?» - мелькнуло в его голове, и эта мысль оказалась для него особенно приятной.       Но Сону не мог и не собирался оправдываться. Вместо этого его рука сама потянулась вниз, нащупала член Сонхуна через ткань штанов и погладила сверху, от основания до самой головки. Сонхун шумно выдохнул, на секунду отвлекаясь от своего занятия, прикусив губу, чтобы не простонать. Его палец на мгновение замер внутри Сону, и это короткое бездействие говорило за него красноречивее любых слов.       Однако Сонхун быстро взял себя в руки. Он возобновил ласку – палец двигался внутри, массируя плотно сжатое кольцо мышц, разминая его, пытаясь подготовить к большему. Язык снова вернулся к своему делу, вылизывая чувствительную кожу вокруг, дразня, вынуждая Сону мелко дрожать.       - По-другому, - выдохнул Сону, и его голос сорвался на полустон. – По-другому это… Не туда.       Пак замер, в его голове пронеслась мысль: «А куда тогда?», но он быстро сообразил. Сообразил, потом что знал Сону, возможно, лучше, чем тот сам знал себя. Он улыбнулся, и эта его улыбка могла бы отпечататься прямо на ягодицах Сону. Сильным, уверенным движением он подвинул Сону ближе к себе, перехватив за бедра, и через секунду аккуратная головка члена Кима оказалась прямо над его губами – розовая, влажная, уже блестящая от возбуждения.       Щеки Сону вспыхнули мгновенно, он залился краской от шеи до корней волос. Внутри все сжалось от стыда и желания одновременно. Он вдруг передумал, испугался, захотел сказать «не надо», отодвинуться, спрятаться, потому что это было слишком откровенно, слишком «по-другому» даже для него.       Но Сонхун не дал ему сказать. Он приоткрыл рот медленно и, помогая рукой, направил головку Сону себе между губ. Язык умело и ловко скользнул по головке, лизнул ее с одной стороны, потом с другой, обводя по кругу, дразня, пробуя на вкус.       Руки Кима задрожали, все тело затрясло мелкой, сумасшедшей дрожью от того, что происходило с ним сейчас. Но Сону заставил себя сделать хоть что-то. В спешке, почти панически, он стянул с Сонхуна резинку сначала штанов, потом боксеров, и член вырвался на свободу. Твердый и горячий, он упал на живот, оставляя влажную дорожку предсемени. Сону обхватил его рукой, чувствуя, как бьется жилка вдоль всей длины, как тяжело он лежит в ладони.       Он наклонился и лизнул головку кончиком языка. Вкус был солоноватым, терпким, совсем не таким, как он ожидал, и почему-то безумно возбуждающим. Сону протолкнул член глубже в рот, зажмурившись от неожиданности, и в этот момент Сонхун издал звук – неожиданно высокий, сорвавшийся с его губ короткий стон, которого Сону никогда раньше не слышал. И этот звук ударил его прямо в пах.       Но Сонхун не дал ему опомниться. Его пальцы, теперь уже два, снова оказались внутри Сону, протолкнувшись поглубже, так легко, будто тело Сону только этого и ждало. Он ласкал его с двух стороны: языком обводя головку, пальцами массируя и растягивая изнутри.       Ким старался не уступать. Он двигал головой в такт движениям пальцев Сонхуна, то затягивая член глубоко в рот, чувства как головка упирается в небо, то отступая, чтобы провести языком по всей длине. Он помогал себе рукой, растирая слюну по члену, лаская головку ладонью круговыми движениями, и с каждым разом чувствовал, как дыхание Сонхуна становится тяжелее, как его бедра начинают непроизвольно двигаться навстречу.       Но тело Сону было на пределе. Он так и не кончил в душе, оставив себя на грани, и теперь каждая ласка, каждое прикосновение отзывались в нем разрядом тока.       Сонхун протолкнул пальцы глубже, находя то самое место, от которого у Сону темнеет в глазах, и поработал ими ритмично, целенаправленно, ни давая ни секунду передышки.       И тут Сону понял, что сейчас кончит. Он хотел предупредить, отодвинуться, сказать «сейчас», «подожди». Но член его был у Сонхуна во рту, тот ласкал его языком с каким-то сладострастным удовольствием, обводя головку, посасывая, дразня, и Сону не успел.       Он кончил прямо в рот Сонхуну.       Тело выгнулось дугой, мышцы живота свело судорогой, и Сону излился горячей густой струей, чувствуя, что Сонхун принимает все, не отстраняясь, только сильнее сжимая пальцами ягодицу. Сону обессиленно замер с членом, все еще пульсирующим во рту у Сонхуна. А потом стыд накрыл его с головой.       Он резко соскочил, дернулся, едва не упав с кровати, и навис над Сонхуном сверху, тяжело дыша, с побелевшим от страха лицом и красными щеками.       - Не нужно было, - выдохнул он, и голос его дрожал от стыда, от смущения, от только что пережитого оргазма, который все еще пульсировал в кончиках пальцев. – Зачем ты… это же…       Сонхун смотрел на него снизу вверх. На губах играла довольная, ленивая улыбка, как у сытого кота, который только что дорвался до любимых сливок. Он медленно, демонстративно проглотил – Сону видел, как двинулось его горло, - а потом облизал нижнюю губу, собирая остатки.       - Не нужно было? – переспросил он, вскидывая брови. – Почему это?       Сону открыл рот, чтобы объяснить, что это унизительно, что это слишком интимно, что он не должен был, но Сонхун не дал ему сказать. Он потянулся вверх, схватил Кима за затылок и притянул к себе не для поцелуя, просто чтобы он был ближе.       - Я хочу еще, - сказал он, и его голос был пропитан лишь сильнее раздразненным желанием. – Ты не представляешь, как я хочу еще.       Сонхун не стал ждать. Он перевернул Сону на спину одним плавным и сильным движением - и вот Ким уже лежит, раскинувшись на простыни, а сверху нависает тяжёлое, горячее тело. Колени Сонхуна раздвинули его бедра, ладони упёрлись по обе стороны от головы, заключая в клетку из мышц.       А потом Пак зарылся лицом в его шею. Горячие и влажные губы прижались к тому месту, где чувствуется пульс, где кожа тоньше всего, где каждый поцелуй отдается внизу. Сонхун целовал его на удивление нежно, ласково, проводя кончиком языка от ключицы до мочки уха, покусывая кожу, тут же зализывая укус. Сону подставлял шею, позволяя ему делать все, что угодно.       Сонхун отстранился только на секунду, чтобы стянуть через голову футболку. Ткань полетела на пол, и Сону увидел его таким, каким помнил по лучшим моментам из воспоминаний: широкие плечи, рельефная грудь, проступившая вена на бицепсе. Пресс не сухой, но ощутимый, с двумя четкими полосками мышц, уходящими вниз, туда, где стоял член. Сону хотел бы рассматривать это спортивное тело часами.       Руки сами потянулись к этим мышцам, пальцы скользнули по груди, ощущая подушечками твердость и лёгкую дрожь от напряжения. Но Сонхун не дал ему долго наслаждаться, он спускался поцелуями ниже, смакуя каждый сантиметр кожи от шеи к ключице, от ключицы к груди, от груди к соску, который уже успел затвердеть от прохлады и возбуждения.       - Тебе нравится здесь? - голос Сонхуна прозвучал приглушённо, почти мурлыкающе. - Ты становишься чувствительным, если я целую тут.       И он затянул сосок в рот, создал вакуум языком, губами, и Сону выгнулся другой, вцепившись в плечи Сонхуна, громко простонав, не сдерживаясь. Кончик языка Пака описывал круги вокруг соска, то надавливая, то едва касаясь, и каждый круг отзывался внизу живота новой волной приятной истомы.       - Ты же хотел по-другому, - напомнил Сонхун, поднимая голову, и в его глазах горел хитрый огонек. - Помнишь?       Сону почти забыл, но сейчас, когда Сонхун уже поднес головку своего члена ко входу, предупредительно ткнувшись в то место, от которого у Сону внутри все обрывалось и загоралось одновременно, он вспомнил. Вспомнил, зачем все это затеял.       Сил хватило ровно на один рывок. Сону упёрся ладонями в грудь Сонхуна и толкнул. Не сильно, но неожиданно. Сонхун, не удержав равновесия, завалился на бок, а Ким уже нависал сверху, тяжело дыша, с горящими глазами.       - Я сделаю сам, - сказал Сону, усаживаясь на бедра Сонхуна, чувствуя под собой твердые мышцы и пульсирующий член, прижатый к его промежности. - Не мешай.       "Не мешай" прозвучало более резко, чем он хотел. Сонхун дернулся, и на секунду Сону показалось, что сейчас все пойдет по-старому, что Сонхун перехватит инициативу, перевернет его и возьмёт свое, грубо и жадно, не спрашивая, как ему нравится больше.       Но Пак не двинулся, только смотрел исподлобья с вызовом и любопытством. В его глазах читалось: "Ну давай, покажи, как это по-другому".       Сону завел руку назад, нащупав за спиной член Сонхуна - твердый, с влажной головкой. Но прежде чем направить его в себя, он потянулся туда, где у Сонхуна в ящике всегда лежал маленький флакон. Сону знал об этом, помнил по прошлым разам.       Пальцы нащупали прохладный пластик, и он вытащил смазку - почти пустую, осталось чуть-чуть. Щёлкнул крышкой, выдавил прозрачную тягучую жидкость на пальцы. Завел руку за спину, чувствуя как Сонхун следит за каждым его движением, как тяжелеет его дыхание. Холодная и скользкая смазка легла на вход, непривычная для горячей кожи. Сону вздрогнул, но не остановился. Он распределил ее по краю, чувствуя как мышцы расслабляются, поддаваясь, как тело понимает, что сейчас будет что-то приятное. Потом провел влажными пальцами по стволу Сонхуна, скользя легко, без трения, и услышал, как тот зашипел сквозь зубы.       Только после этого Сону направил головку в себя. Медленно и осторожно. Смазка сделала своё дело — член вошёл легко, почти без сопротивления, и Сону выдохнул с облегчением, опускаясь ниже, чувствуя, как тот заполняет его целиком, как растягивает изнутри.       И вдруг стало слишком глубоко. Головка коснулась того самого места - простаты - и по телу Сону прошла судорога. Он не ожидал, не думал, что именно так, под этим углом, сидя сверху, можно достать так глубоко и так точно. Все внутри сжалось, а потом разжалось, и Сону простонал громко и протяжно, не в силах сдержаться. Он прикрыл глаза, потому что иначе было не выдержать.       - О... Господи, - выдохнул он, и голос его дрожал.       Сонхун смотрел на него снизу вверх. В его глазах застыло изумление смешанное с восхищением. Сону упёрся одной рукой на грудь Сонхуна - пальцы опустились на твердые мышцы, чувствуя, как быстро бьётся сердце под ребрами, и начал двигаться.       Медленно. Вверх - член почти выходил наружу, оставляя внутри только головку. Вниз - насаживаясь до самого конца, чувствуя, как тот снова касается запретного места, как внутри все взрывается искрами. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.       Ритм нарастал постепенно. Сону закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, как член скользит внутри, как мышцы сжимаются вокруг него, как каждый толчок отзывается в животе, в кончиках пальцев, в кончиках волос. Он двигался бедрами, отставляя задницу назад, и тут же притягивая ее обратно, насаживаясь все глубже, все быстрее.       Зрелище, которое открылось Сонхуну, завораживало. Сону сверху - бледный, с растрёпанными и белыми волосами, падающими на глаза. Губы приоткрыты, на щеках яркий румянец, веки тяжело опущены. Тепло изгибается в танце, который невозможно отрепетировать, мышцы живота напрягаются и расслабляются в такт движениям, член Сону твердо торчит вверх, пошлепывая по животу при каждом опускании. А между его ягодиц член Сонхуна, входящий и выходящий, влажный и блестящий.       Сонхун не мог отвести взгляд. Он забыл о том, что хотел быть сверху, забыл о том, что злился на "не мешай". Забыл обо всем, кроме этого зрелища: Сону, который берет его сам, который двигается на нем с такой свободой, с таким удовольствием, что у Сонхуна перехватило дыхание. Все, что он мог делать - это смотреть. Его руки легли на бедра Сону, и широкие ладони обхватили их целиком, чувствуя, как двигаются мышцы под нежной кожей, как напрягаются ягодицы при каждом опускании. Он не направлял, не ускорял, просто держал как самую ценную вещь в своей жизни, как то, что боится уронить и разбить.       Сону не мог остановиться. Движения его бедер стали глубже, ритмичнее, он насаживался на член Сонхуна с одержимой настойчивостью, чувствуя как тот касается самого сокровенного места внутри. Но и этого было мало. Тело требовало больше ласки, больше прикосновений, больше контакта.       Его рука легла на собственный член, и он начал медленно ласкать себя от основания до головки, сжимая пальцы в такт своим движениям. Большим пальцем он проводил по чувствительной уздечке, заставляя себя вздрагивать и выгибаться.       Ким чуть откинулся назад, доверяя рукам Сонхуна, которые ещё крепко удерживали его бедра, не давай упасть. Голова запрокинулась, белые волосы взмахнули, и он позволил себе просто чувствовать. Комнату наполнили громкие, протяжные стоны с длинными паузами, когда Сону замолкал, чтобы перевести дыхание и пережить новую волну удовольствия, прокатывающуюся по позвоночнику.       Он приоткрыл глаза и замер. Сонхун смотрел на него снизу вверх. В этом взгляде была не просто похоть, не просто желание, не просто возбуждение, которое они оба чувствовали кожей. Там было восхищение такое чистое, будто Сонхуну показывали чудо, которого он никогда раньше не видел. Там была безмерная, огромная любовь, которую Сонхун никогда не умел выражать словами и которая сейчас читалась в каждом миллиметре его лица. Там было тихое, преданное обожание, опасное в своей глубине.       Сону засмущался, щеки вспыхнули мгновенно, и он отвёл взгляд вниз, не в силах выдержать такую откровенность. Смотрел на свою руку, двигающуюся по члену, на пальцы, сжимающие ствол, на головку, которая появлялась и исчезала в кольце из пальцев. Это было легче, чем смотреть Сонхуну в глаза.       Другая рука Кима скользнула выше, к груди. Пальцы нащупали твердый сосок, уже знакомый с губами Сонхуна. Сону зажал его между пальцами, сдавил, потянул, прокатал между подушечек, и из его горла вырвался новый стон. Сонхун был прав, здесь действительно было невероятно чувствительное место. Каждое прикосновение отзывалось внизу живота, смешиваясь с тем, как член Сонхуна двигался внутри него.       Пак не выдержал. Он поднялся плавно, без рывка, его пресс напрягся, мышцы рук позволили ему легко оттолкнуться от кровати. Теперь они сидели лицом к лицу, грудь к груди, и Сонхун опустил взгляд туда, где рука Сону все ещё сжимала собственный член.       - Помочь? - спросил он с необычной для него нежностью.       Его рука легла вместо руки Сону, и он провел по всей длине, от основания до головки, чуть сжимая на чувствительных участках, и Ким выгнулся дугой.       - Угу, - только и смог выдохнуть Сону.       Он положил обе руки на широкие плечи Сонхуна и вцепился в них, как в спасательный круг. Пальцы впивались в мышцы, оставляя полумесяцы ногтей, но Сонхун, казалось, не замечал боли, или же она была ему приятна. Член Сонхуна все ещё двигался внутри медленно и глубоко, пока Сону сжимался вокруг него в такт своим собственным движениям. А рука Сонхуна продолжала ласку ровно, ритмично, в унисон с тем, как бедра Сону опускались и поднимались.       И в этот момент горячие губы Сонхуна вновь нашли сосок, поймали его, затянули внутрь. Кончик языка сразу принялся ласкать раскрасневшуюся бусинку, совсем не жалея. Глаза Пака смотрели вверх в лицо Кима, на его раскрасневшиеся щеки, на прикушенную губу, на полуприкрытые веки. В этом взгляде уже не было той претензии на доминирование, не было привычной уверенности, но была такая покорность, чуть ли не щенячья преданность. Пак смотрел на него так, будто Ким центр его вселенной, и все, чего он хотел - это угодить, дать удовольствие, сделать так, чтобы Сону никогда не захотел уйти.       Сону не выдержал этого взгляда. Взгляда, который делал его главным, который говорил: "Делай со мной, что хочешь".       Пальцы Кима зарылись в темные жёсткие и густые волосы Сонхуна. Он сжал их в кулак, потянул, оттягивая голову Сонхуна назад, заставляя его открыть шею и поднять лицо. Хун слушался без сопротивления, без привычной борьбы за контроль. Только шумно и дрожаще выдохнул, прикрывая глаза.       - Не смотри так, - прошептал Сону, хотя сам даже не представлял, о чем просит. - Не смотри на меня так.       Но Сонхун снова поднял на него глаза и снова посмотрел тем же восхищённым, любящим, обожающим взглядом.       Сону сдался, перестал бороться с этим взглядом, перестал отводить глаза, перестал стесняться. Он смотрел в ответ прямо в эти бездонные глаза и продолжал двигаться, продолжал тонуть в ощущениях, которые дарил ему этот человек.       - Сонхун, - выдохнул он, и в его голосе прозвучало всё: благодарность, боль, любовь, отчаяние, надежда. - Сонхун, я сейчас...       Хун с учащенным дыханием выдохнул:       - Я тоже.       И тут же жадно поцеловал Сону, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать вслух. Его рука на члене Сону ускорилась, движения стали резче, ритмичнее, пальцы сжимались на головке в такт каждому толчку, каждому движению бедер.       Оба застонали прямо в поцелуй. Ким стонал ниже, чем обычно говорил - гортанно, почти жалобно, звук рождался где-то в груди и выходил наружу дрожащим, сдавленным. Сонхун же, напротив, издал звук выше своего обычного голоса, звук, сорвавшийся с губ помимо воли. Эти два стона - низкий и высокий - слились в один, переплелись, как их языки в поцелуе, и замерли в тишине спальни, нарушаемой только влажными звуками и прерывистым дыханием.       Кульминация настигла их одновременно. Рука и пресс Сонхуна оказались залиты семенем Сону - теплым, густым, обильным. Сону кончил с таким сильным спазмом, что на секунду перед глазами поплыли белые круги, тело выгнулась дугой, и он вцепился в плечи Сонхуна с такой силой, что на коже остались алые полосы. А внутри него в тот же миг разлилось тепло - Сонхун изливался глубоко, заполняя его горячей жидкостью, достигая самых потаённых уголков.       Сону почувствовал, как все пульсирует внутри, как каждая новая струя отдается в позвоночнике, как тело принимает все без остатка и от всех этих ощущений, нахлынувших одновременно, хотелось плакать.       Поцелуй прервался, потому что дышать стало невозможно. Они прислонились лбами друг к другу: мокрые, липкие, тяжело дышащие. Носы касались, ресницы путались, дыхание смешивалось в одном маленьком пространстве. Сонхун смотрел в глаза Сону, не скрывая усталой, безграничной нежности.       Ким толкнул Сонхуна в плечо слабо, как кошка лапкой, и они оба рухнули на кровать. Простыни под ними были скомканы, промокли от пота и смазки, но никому не было до этого дела. Сону устроил голову на груди Сонхуна, слушая, как бешено колотится его сердце. Член все ещё был внутри наполовину, и Сону почему-то не хотелось вот так просто с ним расставаться.       В обычных парах в такие моменты просыпается тихая нежность, когда хочется шептать глупости, гладить по волосам, когда бессилие и любовь заполняют все пространство вокруг, не оставляя места для обид и ссор.       Но в этих двоих будто проснулась старая привычка дразнить друг друга. Потому что иначе они не умели, потому что смех друг над другом был для них одной из форм симпатии и искренности.       Сону поднял голову с груди Сонхуна, опёрся на локоть и посмотрел на него с лукавой улыбкой.       - Слушай, - начал он, и в голосе его зазвучали насмешливые нотки. - А что это был за звук? Ну, тот самый, высокий такой, ты что, девочка-девственница?       Сонхун замер, и на его лице отразилась целая гамма чувств - от непонимания до смущения, от смущения до лёгкой злости.       - Какой звук? - спросил он, хотя прекрасно понимал, о чем речь.       - Ну тот, - Сону прищурился, изображая задумчивость. - Когда я тебе... - он демонстративно провел языком по внутренней поверхности щеки, явно намекая на то, что стеснялся сказать вслух. - Ты так пискнул, я аж испугался, подумал, что у тебя завелись мыши.       - Я не пищал, - голос Сонхуна стал таким, каким он был обычно.       - Пищал, - Сону улыбнулся во весь рот. - Как маленький щеночек, которому наступили на лапу.       Сонхун резко сел, и Сону едва не слетел с него. Член вышел с влажным звуком, и Сону поморщился от потери тепла и внезапной пустоты. Но Сонхун уже нависал над ним, сверкая глазами.       - А ты, - сказал он, тыча пальцем в грудь Сону. - Ты вообще откуда такие трюки знаешь? Залез на меня, вертел задницей, как... как...       - Ну, как кто? - Сону приподнял бровь, изображая невинность. - И какие такие "трюки"? Я просто...       - Просто, - передразнил Сонхун. - Ты сел на меня так, будто всю жизнь этим занимался, я даже опомниться не успел. Где научился?       Сону театрально закатил глаза и обиженно надул губы.       - Во-первых, я не залез, а сел. Это называется инициатива, между прочим. А во-вторых, - он ткнул Сонхуна в грудь в ответ. - Я вообще не понимаю, о каких трюках ты говоришь, может, у тебя просто богатое воображение?       - У меня богатое воображение? - Сонхун фыркнул. - Это ты тут строишь из себя невинную овечку, а сам...       - Что - сам?       - Сам знаешь что.       - Не знаю.       - Знаешь.       - Не знаю!       Оба замерли, глядя друг на друга: раскрасневшиеся, растрёпанные, с блестящими глазами. На губах обоих играли улыбки, которые они отчаянно пытались спрятать. Сонхун сделал вид, что собирается сказать что-то ещё: открыл рот, набрал воздуха в грудь, но вместо слов из него вырывался короткий смешок.       Сону не выдержал первым и расхохотался, запрокидывая голову, обнажая шею, все ещё покрытую следами поцелуев и укусов. Заразительный и громкий смех вырывался из него наружу, смех, которым он смеялся только рядом с Сонхуном и только над Сонхуном.       - Нет, ты и правда стонешь как девчонка, - сказал Сону, и в его голосе звучала такая ленивая, хитрая лисья провокация, что воздух в комнате, казалось, нагрелся на пару градусов. – Так высоко и так жалобно, я прямо думал, что я в каком-то женском романе. Он даже не смотрел на Сонхуна, лежал на спине с глупой улыбкой на губах, абсолютно беззащитный и одновременно смертельно опасный.       Сонхун напрягся. Сначала челюсть напряглась под тонкой кожей скул. Потом мышцы пресса перекатились под кожей живота. А потом его рука взметнулась вверх широким, размашистым движением, явно намереваясь обрушиться на ягодицу Сону с такой силой, чтобы тот навсегда запомнил, какого это дразнить Сонхуна.       Но Сону оказался быстрее. Он перекатился на бок, ловко уходя из-под удара. В ту же секунду его пальцы вцепились в край одеяла, и через мгновение он уже стоял посреди комнаты, закутанный в серый кокон, похожий на рассерженного призрака или на очень довольного собой червячка.       - Не попал! – пропел он, радостно сверкнув глазами, и бросился к двери.       Босые ноги зашлепали по холодному полу коридора. Сону влетел в ванную комнату, щелкнул замком и прижался спиной к деревянной двери, тяжело дыша – не от бега, от того, как колотилось сердце. Через минуту с той стороны раздались тяжелые шаги. Сонхун не бежал, он просто шел, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.       - Открой, - голос за дверью был чересчур спокойным.       - Не открою, - ответил Сону, и в его голосе дрожали смешинки.       Дверная ручка дернулась один раз, другой. Сонхун проверял. Ким прижался к двери сильнее, чувствуя лопатками вибрацию от его движений. На губах играла глупая широкая улыбка. Ему до дрожи в коленях хотелось позлить Сонхуна, поиграть с ним. Увидеть ту грань, где его терпение лопается и превращается во что-то неуправляемое.       - Ты очень медленный, - сказал Сону, чуть повысив голос, чтобы было слышно через дверь. – Пока ты встал, я уже в ванной был. Что, старость не радость, да?       - Кому ты говоришь про старость? – голос Сонхуна стал ниже.       - Тебе, тебе. У тебя уже спина, наверное, болит после такого? Или нет? Ты там как, живой вообще?       Дверь глухо стукнула – Сонхун, видимо, уперся в нее лбом. Сону почувствовал это легкое давление на дверь.       - Я сейчас эту дверь выломаю, - пообещал Хун.       - Я все равно смогу убежать, - парировал Сону. – Убегу в подъезд, все соседи увидят, кого ты приводишь к себе. Потом будешь извиняться, может, цветы дарить.       - Ты же говорил, что не любишь цветы.       - Ну вот и не дари, стой там смирно.       Сонхун замолчал. Ким слышал его тяжелое дыхание. Представлял, как тот стоит за дверью: босой, голый по пояс, в одних штанах, которые он, возможно, уже натянул, с взъерошенными волосами и горящими глазами. Член, наверное, уже снова встал или не опадал вовсе.       - Ты себя ведешь как ребенок, - наконец сказал Сонхун.       - А ты как старый дед, - ответил Сону. – Иди там, чайник поставь, я потом приду, чай попьем, хи-хи.       - Ты же не выйдешь.       - Выйду.       - Не выйдешь, - голос Сонхуна будто стал ближе. Он, наверно, прижался губами к двери. – Ты боишься выйти.       Сону замер, и улыбка сползла с его лица.       - Не боюсь, - ответил он, но голос предательски дрогнул.       В ванной повисла тишина. Сону медленно, старательно тихо повернул щеколду.                   Металлический язычок скользнул в сторону и едва слышно щелкнул. Ким повернулся к двери лицом, прижался щекой к холодной двери и закрыл глаза.       - Заходи, - очень тихо прошептал он, отпуская одеяло, в которое закутывался все это время.       Дверь распахнулась с такой силой, что Сону едва удержал равновесие. А потом его просто сгребли двумя руками за талию, прижали к горячему телу так, что, казалось, косточки прохрустели.       Сонхун напал без предупреждения, без былой нежности, напал жадными поцелуями, в которых смешалось все: злость, обида, желание, облегчение. Его губы врезались в губы Сону, язык вторгся без спроса, зубы прикусили нижнюю губу до металлического привкуса крови. Он напирал всем телом, прижимал Сону к стене душевой, не давая ни миллиметра свободы.       Ким не сопротивлялся, даже не пытался. Он обхватил руками шею Сонхуна, вцепился в его волосы и отвечал с той же страстью, с тем же отчаянием, с той же всепоглощающей любовью, которую оба отказывались называть своим именем.       - Не уходи, - вдруг выдохнул Сонхун ему в губы. – Никуда не уходи.       Пак подхватил его под бедра, приподнял, прижимая к стене. Сону обхватил его ногами, чувствуя, как твердый член упирается в его промежность даже сквозь штаны, которые каким-то чудом еще были на Сонхуне.       - Ты дурак, - прошептал Сону в ответ, приподнимая голову и подставляя шею под новую порцию ласки. – Самый большой дурак на свете.       Губы Сонхуна тут же прильнули к его шее жадно, будто он ждал разрешения всю жизнь. Он покусывал, облизывал, втягивал кожу губами, оставляя влажные дорожки. Пак не собирался терять время. Одной рукой он удерживал Сону за бедро, прижимая к стене, второй возился со штанами, нетерпеливо стягивал их вниз. Ткань поддалась, упала на кафельный пол, и Сонхун остался совершенно голым – твердый член упруго прижался к животу Сону, пульсируя в такт сердцу.       Он поднес головку ко входу – туда, где все еще было влажно после их недавней близости, где мышцы помнили форму и температуру.       - Сейчас, - выдохнул он, будто предупреждая Сону.       Но Ким, поймав момент, пока Сонхун был сосредоточен на своем, вытянул ногу и толкнул пальцами вентиль душевой. Металлическая ручка повернулась, и в ту же секунду, когда Сонхун наконец вошел в него резко и глубоко, сверху обрушился поток воды.       Оба простонали одновременно. Сону от проникновения, от того, как знакомо и правильно член растянул его изнутри. Сонхун от воды, сначала прохладной, ударившей по разгоряченной спине с обжигающим контрастом. Их стоны слились в один громкий, вибрирующий в тесном пространстве ванной комнаты.       Вода лилась сверху сплошным потоком уже теплая, ласковая, обволакивающая. Она намочила их тела в считанные секунду, превратив кожу в скользкую, блестящую поверхность. Волосы Сону, и без того влажные после первого душа, потемнели до пепельно-серого, прилипли ко лбу. Вода стекала по его лицу, смывая капли пота и оставляя капли на ресницах.       Поцелуи стали мокрыми. Сонхун целовал его шею, плечи и вода попадала в рот, солоноватая и теплая. Скользкие губы скользили по коже, уже не оставляя следов. Руки Сону, мокрые, скользкие, плохо держались на плечах Сонхуна. Пальцы соскальзывали с напряженных мышц, и Сону пришлось сжать их сильнее, вцепиться ногтями, чтобы не упасть. Он обхватил шею Сонхуна, прижался к его груди, чувствуя как бешено колотится его сердце под этим слоем мышц.       Сонхун брал его стоя, прижимал спиной к мокрой кафельной стене, удерживая сильными руками за бедра: пальцы впивались в ягодицы, не стесняясь оставлять синяки, раздвигали, приподнимали, делали все, чтобы войти поглубже. Проникновение было не таким глубоким, как на кровати – в душевой было тесно, не развернуться, да и положение было не самым располагающим, - но тела уже были возбуждены до предела, и скорость, с которой Сонхун толкался, с лихвой компенсировала недостаток глубины.       Каждый толчок отзывался в Сону, вода усиливала ощущения, стекала по позвоночнику, по ягодицам, по внутренней стороне бедер, смешиваясь с потом и смазкой, делая кожу невероятно чувствительной. Киму казалось, что он чувствует каждую молекулу воды, каждое движение мышц Сонхуна, каждый удар пульса там, где их тела соединялись.       Сону стонал прямо в ухо Сонхуну громко, не сдерживаясь, потому что шум воды немного заглушал звуки, и ему было не стыдно. Его стоны были хриплыми, срывающимися на всхлипы, когда член особенно удачно проходил внутри, задевая нужное место.       В какой-то момент, когда Сонхун особенно сильно толкнулся, вошел до предела и Сону почувствовал, как стена холодит спину, а живот обжигает жаром чужого тела, он вдруг укусил. Впился зубами в плечо Сонхуна, там, где мышца переходила в шею, где кожа была довольно тонкой, где билась жилка, наполненная горячей кровью. Укусил так сильно, что почувствовал вкус железа на языке, так, что Сонхун дернулся всем телом и замер на секунду, пораженный случившимся.       Сону никогда не кусал его. В их прошлые разы это всегда был Сонхун – тот, кто оставлял следы, кто впивался зубами в любое место на теле, заставляя Сону кричать от смеси боли и удовольствия. Сону только оставалось покорно принять это с тихим стоном, прижимая пальцы к месту укуса после, когда боль превращалась в тупое и сладкое напоминание о том, кто это сделал.       А теперь он укусил сам. Сонхун издал звук – не стон, не крик, нечто среднее, удивленное, горловое. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Сону – мокрое, раскрасневшееся, с блестящими глазами и прикушенной губой. На плече у Пака алел свежий след, полукруг зубов, который будет ныть еще несколько дней, который он будет трогать, вспоминая этот момент.       Сонхун приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но Сону не дал ему этого сделать.       - Молчи, - выдохнул он, притягивая Сонхуна за шею назад к себе, поближе. – Просто продолжай.       И Сонхун продолжил, но теперь толкался медленнее, глубже, входя до конца, замирая на полсекунды, давая Сону прочувствовать каждый сантиметр. Его руки на бедрах Сону сжимались и разжимались, хватая мягкие ягодицы, лаская там, где останутся синяки.       В какой-то момент Сону почувствовал это – знакомое напряжение в теле Сонхуна, то, как его дыхание сбилось, как толчки стали более рваными, более хаотичными, как пальцы впились в ягодицы с болезненной силой. Сонхун был близко, очень близко.       Сам Сону понимал, что вряд ли сможет кончить снова: не в этот раз, не после двух оргазмов подряд. Его тело было расслабленно, член полумягко лежал на животе, не реагируя даже на ритмичные толчки изнутри. Но Сонхун был другим. По мнению Кима, он не дрочил вовсе, будто монах, который копил в себе все это время и потому мог бы несколько раз подряд заполнить Сону, изливаясь обильно и горячо.       Но, конечно, это было не так.       Сонхун мастурбировал, причем стабильно. Раз в несколько дней, чаще по утра, когда наливался особенно сильно и особенно тяжело, перед душем, пока кофе варился, пока мир за окном только просыпался. Он лежал на кровати, закрывал глаза и представлял себе все в мельчайших подробностях: белые волосы, рассыпанные по подушке, бледную кожу, покрытую мурашками, приоткрытые в стоне губы, затуманенные желанием глаза. Он представлял как входит в Сону, как тот выгибается ему навстречу, как сжимается вокруг него, как шепчет его имя. И доводил себя до оргазма всегда только рукой, быстрыми, почти механическими движениями, стесняясь даже думать об игрушках, стыдясь того, что хочет большего.       И сейчас, стоя под теплой водой, прижимая Сону к мокрой стене, чувствуя, как тот сжимается вокруг него в такт каждому толчку, Сонхун был на грани: еще немного и он кончит, заполнит Сону снова, оставит свое тепло внутри, как уже делал это однажды сегодня.       Но в тот момент, когда напряжение готовилось достигнуть пика, когда Сонхун уже чувствовал, как все внутри сжимается в тугую пружину, готовую вот-вот лопнуть, Сону вдруг попросил:       - Остановись.       Голос был тихим, но требовательным, без той капризности в спальне.       Сонхун не понял. Он продолжал толкаться внутрь уже по инерции, потому что тело не хотело слушать, отказывалось верить, что его просят прекратить в самый приятный момент.       - Сонхун, - повторил Сону серьезнее. – Остановись.       Он опустил одну ногу на пол, и это движение вынудило Сонхуна выйти из него. Член выскользнул с чмокающим звуком, оставляя у обоих чувство пустоты. Сонхун расстроенно замер. Он растерялся. Его лицо, мокрое от воды, казалось почти жалким: брови сдвинуты, глаза мечутся по лицу Сону в поисках ответа. Внутри поднималась паника, он действительно испугался. Испугался, что сделал что-то не так, что был слишком груб, что Сону передумал, что сейчас все закончится.       Он потянулся к Сону, чтобы поцеловать, попытаться все исправить, чтобы что-то сказать, вернуть все назад. Может, даже прошептать тихое «прости» - слово, которое Сонхун почти никогда не произносил.       Но Ким вдруг опустился вниз, на колени, прямо на мокрый кафель душевой кабины, игнорируя холод и жесткость, не обращая внимания на то, как вода капает на голову и плечи. Он оказался лицом к лицу с членом Сонхуна, таким твердым и блестящим от воды и смазки.       - Сону, что… - начал Сонхун, но договорить, конечно, не успел.       Потому что Сону обхватил его член рукой, мокрыми пальцами, скользкими и ловкими, а после взял его в рот.       Тот самый высокий стон снова сорвался с губ Сонхуна. Он не ожидал, не мог ожидать. Он только что был близок к оргазму, он был в паре толчков от того, чтобы излиться внутрь, а теперь такая резкая смена, сбивающая с толку. Колени Сонхуна чуть не подкосились, он уперся рукой в стену, чтобы не упасть, и замер, загораживая своей спиной воду из душа. Его глазам открылось красивое и очень возбуждающее зрелище. Сону стоял на коленях голый, мокрый, с каплями воды на лице, на ресницах, на губах. И в этих губах лежала головка, которую он с таким аппетитом затягивал внутрь глубоко, забирая длину почти до основания, чувствуя, как головка упирается в узкое горло, заставляя его давиться, но не останавливался. Потом выпускал наружу медленно, с чувством, обводя ствол языком, собирая слюну, смешанную с водой и стекавшую по подбородку. Лизал головку кончиком языка, круговыми движениям, надавливая на самое чувствительное место, от которого у Сонхуна темнело в глазах. Работал рукой в такт, сжимая основание, поглаживая там, где не доставал ртом. И снова брал в рот глубже, быстрее.       Сонхун смотрел вниз и не мог отвести взгляд. Сону был прекрасен – сосредоточенный, страстный, отдающийся процессу без остатка. Его щеки втягивались, создавая вакуум, его язык скользил по чувствительной уздечке, его глаза, полуприкрытые, с длинными мокрыми ресницами, иногда поднимались на Сонхуна, и в этом взгляде было что-то дьявольское. Он знал, что делает, знал, как это действует на Сонхуна и наслаждался своей властью.       - Сону… - выдохнул Хун, и голос его превратился в хриплый, умоляющий звук. – Я сейчас…       Ким не остановился, а лишь наоборот ускорился. Его голова двигалась быстрее, рука сжимала сильнее, язык работал активнее. Он хотел, чтобы Сонхун кончил именно так – в его рот, на его язык, чтобы почувствовать вкус, который в прошлый раз застал его врасплох.       Сонхун кончил с глухим, почти звериным стоном, вцепившись свободной рукой в волосы Сону – не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе, замирая на секунду, когда первая горячая струя ударила в небо. Сону принял все, не отстраняясь, только успевая сглатывать, чувствовать, как тепло разливается по горлу, как солоновато-горький вкус заполняет его рот.       Когда последние спазмы стихли, Сону медленно облизал головку, собирая остатки, и только потом выпустил член изо рта. Посмотрел наверх – мокрый, с красными чуть припухшими губами, с блестящими и слегка покрасневшими глазами.       Сонхун медленно сполз по стене, садясь на пол душевой кабины, притягивая Сону к себе. Вода все еще лилась сверху, уже не обжигающим контрастом, а теплым и ласковым потоком, который смывал пот и остатки недавней страсти. Пар клубился в маленькой душевой кабине, делая воздух густым, но им обоим было все равно. Они сидели на мокром кафеле – Сонхун прислонившись спиной к стене, Сону устроившись между его разведенных ног, прижавшись затылком к груди.       - Ты тяжелый, - пожаловался Сонхун, хотя даже не думал отодвигаться.       - Сам виноват, - парировал Сону, не открывая глаз. – Не надо так вкусно пахнуть.       - Я сейчас пахну отвратительно.       - Ты всегда пахнешь кофе, как будто им пропитался. После душа, после… - говорить слово «секса» он постеснялся, но надеялся, что Сонхун его понял. – Это какая-то сверхспособность.       Пак фыркнул, но ничего не ответил. Его рука лежала на бедре Сону – просто лежала, без намека на продолжение, большим пальцем выписывая бессмысленные узоры на мокрой коже. Иногда пальцы смещались ниже, на ягодицы, и там находили то, что искали. Его собственные следы – багровые отпечатки пальцев, оставшиеся на бледной коже Сону там, где он сжимал его слишком сильно, слишком жадно, слишком собственнически. Сонхун водил по ним кончиками пальцев нежно, почти благоговейно, как по святыне. Синяки уже начали наливаться фиолетовым, переходя в желтый по краям, и Сонхун смотрел на них с каким-то внутренним удовлетворением.       - Будет болеть, - сказал он тихо.       - Это хорошо, - ответил Сону, и в его голосе не было ни капли сарказма. – Пусть болит.       Сонхун прижался губами к его мокрому затылку – не поцеловал, просто замер, чувствуя, как вода стекает по их сплетенным телам. Время потеряло смысл, было только здесь и сейчас: пар, вода, тепло чужой кожи, запах кофе, который действительно никуда не делся.       - Иди сюда, - сказал Сону, вынырнув из полудремы. – Я тебе голову помою.       Пак удивлённо приподнял бровь, но не сопротивлялся, когда Сону переполз и устроился у него за спиной, заставив Сонхуна подвинуться вперед. Пластиковый флакон с шампунем щелкнул, открываясь, и в воздухе запахло чем-то цветочно-свежим, зеленым – тем, чем пах сам Сонхун после душа. Сону выдавил шампунь на ладонь, растер между пальцев и запустил руки в темные волосы Сонхуна.       - Наклони голову, - скомандовал он. – А то вода в глаза попадет.       Сонхун послушался: закрыл глаз и опустил голову вниз, подставляя макушку под струи воды. Пальцы Сону двинулись по его голове мягко, неторопливо, втирая шампунь в корни волос, массируя кожу круговыми движениями. Это было так просто, так обыденно. Мыть голову другому человеку, что могло оказаться более интимно?       Пальцы Сону вдруг скользнули по затылку, по шее, туда, где мышцы были напряжены после долгого дня и недавних физических нагрузок. Он надавил не сильно, ровно настолько, чтобы почувствовать сопротивление мышц, и начал массировать. Большими пальцами по обе стороны от позвоночника, разминая узлы напряжения, которые накопились там за несколько недель плохого сна без Сону.       Сонхун вдруг издал звук. Не тот высокий стон, который сорвался с его губ во время секса – нет, этот был глубже, ниже. Стон облегчения, стон удовольствия, которое не имеет ничего общего с похотью. Стон человека, которому наконец-то позволили расслабиться.       - Господи, - выдохнул он, запрокидывая голову назад, на плечо Сону. – Что ты делаешь…       - Мою тебе голову, - спокойно ответил Сону, не прекращая движений. – А еще шею, плечи, потому что ты вечно сидишь, сгорбившись над своим компьютером, и у тебя тут каменные узлы размером с грецкий орех.       - Это неправда.       - Я чувствую их пальцами.       Сонхун хотел сказать что-то колкое про то, что Ким слишком много на себя берет, или про то, что он не просил, но вместо этого из его горла снова вырвался стон. На этот раз длиннее, громче, с явным оттенком безоговорочной капитуляции.       Сону улыбнулся.       - Нравится?       - Заткнись.       - Значит, нравится.       Пальцы Сону двигались по шее Сонхуна с уверенностью человека, который делал это много раз, хотя на самом деле он никогда не делал этого. Но его пальцы как будто знали, куда нажать, где задержаться, где пройтись подушечками пальцев, а где просто погладить. Может, потому что он давно хотел это сделать. Может, потому что любил его достаточно, чтобы интуитивно понимать, где болит.       Вода текла по ним, смывая шампунь с волос Сонхуна, и Сону смотрел, как темные пряди становятся еще темнее от воды, как прилипают к вискам, как на затылке образуется смешной завиток, который он никогда не замечал.       - У тебя тут завиток, - сказал он. – Как у поросенка.       - Я сейчас встану и уйду.       - Не уйдешь.       И это была правда – Сону будто держал его. Одной рукой за плечо, прижимая к себе, другой продолжая массировать шею, спускаясь к трапециевидным мышцам, разминая их подушечками пальцев.       Сонхун закрыл глаза и позволил себе просто быть ведомым, быть тем, о ком заботятся, быть тем, кому моют голову и массируют шею.       - Ты мурлычешь? – спросил Сону.       - Нет, я же не кот.       - Мурлычешь, я все слышу.       - Это вода шумит.       - Нет, это ты мурлычешь как кот, которому почесали за ушком.       Сонхун разлепил один глаз и посмотрел на Сону снизу вверх.       - Я тебя люблю, - вдруг тихо сказал Сонхун.       Сону замер, его пальцы остановились на шее Пака.       - Что? – переспросил он.       - Ты слышал.       - Скажи еще раз.       - Нет.       - Ну скажи!       - Не буду.       - Сонхун.       - Что?       - Ну пожалуйста!       Сонхун вздохнул шумно, с каким-то обреченным смирением. Открыл оба глаза, повернул голову, чтобы видеть лицо Сону с этим странным выражением, в котором перемешались страх и недоверие.       - Я люблю тебя, - повторил он также тихо, но четко, по слогам, как будто забивал гвоздь в стену.       Сону смотрел на него несколько секунд, потом его губы дрогнули сначала вверх, потом в стороны, потом сложились в улыбку, такую широкую, что глаза превратились в полумесяцы, а щеки, которые Сонхун обожал, хотя никогда в этом не признавался, стали еще круглее.       - Я тоже тебя люблю, - сказал Сону. – Между прочим, очень давно. Ты просто придурок, что не замечал этого.       - Я замечал, - возразил Сонхун.       Ким придвинулся ближе, обхватил лицо Сонхуна мокрыми ладонями и поцеловал так мягко и нежно, без намека на страсть, которая разрывала их час назад. Простой поцелуй, самый простой.       - Ты меня теперь отсюда не выгонишь, - сказал он, отстранившись на миллиметр.       - А если выгоню?       - А ты сможешь меня выгнать?       Сонхун подумал, представил свою серую пустую квартиру, кофе, который никто не будет воровать из его кружки, отсутствие белых волос на подушке по утрам, вспомнил, как тяжело дался ему этот месяц тишины.       - Нет, - честно признался он.       - Тогда повернись, я еще не закончил мыть тебе голову.       Сону снова запустил пальцы в его волосы теперь уже без шампуня, просто массируя, поглаживая, перебирая темные пряди, которые завихрялись на затылке. Сонхун закрыл глаза, проваливаясь в эти ощущения: заботливые руки в его волосах, чужое дыхание на ш      ее, чужое сердце, бьющееся где-то за его спиной.       - Сону, - сказал он через минуту.       - М?       - Ты тоже мурлычешь.       - Неправда.       - Мурлычешь, я слышу.       - Это вода шумит.       - Нет, это ты мурлычешь.       Сону шлепнул его по мокрому плечу беззлобно, слегонца и продолжил мыть ему голову.       Потому что в этой простой заботе было больше чувств, чем во всех громких словах, которые они не решались сказать друг другу годами.       Вода выключилась. Сону выбрался первым и натянул на себя большое пушистое полотенце, нагло взяв его с крючка, и протянул второе Сонхуну.       - Идем, - сказал он, кивнув в сторону двери. – Я хочу пиццу, холодную.       - Пиццу? – Сонхун вытер лицо, посмотрел на него сквозь влажную челку. – Она же уже остыла и засохла.       - Тем лучше. Холодная пицца на завтрак всегда вкуснее.       - На завтрак? Сону, сейчас два часа ночи.       - Ну мы же не спим, значит, можно и завтрак.       Они вышли из ванной, оставляя на полу мокрые следы. В спальне было темно – только свет из коридора падал на скомканные простыни, на подушки, сброшенные на пол, на одежду, разбросанную по углам. Сонхун хотел сказать что-то про беспорядок, но посмотрел на Сону: тот стоял босиком на холодном полу, завернутый в его полотенце, с мокрыми волосами и с такой счастливой дурацкой улыбкой, что он не смог сопротивляться.       - Ты страшный, - сказал он.       - Сам ты страшный, - ответил Сону и побежал на кухню, шлепая босыми ногами по ламинату, оставляя за собой мокрую дорожку следов.       Сонхун медленно шел за ним, улыбаясь в темноте. На кухне еще горел свет. Сону уже откусывал от холодного куска, не глядя на Сонхуна.       - Ты мог бы разогреть, - сказал Сонхун, прислоняясь бедром к столешнице.       - Мог бы, - согласился Сону с набитым ртом. – Но не буду. Иди сюда.       Когда Сонхун подошел, Сону отломил кусок пиццы и нагло сунул ему в рот, даже не спросив, хочет ли он. Сонхун прожевал, и холодная пицца на самом деле оказалась вкусной – может, потому что он никогда не пробовал ее в два часа ночи, стоя полуголым в собственной кухне, напротив человека, которого любил уже очень давно.       - Знаешь, - сказал Сону, облизывая пальцы, - а ведь хорошо, что сегодня шел дождь.       - Хорошо, что ты забыл зонт, - поправил Сонхун.       - Хорошо, что автобус не пришел.       - Хорошо, что у меня есть ключ от твоей квартиры.       Сонхун поднял бровь.       - Хорошо, что я дал тебе этот ключ.       - Ну вот видишь, судьба.       Сону допил остатки вина прямо из бутылки, не глядя, и поставил ее на стол с победным стуком. Подошел к Сонхуну, обнял его за талию, прижался щекой к груди. Сонхун крепко обнял его в ответ, так, чтобы чувствовать каждый позвонок на влажной спине. И подумал о том, что этот вечер, начавшийся с дождя, позднего гостя и старой обиды, закончился лучше, чем он мог себе представить. Он закрыл глаза и вдохнул запах волос Кима – шампунь, вода и что-то сладковатое.       Иногда самый сильный дождь в твоей жизни приводит тебя туда, где тебя ждали долгие годы. Нужно только было сделать первый шаг. Или, как в случае с Сону, просто сунуть руку в карман и нащупать там ключ от чужой квартиры.