Проверка на прочность

Утро в университете всегда пахло одинаково: старой бумагой, дешевым кофе из автомата и чужим парфюмом, который забивался в легкие. Юнги стоял у окна в курилке, прижавшись лбом к холодному стеклу. На улице моросило, и от земли поднимался тяжелый, густой запах мокрого асфальта. Этот запах был частью самого Юнги, его естественной аурой, но сегодня он казался слишком резким. Внизу живота начинало тянуть — первый признак того, что гон наступит через пару дней. — Слышал про Пака с факультета искусств? — Голос Хосока прорезал тишину. Юнги не обернулся. Он лениво наблюдал, как капля дождя медленно ползет по стеклу. — Опять? — безразлично бросил он. — Да там такое несут… Говорят, он не просто омега, а ходячий аттракцион. Мол, зайти с ним в пустую аудиторию — дело пяти минут. Отсасывает любому, кто попросит, лишь бы альфа был посильнее. — Выглядит он слишком породисто для таких слухов. Видел его в спортзале? Он там едва ли не живет. — Намджун, сидевший на подоконнике рядом, хмыкнул, листая учебник. — В том-то и прикол! — Хосок заговорщицки понизил голос. — Говорят, он так расслабляется после ринга. Боксерская груша его не удовлетворяет, вот он и переключился на… более мягкие объекты. Юнги наконец повернул голову. Его взгляд, обычно сонный и безучастный, сейчас напоминал застывший свинец. Он медленно перевел глаза на Чона. Тот сразу замолчал, чувствуя, как воздух вокруг Мина становится тяжелым и липким от давления. — Ты его видел? — тихо спросил Юнги. — Кого? Пака? Ну, мельком в коридоре… — Нет. Ты видел, как он это делает? — Старший сделал шаг вперед, и Хосок невольно вжался в стену. — Или ты просто повторяешь чужое дерьмо, потому что своего в голове не хватает? — Эй, Юн, ты чего закипел? — Намджун поднял руки в примирительном жесте. — Это просто слухи. Весь универ об этом гудит. Юнги ничего не ответил. Он снова отвернулся к окну. Ему было плевать на репутацию Пака, но внутри что-то неприятно царапнуло. Если омега действительно такой «доступный», почему от одного воспоминания о его лице — сосредоточенном, с вечно разбитой губой и холодными глазами — у Юнги внутри начинал закипать гон? Запах мокрого асфальта стал почти невыносимым. Мин чувствовал, как инстинкты медленно вытесняют логику. Ему не хотелось защищать этого парня. Ему хотелось проверить. Сжать это горло, которое, по слухам, было таким податливым, и посмотреть, что там внутри: правда или просто чужая зависть. Шум в коридорах университета напоминал гул потревоженного улья. Юнги шел сквозь толпу, почти физически ощущая, как за его спиной смыкаются ряды сплетников. Слухи о светловолосом боксере разрастались, обрастая все более грязными подробностями. Кто-то клялся, что видел его в подсобке с капитаном футбольной команды, кто-то со смехом пересказывал, как омега якобы сам напрашивается на «проверку на прочность». Альфа шел молча, засунув руки в карманы куртки. Его внутренний зверь, разбуженный близостью гона, глухо рычал на каждый смешок за спиной. Не от благородства — просто этот шум мешал сосредоточиться на главном. Он нашел цель в центральном холле. Тот стоял у расписания, совершенно один. Короткая куртка, перекинутая через плечо спортивная сумка, из которой торчал край тренировочного бинта. Светлые волосы были взъерошены, а на скуле желтел свежий синяк — след недавнего спарринга. Омега выглядел отрешенным, словно шум вокруг него не имел к нему никакого отношения. От него не пахло покорностью. Скорее — вызовом. Мин остановился в нескольких метрах, прислонившись к колонне. Воздух вокруг него потяжелел, пропитываясь запахом мокрого асфальта, предвещающим бурю. Проходящие мимо студенты инстинктивно ускоряли шаг, натыкаясь на этот колючий, свинцовый взгляд. Альфа просто «зыркал» — тяжело, исподлобья, — и смешки в радиусе пяти метров затихали сами собой. Люди отводили глаза, чувствуя исходящую от него неконтролируемую агрессию. Спортсмен почувствовал это давление. Он медленно обернулся, встречаясь взглядом с Мином. Его глаза были холодными, как лед на дне колодца. Ни тени смущения, ни намека на ту самую «доступность», о которой трепался Хосок. Юнги вдохнул глубже. Сквозь тяжелый дух сырой земли просочился тонкий, почти призрачный аромат цветов. Но он был не сладким, а сухим, припыленным чем-то химическим. Магнезия. Запах силы, замаскированной под хрупкость. Блондин лишь на секунду задержал на нем взгляд, едва заметно дернул уголком губ — то ли в усмешке, то ли в презрении — и, развернувшись, направился в сторону спортзала. Внутри у Юнги что-то оборвалось. Кровь зашумела в ушах, а кончики пальцев закололо от предвкушения. Гон больше не был просто физиологической необходимостью. Он обрел конкретный образ. — Ну давай, боксер, — едва слышно прошептал Мин, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Покажи мне, насколько ты «доступный». Он двинулся следом, чувствуя, как с каждым шагом внутри растет темная, непреодолимая сила, толкающая его прямиком в ловушку, которую он сам же себе и расставил. Запах в раздевалке был густым, почти осязаемым. Смесь хлорки, застоявшегося пота и того самого едкого, сухого порошка, который оседал на скамьях белесой пылью. Юнги вошел, не оборачиваясь, и толкнул тяжелую дверь пяткой. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Тот, кого он искал, сидел на скамье в самом конце, спиной к нему. Лопатки под тонкой спортивной майкой двигались ритмично — он медленно сматывал бинты с рук. Воздух вокруг блондина был пропитан цветами и магнезией, и этот контраст ударил в ноздри альфы сильнее любого наркотика. — Ты заблудился, Мин? — Голос омеги был ровным, лишенным страха. Он даже не обернулся, продолжая свое занятие. — Пришел проверить теорию, — отозвался Юнги, делая шаг вперед. Его собственный запах — тяжелый, давящий — мгновенно заполнил тесное пространство. Гон, который он пытался подавить все утро, сейчас вырвался наружу, затуманивая зрение красной пеленой. Внутри всё горело, требуя немедленной разрядки, и слухи о покорности этого парня казались сейчас единственным спасением. Альфа сократил расстояние в два широких шага и, не давая цели опомниться, резко развернул его за плечо, вжимая лопатками в холодные металлические шкафчики. Грохот железа эхом разнесся под потолком. — Говорят, ты не отказываешь тем, кто сильнее, — прорычал Юнги, нависая сверху. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Проверим? Блондин замер. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица нападавшего. Вблизи запах цветов стал еще острее, но Юнги не заметил, как опасно сузились глаза омеги. — Сильнее? — переспросил тот, и в его голосе прорезался металл. — Ты ошибся дверью, альфа. Ответ пришел не словами. Резкий, выверенный удар под дых заставил Юнги согнуться, выбив весь воздух из легких. Прежде чем он успел восстановить дыхание, сильная рука перехватила его за затылок, а колено боксера жестко впечаталось в грудь, сбивая с ног. Юнги рухнул на маты, разбросанные у шкафчиков. В голове звенело. Он попытался подняться, но сверху на него обрушилась тяжесть тренированного тела. Омега не просто защищался — он доминировал. Он прижал старшего к полу, перехватив его запястья и фиксируя их над головой с такой силой, что кости хрустнули. — Это и есть твоя «сила»? — Чимин (теперь это имя вспыхнуло в мозгу Мина как предупреждающий знак) смотрел на него сверху вниз. Тяжелое дыхание боксера обжигало кожу. — Обычный сопливый альфа в гоне. Юнги замер, парализованный не болью, а чем-то совершенно иным. Он смотрел на взъерошенного омегу, чьи руки были испачканы белой магнезией. Тот выглядел не как жертва из сплетен, а как карающее божество. И именно в этот момент остатки разума Юнги окончательно сдались. Неведомая, первобытная сила толкнула его не к борьбе, а к полному, тотальному подчинению перед этой мощью. Он перестал сопротивляться. Его взгляд, затуманенный жаром, опустился ниже — к линии бедер омеги, к завязкам его штанов. Инстинкт переломился. Юнги не хотел обладать. Он хотел служить этой силе, которая только что размазала его по полу. Дрожащими руками — Чимин ослабил хватку, удивленный внезапной тишиной противника — Юнги потянулся вперед. Он уткнулся носом в плотную ткань спортивных брюк, вдыхая смешанный аромат пота и цветов, и его губы коснулись завязок. Это было безумие. Это было против всех правил. Но альфа, ведомый лихорадкой, сам потянул шнурок вниз, опускаясь на колени прямо там, на грязных матах, под ошеломленным взглядом того, кого он еще минуту назад собирался «проверить». Мир Юнги сузился до одного-единственного звука — прерывистого, сбивчивого дыхания омеги прямо над его ухом. Когда альфа, ведомый густым, дурманящим туманом гона, коснулся губами ткани чужих спортивных брюк, в раздевалке на мгновение повисла мертвая тишина. Даже капающий кран в душевой, казалось, замолчал. Тот, кто только что прижимал Мина к матам, замер. Его пальцы, всё еще сжимавшие ворот куртки Юнги, судорожно дернулись. — Что ты… творишь? — Голос блондина сорвался на хриплый шепот. В нем не было страха, только острое, болезненное недоумение. — Встань. Живо. Но Юнги не слышал. В его голове пульсировало одно: цветы и магнезия. Этот запах был для него сейчас важнее кислорода. Он не нападал. Его движения были лишены той агрессии, с которой он ворвался сюда. Напротив, в том, как он подался вперед, было что-то пугающе добровольное, почти ритуальное. Альфа крепко, до белизны в костяшках, ухватился за бедра боксера. Его пальцы впились в тренированные мышцы сквозь тонкую ткань, фиксируя омегу на месте. Это была странная демонстрация силы: Юнги не позволял ему уйти, но при этом сам оставался внизу, в самой уязвимой позиции, которую только мог занять альфа. — Пусти, придурок, — Пак дернулся, пытаясь оттолкнуть его в плечи, но Мин только плотнее прижался щекой к его животу. Запах мокрого асфальта, исходящий от Юнги, стал невыносимо горячим. Он обволакивал ноги омеги, просачивался под одежду, заставляя того против воли дрожать. Юнги чувствовал каждое сокращение пресса под своими губами. Он не требовал. Он не ждал взаимности. В его затуманенном мозгу билась лишь одна эгоистичная, безумная потребность — поклоняться этой силе, которая его сломала. Его пальцы медленно, почти нежно, нащупали узел на шнурке чужих штанов. Чимин снова попытался ударить его — на этот раз слабее, скорее по инерции, — но рука замерла в воздухе, когда Юнги поднял на него взгляд. В этом взгляде не было похоти. Там было абсолютное, граничащее с манией восхищение. И это пугало боксера гораздо сильнее, чем любая драка. — Нет… — выдохнул омега, чувствуя, как узел поддался. — Мин, прекрати. Это неправильно. Но Юнги уже не принадлежал себе. Он медленно потянул ткань вниз, открывая полоску кожи, припорошенную белой пылью магнезии. Боксер стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как пальцы альфы — горячие, почти обжигающие сквозь лихорадку гона — осторожно, но непоколебимо тянут ткань ниже по его бедрам. — Хватит... — голос омеги надтреснул. Он попытался сделать шаг назад, но Мин вцепился в него мертвой хваткой. Пальцы Юнги сжались на рельефных мышцах чужих бедер, фиксируя, не давая отступить. Это не было насилием в привычном понимании — в движениях альфы не было грубости, только пугающая, маниакальная сосредоточенность. Он словно совершал подношение. Его ладони, испачканные в белой магнезии, оставили отпечатки на темной коже омеги, смешивая их запахи в один невыносимый коктейль. Юнги подался вперед, утыкаясь лицом в открывшуюся полоску живота. Кожа боксера была влажной от пота и пахла сухими цветами. Альфа зажмурился, втягивая этот аромат так глубоко, что легкие заныли. — Что ты творишь, псих... — выдохнул Пак, и в его голосе ярость начала медленно тонуть в растерянности. Он снова занес руку, чтобы оттолкнуть эту темную макушку, вцепиться в волосы и отшвырнуть Мина подальше, но пальцы лишь зарылись в мягкие пряди и... замерли. Юнги не сопротивлялся. Он подставился под удар, открывая шею, демонстрируя полную, абсолютную покорность. Его собственный запах стал густым, обволакивающим ноги омеги, словно поднимающийся туман. Мин медленно, сантиметр за сантиметром, опускал препятствие, пока ткань не скользнула к коленям. Он не смотрел вверх. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы доставить удовольствие этой силе, которая его сокрушила. Когда его губы впервые коснулись обнаженной плоти, омега вздрогнул так сильно, что шкафчик за его спиной снова жалобно звякнул. — Нет, Юнги... стой... — протест был тихим, почти не слышным из-за шума крови в ушах. Но альфа уже не мог остановиться. Он действовал так, словно от этого зависела его жизнь. Он не требовал ничего взамен — ни ласки, ни взгляда, ни стона. Он просто приник к нему, жадно ловя каждое вздрагивание чужого тела. Его язык медленно, неторопливо очертил контур, пробуя на вкус соль и ту самую химическую сухость порошка. Это было неправильно. Это ломало все иерархии, все законы их мира. Альфа в гоне должен был брать, доминировать, заставлять. Но Юнги... Юнги добровольно распластался на грязном мате у ног того, кого все считали «доступным». Он хотел доказать себе, что слухи — ложь. И он доказал это самым унизительным и одновременно самым возвышенным способом: признав, что единственный, кто здесь по-настоящему доступен — это он сам. Для этого омеги. Для этих рук в бинтах. Чимин крепко зажмурился, запрокидывая голову назад. Его пальцы, всё еще запутавшиеся в волосах Юнги, невольно сжались, притягивая голову альфы ближе к себе. Он ненавидел себя за то, что не мог ударить снова. Ненавидел за то, как его собственное тело предательски отзывалось на эту странную, почти религиозную нежность маньяка, замершего между его ног. В тусклом свете раздевалки, где пылинки магнезии танцевали в воздухе, время окончательно заложило вираж и замерло. Юнги не видел ничего, кроме бархатистой кожи перед собой, не слышал ничего, кроме прерывистого, рваного ритма чужого сердца, который отдавался в его собственных висках. Он действовал с пугающей, почти благоговейной осторожностью. Его ладони, широкие и горячие, плотно обхватили бедра омеги, удерживая его, как драгоценный трофей, который он не имел права присвоить, но которому обязан был служить. Это было физическое воплощение его капитуляции. Когда Юнги снова подался вперед, мир для боксера взорвался сверхновой. Мин коснулся его не как хищник, а как тот, кто ищет спасения в шторме. Его губы, влажные и мягкие, едва ощутимо скользнули по чувствительной плоти, вызывая у омеги первый, по-настоящему сокрушительный стон, который тот попытался подавить, закусив губу до крови. Альфа двигался медленно, тягуче, словно смакуя каждую секунду этого запретного момента. Он изучал его, запоминал изгибы, реагировал на малейшее напряжение мышц под своими ладонями. — Юнги… — выдохнул Пак, и в этом звуке было больше боли, чем экстаза. Его пальцы, до белизны сжавшие волосы на затылке альфы, сначала пытались оттолкнуть, но затем бессильно расслабились, направляя, притягивая ближе. Запах цветов стал душным, почти одурманивающим, смешиваясь с едким привкусом соли на коже. Юнги не торопился. Он бережно принимал омегу в себя, слой за слоем снимая напряжение, которое тот копил годами на ринге. Это было похоже на глубокое погружение в темную, теплую воду. Каждое движение языка, каждое легкое касание нёба было выверено инстинктом гона, превратившим агрессию в абсолютную самоотдачу. Мин чувствовал, как Чимин над ним буквально плавится. Гордый, сильный боксер, который привык держать удар, теперь стоял, едва удерживаясь на ногах, опираясь спиной о холодный металл шкафчиков. Грохот железа больше не пугал — он задавал темп этому безумию. Юнги не требовал ничего. Он просто отдавал всё свое тепло, всю свою лихорадку, концентрируя её в одном этом акте поклонения. Он чувствовал вкус магнезии на своих губах, ощущал, как чужие колени начинают подгибаться, и сжимал пальцы на бедрах омеги еще крепче, становясь для него единственной опорой. В этом не было грязи из сплетен. Только странная, ломаная нежность двух людей, столкнувшихся в тесной комнате, пахнущей дождем и порошком. Альфа закрыл глаза, полностью растворяясь в ощущении того, как омега под ним мелко дрожит, теряя контроль, и как запах мокрого асфальта окончательно затихает, поглощенный триумфальным ароматом расцветающей под его ласками силы. Юнги существовал сейчас только в ощущениях. Грань между его собственным телом и телом омеги стерлась, растворилась в вязком, горячем мареве гона, который, парадоксально, не толкал к грубости, а заставлял его быть чутким, как никогда раньше. Его пальцы, все еще сжимавшие тренированные бедра боксера, медленно скользнули вверх, к талии. Ладони, сухие и горячие, прижались к влажной коже живота, ощущая каждое судорожное сокращение мышц под ними. Юнги не просто доставлял удовольствие — он впитывал его. Он чувствовал, как омега над ним вздрагивает от каждого осторожного, глубокого движения его губ и языка, как тот мелко, загнанно дышит, и как его пальцы, запутавшиеся в темных волосах альфы, то сжимаются до боли, то бессильно расслабляются. — Мин… Мин, хватит… я больше… — выдохнул Пак, и этот звук, похожий на сдавленный всхлип, ударил Юнги прямо в сердце. Это было не требование остановиться, а капитуляция перед собственной чувственностью, которую этот странный, безумный альфа вытащил наружу с такой пугающей нежностью. Боксер, привыкший к боли и жесткости ринга, оказался совершенно безоружен перед лицом этой тихой, сокрушительной самоотдачи. Юнги чувствовал вкус соли и ту самую химическую сухость магнезии на своих губах. Запах цветов стал душным, обволакивающим, смешиваясь с едким ароматом его собственной лихорадки — мокрым асфальтом, который теперь казался горячим, дымящимся под палящим солнцем. Альфа жадно втянул воздух, полностью растворяясь в ощущении того, как омега над ним мелко дрожит, теряя контроль, и как его собственное тело отзывается на эту дрожь, вибрируя от переизбытка тактильных ощущений. Мин медленно, неторопливо, словно смакуя каждую секунду этого запретного момента, довел боксера до пика. Это не было резким взрывом — скорее, плавным, неудержимым погружением в горячую воду. Юнги почувствовал, как мышцы омеги напряглись до предела, как тот запрокинул голову назад, открывая шею, и как его пальцы на затылке сжались в последний, отчаянный раз. И затем наступила тишина. Оглушающая, хрустальная тишина, в которой слышно было только их тяжелое, рваное дыхание и капающий кран в душевой. Юнги не отстранился сразу. Он остался внизу, уткнувшись лбом в живот омеги, чувствуя, как тот медленно, судорожно расслабляется под его ладонями. Это было мгновение абсолютного, ломаного единения двух людей, столкнувшихся в тесной, пыльной раздевалке, пахнущей дождем и порошком. Альфа чувствовал, как запах цветов медленно затихает, поглощенный триумфальным ароматом его собственной, наконец-то усмиренной силы. Мин чувствовал, как лихорадка гона, еще минуту назад выжигавшая его изнутри, медленно превращается в тяжелую, свинцовую усталость. Его пальцы, до белизны впившиеся в бедра омеги, начали подрагивать. Осознание содеянного просачивалось в мозг ледяными каплями: он, потомственный альфа, чья аура пахла мокрым асфальтом и силой, только что добровольно растоптал все правила, сдавшись на милость того, кого пришел «проучить». Чимин над ним стоял неподвижно, застыв каменным изваянием. Его руки всё еще слабо касались волос Юнги, но в этом касании больше не было ни ласки, ни направления — только шок. Первым звуком в этой вакуумной тишине стал резкий, судорожный вдох боксера. Он словно только что вынырнул с огромной глубины и теперь жадно глотал воздух, пропитанный чужим гоном. — Отпусти… — голос Пака прозвучал так тихо, что Юнги сначала показалось, будто это просто шум в его собственных ушах. Мин нехотя разжал пальцы. Ощущение тепла чужого тела исчезало мучительно медленно. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Глаза боксера были темными, расширенными от адреналина и чего-то, что Юнги не смог сразу распознать. Это не было отвращение. Это был чистый, незамутненный ужас перед тем, что произошло — и перед тем, как легко он позволил этому случиться. Его лицо, обычно суровое и сосредоточенное на ринге, сейчас выглядело пугающе уязвимым. Белый налет порошка на его скуле казался боевым раскрасом проигравшего воина. Юнги хотел что-то сказать. Извиниться? Объяснить, что его вел инстинкт? Но слова застряли в пересохшем горле. Он просто смотрел на дрожащие губы омеги, чувствуя, как внутри него самого начинает прорастать странное, болезненное восхищение. Этот парень не просто выстоял — он подчинил его себе, даже не стараясь этого сделать. Блондин дернулся, словно от удара током, и начал поспешно приводить себя в порядок. Его движения были рваными, неточными. Он не смотрел на Мина, словно тот внезапно стал невидимым или, наоборот, слишком ослепительным, чтобы на него глядеть. — Не подходи ко мне, — бросил Пак, наконец справившись с одеждой. Его голос окреп, в нем снова прорезался тот самый металл, но теперь он вибрировал от скрытой истерики. — Больше никогда. Слышишь? Он подхватил свою сумку, едва не задев плечом Юнги, который так и остался сидеть на матах, и бросился к выходу. Дверь раздевалки с грохотом захлопнулась, оставив альфу в одиночестве, среди запаха магнезии и осевших на пол слухов, которые теперь казались ему самой большой ложью в мире. Грохот всё ещё вибрировал в костях, но Юнги не шевелился. Он так и остался сидеть на матах — расхристанный, с разбитой губой и кожей, которая горела там, где её касались пальцы боксера. В раздевалке медленно оседала пыль. Магнезия тонким слоем покрывала его черную толстовку, напоминая о том, что произошло. Самым странным было то, что буря внутри него затихла. Гон, который все утро бил в виски тяжелым молотом, требуя ломать, крушить и подчинять, внезапно отступил. Тяжелый, удушливый запах больше не давил на легкие. Вместо агрессивного жара в теле разлилась удивительная, почти неестественная легкость. Юнги коснулся пальцами своих губ. На них всё еще ощущался сухой, вяжущий привкус порошка и цветочная сладость. Он ожидал, что почувствует унижение. Альфа его положения, с его репутацией и этим колючим взглядом, должен был сгореть со стыда от того, что добровольно опустился на колени. Но внутри, вместо едкой горечи, разливалось вязкое, тягучее удовольствие. Ему было приятно. Это открытие оглушало сильнее, чем хук Чимина. Юнги осознал, что удовлетворение, которое он получил, не шло ни в какое сравнение с обычным физиологическим сбросом. Видеть, как этот гордый, сильный парень, который только что размазал его по матам, теряет контроль под его ласками — это было высшей формой обладания. Он не взял его силой, он заставил его сдаться нежностью. — Черт, — хрипло выдохнул Юнги в пустоту раздевалки. Он медленно поднялся, чувствуя, как мышцы наливаются приятной истомой. Лихорадка ушла, оставив после себя кристальную ясность. Слухи о «доступности» Пака теперь казались ему не просто ложью, а каким-то нелепым кощунством. То, что он почувствовал под своими руками, не имело ничего общего с дешевой грязью из сплетен. Это была чистая, необузданная сила, которую Юнги теперь хотел изучать до последнего вздоха. Он подошел к шкафчику, у которого еще минуту назад стоял омега, и наткнулся взглядом на забытый бинт. Белая лента змейкой лежала на скамье. Юнги потянулся, чтобы поднять её, и его пальцы дрогнули. Он не был маньяком — по крайней мере, так он думал до сегодняшнего дня. Но сейчас, сжимая в руке ткань, пахнущую цветами и магнезией, он понимал, что просто так это не закончится. Гон больше не давил на него физически, но он переродился в нечто гораздо более опасное — в одержимость. Первое утро «после» встретило Юнги грязным серым небом и тишиной, которая казалась слишком громкой. Он проснулся не от привычного жара, скручивающего мышцы, а от странной, кристальной пустоты. Лихорадка ушла, оставив после себя лишь легкую ломоту в теле и навязчивый фантомный запах. Он лежал на спине, глядя в потолок, и ловил себя на том, что кончик языка машинально проходится по внутренней стороне губ. Там всё еще мерещился сухой, вяжущий привкус магнезии. Обычно гон для него был битвой — грязной, изматывающей схваткой с собственной природой, которую он подавлял таблетками и ледяным душем. Но сейчас внутри был штиль. Вчерашнее добровольное падение к чужим ногам подействовало лучше любого транквилизатора. Ему было не стыдно. Ему было... правильно. — Псих, — хрипло бросил он в пустоту комнаты, натягивая одеяло до подбородка. Мысли о боксере не давали покоя. Юнги прокручивал в голове каждое мгновение: как тот впечатал его в шкафчики, как тяжело дышал, как в итоге его пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, беспомощно запутались в волосах Юнги. Это воспоминание вызывало во рту прилив слюны и странное, тягучее удовольствие. Он поднялся, подошел к окну и открыл его настежь. В комнату ворвался сырой воздух, пахнущий сыростью, но Юнги этого было мало. Его собственный запах теперь казался ему пресным, незавершенным. Ему не хватало тех самых цветов, перебитых запахом пота и ринга. В университете всё шло своим чередом. Хосок снова что-то вещал в курилке, Намджун задумчиво жевал сэндвич. — Юн, ты как? Вид такой, будто тебя грузовик переехал, но ты этому рад, — Чон подозрительно прищурился, оглядывая пластырь на губе друга. — Неужели Пак всё-таки приложил тебя? Тот не ответил. Он просто медленно повернул голову и зыркнул на Хосока. Тяжело, исподлобья, с такой нечеловеческой концентрацией во взгляде, что тот моментально подавился шуткой. — Ладно-ладно, молчу. Вижу, тема закрыта. — Закрыта, — отрезал Мин. Он больше не хотел слышать ни единого слова об этом омеге из чужих уст. Это теперь была его личная тайна, его личное безумие. Он чувствовал себя коллекционером, который нашел редчайший артефакт и теперь боится, что кто-то другой коснется его хотя бы взглядом. Весь день он ловил себя на том, что высматривает в толпе светлую макушку. Жизнь превратилась в ожидание случайного столкновения. Он не планировал извиняться. Он вообще ничего не планировал — просто знал, что та сцена в раздевалке была только началом. Впервые в жизни альфа не хотел доминировать. Он хотел снова почувствовать ту власть, которую омега имел над ним, находясь в самой слабой позиции. Мир Юнги сузился до траектории одного человека. Учеба, друзья, собственные дела — всё это отошло на задний план, превратившись в нечеткий фон. Теперь его внутренний компас был настроен на запах цветов, даже если тот существовал только в его памяти. Альфа ловил себя на том, что его ноги сами несут его к корпусу искусств за десять минут до конца пар, или к черному входу спортзала, когда сумерки начинают сгущаться над городом. Он не подходил. Просто стоял поодаль, прислонившись к стене, засунув руки в карманы куртки. Его аура — тяжелый, давящий мокрый асфальт — заполняла пространство вокруг, создавая невидимый барьер, который никто не решался пересечь. Когда Чимин выходил из здания, Юнги замирал. Он жадно впитывал каждое движение: как тот поправляет лямку сумки, как устало потирает шею, как морщится, когда холодный ветер касается его лица. Для окружающих Юнги выглядел пугающе. Он не улыбался, не махал рукой. Он просто зыркал — тяжело, неподвижно, словно хищник, который нашел свою идеальную добычу и теперь просто наслаждается фактом её существования. Стоило кому-то в радиусе пяти метров заикнуться о «том самом омеге», как Мин медленно поворачивал голову, и шутники мгновенно глотали слова. Ему не нужно было кричать. Его тишина была громче любого крика. В один из вечеров Чимин заметил его. Он остановился на верхней ступеньке лестницы, заметив знакомую фигуру у фонаря. Свет падал на лицо Юнги, подчеркивая острые скулы и темные провалы глаз. Блондин на мгновение замер, его пальцы судорожно сжались на ремне сумки. В его взгляде промелькнула искра того самого ужаса из раздевалки. Омега ускорил шаг, почти побежал в сторону остановки, постоянно оглядываясь. Юнги не двинулся с места. Он просто проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разливается то самое странное, болезненное удовольствие. Ему нравилось это напряжение. Ему нравилось, что он — причина этого страха и этого внимания. — Ты чего здесь застрял? — Намджун подошел сзади, проследив за взглядом друга. — Опять Пак? Юн, ты на него смотришь так, будто хочешь либо придушить, либо... — Либо что? — Юнги не оборачивался. — Либо молиться на него. Ты себя в зеркало видел? Ты же ходячая мания. Юнги промолчал. Мания — хорошее слово. Оно правильно описывало то, как он засыпал с мыслью о белом налете порошка на чужой коже, и как просыпался с желанием снова почувствовать вкус соли на губах. Его жизнь превратилась в ожидание. Он больше не был охотником. Он был спутником, который навсегда привязался к чужой планете и не собирался уходить с орбиты, даже если планета пыталась его оттолкнуть. Ночи стали самыми трудными. В тишине пустой квартиры собственный запах Юнги — этот вездесущий мокрый асфальт — казался ему тюрьмой. Он ворочался на простынях, которые больше не приносили прохлады, и закрывал глаза, пытаясь вызвать в памяти тот самый момент, когда его мир перевернулся на грязных матах раздевалки. Он не был дураком. Он понимал, что со стороны его поведение выглядит пугающе. Намджун был прав: Юнги превратился в ходячую манию. Но как объяснить другу, что эта мания — единственное, что заставляет его чувствовать себя живым? В его голове постоянно крутилась одна и та же картина: напряженные плечи боксера, белая пыль магнезии на его ключицах и тот рваный, честный стон, который Юнги вырвал из него своей покорностью. Альфа осознал страшную вещь: он готов был на любое унижение, на любой удар, лишь бы снова увидеть этот взгляд, в котором сила смешивается с беспомощностью. — Я болен, — прошептал он в темноту, и уголок губ дернулся в слабом подобии улыбки. Его жизнь теперь строилась вокруг коротких мгновений визуального контакта. Он узнал график тренировок Чимина наизусть. Знал, в какой кофейне тот берет свой горький американо без сахара. Знал, как тот хмурится, когда завязывает шнурки на кроссовках. Юнги не хотел обладать им как вещью. Он хотел принадлежать ему как тень. В один из дней он поймал себя на том, что стоит в магазине спортивных товаров, бездумно перебирая упаковки с профессиональными тейпами. Он выбрал самые дорогие, те, что используют олимпийцы, чтобы не раздражать кожу. В его кармане они казались тяжелыми, как слиток золота. Он не знал, как их отдать. Он знал только, что Чимину они нужны — он видел, как тот вчера морщился, потирая левое запястье после спарринга. Слухи в университете начали затихать. Не потому, что люди забыли, а потому, что Юнги стал их личным палачом. Стоило кому-то в столовой заикнуться о «шлюховатом омеге», как Мин просто проходил мимо, задевая плечом так, что тарелки подпрыгивали, и бросал один-единственный взгляд. В котором было столько обещания физической расправы, что желающих продолжать дискуссию не находилось. Он не защищал честь Чимина из благородства. Он просто не позволял посторонним прикасаться словами к тому, что считал своим личным божеством. Юнги чувствовал, что ходит по краю. Его одержимость росла, подпитываемая отсутствием реального контакта. Ему нужно было больше, чем просто смотреть. Ему нужно было снова почувствовать вкус цветов, даже если ценой за это будет сломанный нос или полное презрение в глазах того, за кем он следовал по пятам. Для Юнги это было актом высшего служения, для Чимина — последним предупреждением о том, что его жизнь превращается в триллер. Вечер опустился на город липким туманом. Мин стоял в тени за углом спортзала, вдыхая прохладный воздух, который сегодня казался особенно тяжелым. В кармане куртки жгла пальцы упаковка профессиональных тейпов и восстанавливающий гель, который он выбирал в аптеке добрых полчаса, изучая составы так, будто от этого зависела его жизнь. Когда дверь зала скрипнула, и на пороге показался Пак, Юнги не шевельнулся. Он наблюдал, как омега устало потирает левое запястье — то самое, травмированное. Блондин выглядел измотанным, его плечи опустились, а запах цветов и магнезии доносился до альфы даже сквозь расстояние, слабый и горьковатый. Чимин подошел к своей скамье у входа, чтобы переобуться, и замер. Там, прямо на его сумке, лежали покупки Юнги. Ни записки, ни имени — только дорогие медицинские материалы, которые студент вряд ли позволил бы себе на обычную стипендию. Омега не обрадовался. Он резко выпрямился, озираясь по сторонам. Его взгляд метался по темным углам площадки, пока не наткнулся на неподвижный силуэт в тени. Юнги не прятался. Он просто стоял там, позволяя свету единственного фонаря едва касаться своих колен. — Опять ты? — голос Чимина дрогнул от ярости, смешанной с неприкрытым страхом. — Ты что, следишь за мной? Зачем ты это делаешь? Старший промолчал. Он не умел говорить о чувствах, а его истинные мотивы — потребность видеть, как заживают эти руки, — звучали бы вслух еще безумнее. Он просто зыркнул на Чимина, вкладывая в этот взгляд всю свою тяжелую, свинцовую преданность. — Ты маньяк, Мин, — выплюнул блондин, хватая сумку и буквально сбрасывая подарки на землю. — Мне не нужны твои подачки. Мне нужно, чтобы ты исчез. Ты меня пугаешь, понимаешь? Ты как тень, которая пахнет подвалом. Убирайся! Он почти побежал к воротам, даже не оглядываясь. Юнги медленно вышел из тени. Он подошел к брошенным упаковкам, поднял их и аккуратно отряхнул от пыли. Слова о «маньяке» не задели его так, как испуг в глазах омеги. Но инстинкт, подпитанный тем коротким триумфом в раздевалке, шептал другое: он заметил тебя. Он думает о тебе, даже если это страх. Альфа прижал тейпы к лицу, улавливая едва заметный след цветочного аромата, который остался на сумке. Его одержимость не знала стыда. Она требовала присутствия, даже если это присутствие причиняло боль обоим. Юнги не был глупцом. Он видел, как вздрагивают плечи омеги, когда тот замечает его силуэт в конце коридора. Видел, как пальцы боксера судорожно сжимают лямку сумки, словно та могла послужить щитом. Слово «маньяк» жгло внутреннюю сторону ребер, но альфа не злился. Он понимал: его обожание выглядело как угроза, его преданность — как преследование. Он решил стать тише. Почти невидимым. Весь следующий день Мин не попадался на глаза. Он не стоял у входа, не караулил у аудиторий. Его присутствие выдавал только запах — едва уловимый, тяжелый аромат мокрого асфальта, который словно въелся в стены тех мест, где привык бывать блондин. Юнги научился двигаться бесшумно, выбирая такие углы обзора, чтобы видеть светлую макушку, но не позволять своему взгляду давить на чужой затылок. Вечером, когда тренировка в зале подошла к концу, Юнги пришел заранее. Он не стал заходить внутрь и не ждал у дверей. Вместо этого он оставил на скамейке в раздевалке — той самой, где всё началось — маленькую пластиковую коробочку с нарезанными свежими фруктами и бутылку изотоника. Рядом лежала записка, написанная его неровным, резким почерком: «Для связок. Не слежу. Просто поешь». Он скрылся в душевой за минуту до того, как дверь скрипнула. Сквозь щель он наблюдал, как омега заходит, настороженно оглядываясь. Пак замер у скамьи. Его ноздри трепетали, улавливая в воздухе цветочные ноты и осевшую пыль магнезии, но запах дождя и сырой земли был сильнее. Чимин долго смотрел на еду. Он не выбросил её в этот раз. Он сел, опустив голову, и Юнги увидел, как мелко дрожат его руки, когда он берет бутылку. — Я знаю, что ты здесь, — тихо произнес боксер в пустоту раздевалки. — Зачем ты это делаешь, Мин? Ты же альфа. Ты должен был возненавидеть меня. Ты должен был всем разболтать обо мне гадости… Юнги за стеной прикрыл глаза, прижимаясь лбом к кафелю. Ему хотелось выйти и сказать, что та минута на коленях была лучшим, что случалось с ним за годы. Что его гон впервые не ощущался как проклятие, потому что он нашел того, кому хотел сдаться. Но он промолчал. Он обещал быть осторожным. — Ты пугаешь меня, — продолжил Чимин, так и не дождавшись ответа. — Это ненормально. Ты как хищник, который передумал убивать и теперь просто… наблюдает. Омега быстро собрал вещи, прихватил еду и почти выбежал из зала. Юнги вышел из тени только тогда, когда звук шагов затих. На скамье осталась пара крошек и едва заметный отпечаток ладони в белом порошке. Мин подошел и накрыл этот след своей рукой. Его ладонь была намного больше, она полностью поглотила призрачный отпечаток омеги. Он не хотел пугать. Он просто не знал, как еще существовать в мире, где единственным смыслом стал запах цветов, смешанный с горечью его собственного одиночества. Месяц пролетел как затяжной прыжок в пустоту. Для университета Юнги стал легендой: он почти перестал разговаривать с кем-либо, кроме Намджуна, и превратился в молчаливый призрак, преследующий коридоры. Его взгляд стал еще тяжелее, а аура мокрого асфальта — настолько густой, что люди инстинктивно расступались перед ним, как перед грозовой тучей. Слухи о Чимине окончательно завяли. Не потому, что люди стали добрее, а потому, что Юнги выжигал их на корню одним своим присутствием. Ему не нужно было махать кулаками — достаточно было того, как он замирал за спиной очередного сплетника, обдавая его холодом своего разочарования. Сам Пак, казалось, привык к своей «тени». Он больше не убегал, завидев альфу, но всё еще вздрагивал, когда находил в своем шкафчике новые бинты или обезболивающие пластыри. Между ними выросла странная, ломаная дистанция — ровно десять шагов, которые Юнги никогда не переступал. В один из вечеров Чимин задержался в зале дольше обычного. Выходя, он обнаружил Юнги, сидящим прямо на бетонном полу у двери. Альфа не держал телефон, не слушал музыку. Он просто сидел, прислонившись затылком к стене, и смотрел в пространство перед собой. Когда омега подошел ближе, Мин медленно поднял голову. В его глазах не было и тени прежнего вызова. Юнги медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, соскользнул со стены и опустился на колени прямо перед боксером. Он не пытался коснуться его, не тянулся к одежде. Он просто склонил голову, подставляя затылок, и замер, буквально стелясь у ног Чимина на холодном полу. — Ты с ума сошел? — шепотом спросил Пак, оглядывая коридор. — Встань, Мин. Ты же альфа, на тебя люди смотрят... — Плевать, — хрипло отозвался Юнги, не поднимая глаз. — Мне просто нужно... чувствовать, что ты здесь. От него веяло таким отчаянием и такой фанатичной преданностью, что у Чимина перехватило дыхание. Запах цветов и магнезии встретился с запахом дождя, и на мгновение воздух в коридоре стал электрическим. Чимин постоял секунду, глядя на эту темную макушку, на острые лопатки под черной тканью. Он чувствовал себя матадором, перед которым разъяренный бык внезапно опустился на колени, прося не о пощаде, а о прикосновении. — Ты ненормальный, — выдохнул омега, обходя его стороной. Но в его голосе впервые за месяц не было страха — только путаница и странная, колючая жалость. Юнги так и остался стоять на коленях, пока звук шагов боксера не затих в конце улицы. Он знал, что гон близко. Он чувствовал, как внутри начинает закипать новая, еще более разрушительная волна жара. Физиологический процес накрыл его внезапно, прямо посреди учебного дня. Юнги едва успел добежать до самого дальнего туалета в старом крыле корпуса, прежде чем колени подогнулись. Здесь пахло сыростью и хлоркой — плохие декорации для его агонии. Альфа заперся в кабинке, сползая по стенке. Его кожа горела, пот градом катился по вискам, а запах стал таким едким, что резало глаза. Он сжимал зубы, сдерживая рычание, и его пальцы судорожно впивались в собственные бедра, оставляя синяки. Он не взял таблетки. Он хотел этого жара, хотел чувствовать, как инстинкт выжигает в нем всё лишнее, оставляя только одну потребность. Дверь в туалет скрипнула. Шаги были легкими, ритмичными. Юнги замер, стараясь не дышать, но его лихорадочный запах выдавал его с головой. — Мин? — голос Чимина прозвучал совсем рядом. — Ты здесь? Я почувствовал твой запах еще на лестнице. Тебе... плохо? Юнги не ответил, закусив воротник толстовки. Он не хотел, чтобы омега видел его таким — беспомощным, захлебывающимся собственной силой. — Открой, — Чимин постучал в дверцу кабинки. — Я слышу, как ты там задыхаешься. Щелчок замка прозвучал как признание поражения. Юнги сидел на полу, прислонившись к бачку, его лицо было мертвенно-бледным, а глаза горели неестественным блеском. Омега зашел внутрь и прикрыл за собой дверь. Пространство кабинки мгновенно сжалось. Чимин поморщился от тяжелого, давящего запаха альфы, но не ушел. Вместо этого он медленно опустился на корточки перед Юнги. — Ты горишь, — тихо сказал Пак, протягивая руку, но замирая в паре сантиметров от лба. — Не надо... — выдохнул Юнги, зажмуриваясь. — Уходи, Чимин. Я не контролирую себя. Вместо ответа блондин сделал то, чего Юнги никак не ожидал. Он не стал убегать. Он медленно подался вперед и мягко накрыл ладонью щеку альфы. Кожа омеги была прохладной, пахнущей цветами и той самой сухой магнезией, которую Юнги боготворил. — Тише, — прошептал Чимин. — Я не позволю тебе сойти с ума. Он не предлагал интима. Он просто придвинулся ближе, позволяя своему аромату окутать Юнги, как плотный кокон. Цветочная сладость начала медленно просачиваться сквозь тяжелый дух асфальта, остужая воспаленный мозг альфы. Юнги уткнулся носом в ладонь Чимина, мелко дрожа, и впервые за долгое время его дыхание начало выравниваться. Это было чем-то особенным — позволением просто быть рядом в момент полной слабости. Мокрый асфальт Юнги, обычно холодный и отстраненный, сейчас буквально искрил от жара, сталкиваясь с мягкой, обволакивающей сладостью цветов. Мин чувствовал, как сознание плавится. Прикосновение прохладной ладони к его щеке было сродни удару тока — слишком остро, слишком правильно. Он мелко дрожал, и эта дрожь передавалась Чимину через пальцы. Альфа инстинктивно подался навстречу ласке, притираясь лицом к чужой коже, но в следующую секунду остатки здравого смысла заставили его дернуться назад. Он ударился затылком о кафель, шипя от боли и собственной беспомощности. — Уходи… Пак, прошу, — выдохнул он, хватаясь за запястье омеги, чтобы убрать его руку от своего лица. Хватка была железной, отчаянной, но пальцы дрожали. Юнги не хотел причинить боль, он просто боялся самого себя. В разгаре гона любой альфа превращался в зверя, а он слишком долго идеализировал этого человека, чтобы сейчас сорваться и разрушить всё грубостью. — Я могу не сдержаться. Ты не понимаешь, как это работает. Ты для меня сейчас — единственный источник кислорода, и я боюсь, что просто выпью тебя до дна. Он оттолкнул руку Чимина, забиваясь глубже в угол, обнимая свои колени. Его зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в тонкую полоску золота. Вид некогда властного, пугающего Мина, который сейчас буквально вжимался в пол, чтобы не навредить, выбивал у боксера почву из-под ног. Чимин не отодвинулся. Напротив, он сократил расстояние, садясь на пятки прямо перед Юнги. Белая пыль магнезии на его ладонях теперь смешивалась с потом альфы. — Ты весь месяц ходил за мной как тень, — тихо сказал омега, игнорируя рычание, рождающееся в груди Мина. — Ты защищал меня от каждого шепота, ты стелился у моих ног… А теперь ты просишь меня уйти, когда тебе по-настоящему плохо? Юнги поднял на него взгляд — мутный, полный страдания и нечеловеческого обожания. — Потому что я маньяк, помнишь? — хрипло усмехнулся он через силу. — Маньяки не причиняют вреда своим святыням. Они их берегут. — Перестань нести чушь, — Чимин нахмурился, и в его глазах промелькнула та самая сталь, которую Юнги так любил на ринге. — Ты сейчас просто человек, которому больно. И я не собираюсь оставлять тебя здесь одного захлебываться в этом аду. Он снова протянул руку, на этот раз увереннее, и мягко зарылся пальцами в волосы на затылке Юнги, заставляя того опустить голову ему на плечо. — Скажи мне, как помочь, — прошептал Чимин прямо в горячее ухо альфы. — Без секса. Без того, чего ты так боишься. Что мне сделать, чтобы этот жар отступил? Просто держать тебя? Или тебе нужно что-то другое? Расскажи мне, Мин. Как сделать тебе легче? Юнги рвано выдохнул, утыкаясь лбом в плечо Чимина. Ткань толстовки пахла кондиционером для белья и тем самым едким, сухим порошком, который заменял альфе кислород. Он чувствовал, как его собственное тело, пропитанное жаром и запахом мокрого асфальта, буквально вибрирует от близости омеги. — Просто... не отпускай, — голос Юнги сорвался, превращаясь в приглушенный хрип. — Позволь мне дышать тобой. Твой запах... он как холодная вода. Чимин помедлил секунду, а затем решительно обхватил альфу обеими руками, прижимая его к себе. Это было странно: сильный, сбитый боксер, который привык раздавать удары, теперь баюкал в своих объятиях того, кто наводил ужас на весь университет. — Дыши, — тихо скомандовал Пак. Он начал медленно поглаживать Юнги по спине, его ладони, всё еще шершавые, двигались ритмично. С каждым движением цветочный аромат омеги становился интенсивнее, он окутывал Юнги мягким облаком, просачиваясь сквозь поры, гася пожар внутри вен. Старший замер. Он вцепился пальцами в куртку Чимина, сжимая ткань так сильно, что костяшки побелели. Он не пытался раздеть его или коснуться непозволительно. Он просто жадно вдыхал запах за ухом омеги, там, где кожа была самой нежной. — Ты такой горячий, Мин, — прошептал Чимин, чувствуя, как жар от тела альфы пробивается даже сквозь одежду. — Тебе легче? — Да... — Юнги прикрыл глаза. Его дыхание, до этого загнанное и тяжелое, начало замедляться. — Пожалуйста, еще немного. Не уходи. Это была высшая степень беспомощности. Альфа, который месяц назад зажимал омегу в раздевалке, теперь буквально таял в его руках, ища спасения в простом человеческом тепле. Он чувствовал себя разбитым сосудом, который Чимин осторожно собирал по кусочкам, просто позволяя быть рядом. Запах мокрого асфальта начал терять свою агрессивную остроту. Он больше не давил, он смешивался с цветами, создавая удивительный, тактильный аромат сада после летнего ливня. Юнги чувствовал, как лихорадка отступает, оставляя после себя лишь бесконечную, тягучую нежность. Он медленно, с опаской, уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, просто замирая там. Никаких укусов, никакой грубости. Только тихий, почти беззвучный вдох. В этот момент Юнги окончательно понял: его сила больше не в доминировании. Его сила — в этой возможности быть слабым рядом с тем, кто может его сломать, но выбирает — обнять. Тишина в кабинке перестала быть удушающей. Она стала прозрачной, как остывающий чай. Юнги всё еще прижимался лбом к плечу боксера, чувствуя, как бешеный ритм сердца в груди омеги постепенно выравнивается, входя в резонанс с его собственным. Лихорадка гона отступила, оставив после себя лишь свинцовую слабость и странную, почти трезвую ясность в голове. Мин первым отстранился — медленно, неохотно, словно отрывал пластырь от живой кожи. Он поднял взгляд на Чимина. Тот сидел напротив, привалившись спиной к двери, его светлые волосы были растрепаны, а на скуле всё еще желтел след, но уже от нового столкновения неделю назад. — Почему ты не ушел? — голос Юнги был надтреснутым, тихим. — Я же чувствовал... ты боялся. Весь этот месяц ты смотрел на меня как на бомбу, которая вот-вот рванет. А сегодня я был без защиты. Ты мог просто запереть дверь снаружи и позвать охрану. Чимин молчал долго, рассматривая свои ладони, испачканные в белой магнезии. Он стер пальцем белое пятно с колена, прежде чем ответить. — Сначала я и правда хотел уйти, — честно признался он, не поднимая глаз. — Твой запах... он сбивал с ног. Но потом я вспомнил ту гребаную раздевалку. Юнги вздрогнул. Упоминание того дня всё еще вызывало у него фантомный вкус соли на губах. — Ты ведь тогда не сломался, Мин, — Чимин наконец поднял на него взгляд, и в его глазах больше не было страха, только колючее любопытство. — Я ударил тебя под дых. Я прижал тебя к матам. Любой другой альфа на твоем месте либо попытался бы меня убить, либо сбежал бы от позора. А ты просто опустился на колени. Ты выбрал сдаться там, где должен был победить. — Я не выбирал. Это было сильнее меня. Твой запах, твоя сила... я просто понял, что всё, что о тебе говорили — это мусор. И что я сам — мусор, если верил в это. — Юнги горько усмехнулся, проводя рукой по лицу. — Вот именно поэтому я и остался сегодня, — Чимин подался чуть вперед, сокращая и без того мизерное расстояние между ними. — Ты маньяк, Юнги. Ты преследовал меня, ты зыркал на людей так, что они затыкались. Но ты ни разу не переступил черту. Ты берег меня даже от самого себя. Как я мог оставить тебя здесь гореть заживо, зная, что ты стал таким из-за меня? В кабинке снова воцарилась тишина, но теперь она была заполнена ароматом цветов и мокрого асфальта, которые больше не боролись друг с другом, а мирно сосуществовали. — Я не умею по-другому, — тихо сказал Мин, глядя на свои подрагивающие пальцы. — Я привык, что сила — это когда ты берешь. А оказалось, что самая большая сила — это когда ты можешь отдать всё. Даже свою гордость. Чимин внезапно протянул руку и коротко, почти невесомо коснулся кончиками пальцев губы Юнги. — Ты странный, Мин. Пугающий и странный. Но ты единственный, кто увидел во мне личность раньше, чем омегу. — Он поднялся, протягивая Юнги руку, чтобы помочь встать с холодного пола. — Пошли отсюда. Здесь воняет хлоркой. И спасибо за тейпы. Они правда хорошие. Юнги взялся за его ладонь — крепкую, мозолистую, пахнущую рингом — и почувствовал, как внутри него окончательно устанавливается штиль. Одержимость никуда не делась, но теперь у неё появилось направление. И, кажется, Чимин больше не собирался убегать. Весенний вечер опустился на город сырой пеленой. Юнги шел медленно, его походка всё еще была немного тяжелой после пережитого пика, но взгляд прояснился. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, вышагивал Пак. Он не касался альфы, но его присутствие ощущалось как плотный кокон из цветов. — Я дойду, Чимин. Серьезно, — негромко произнес Юнги, когда они свернули в его двор. Запах мокрого асфальта здесь, среди старых панелек, казался родным. — Ты и так сделал больше, чем должен был. — Ага, конечно, — буркнул омега, поправляя лямку сумки. — Чтобы ты по дороге в обморок свалился и какой-нибудь первокурсник нашел твое бездыханное тело? Нет уж, я прослежу, чтобы ты закрыл дверь изнутри. Они поднялись на четвертый этаж в молчании, нарушаемом только гулким эхом их шагов. У двери квартиры Юнги замер, доставая ключи. Он чувствовал, как Чимин напрягся, застыв у самого порога, не решаясь переступить невидимую черту. — Ну всё, привел. Закрывайся, — бросил блондин, делая шаг назад к лестнице. В его глазах промелькнула настороженность: он помнил, что внутри этой квартиры запах альфы в гоне будет в десять раз концентрированнее. Это была территория хищника. — Чимин, — Юнги обернулся, удерживая дверь открытой. — У меня в горле пересохло так, будто я песок ел. И у тебя, я уверен, тоже. Заходи. Отказываться от чая в моем доме — дурной тон. К тому же, нам всё равно нужно договорить. — Мин, ты в гоне, — прямо сказал Пак, скрестив руки на груди. — Заходить к альфе в таком состоянии — это либо глупость, либо приглашение. Я не глуп, и я не соглашаюсь. Юнги слабо улыбнулся — одними уголками губ. В этом жесте не было угрозы, только усталость и странная, мягкая уверенность. — Я месяц за тобой тенью ходил не для того, чтобы сорваться сейчас в прихожей. Заходи. Я просто заварю чай. Обещаю, руки будут заняты только чайником. Чимин помедлил, вдыхая тяжелый, будоражащий аромат, идущий из квартиры, и всё же переступил порог. Квартира Юнги была пропитана им самим насквозь. Запах мокрого асфальта здесь был густым, почти осязаемым, он оседал на легких Чимина тяжелым туманом. Омега стоял в прихожей, чувствуя, как инстинкты внутри него начинают тихо подвывать от этой концентрации альфа-феромонов. Это была клетка, и он зашел в неё добровольно. — Проходи, не стой на пороге, — донесся голос Юнги из кухни. Слышался шум воды, звон керамики. Всё было буднично, почти нормально. Чимин прошел на кухню и сел на край стула, не снимая куртки. Юнги стоял к нему спиной, сосредоточенно засыпая заварку в чайник. Его движения были плавными, выверенными, никакой лихорадочной дрожи, никакой агрессии. Прошло десять минут. Пятнадцать. Они пили обжигающий чай в полной тишине. Юнги сидел напротив и рассматривал узор на скатерти, изредка поднимая взгляд, но тут же отводя его. Он не пытался сократить расстояние. Не пытался коснуться руки Чимина, лежащей на столе. Даже его запах, казалось, стал тише, словно Юнги усилием воли загонял своего зверя в самый темный угол сознания. Чимина это начало бесить. В его голове крутились все те предупреждения, которые он слышал годами: «Альфа в гоне — это животное», «Им нужно только одно», «Они не слышат отказа». Он ждал подвоха. Ждал, что сейчас Мин резко подастся вперед, сорвет с него одежду или хотя бы прижмет к стене. Но Юнги просто... пил чай. — И это всё? — внезапно выпалил Чимин, с грохотом ставя чашку на стол. — Ты серьезно собираешься просто сидеть и обсуждать погоду? — Я не обсуждал погоду, — спокойно ответил Юнги, подняв на него свои темные, всё еще подернутые дымкой гона глаза. — Я просто даю тебе пространство. — Какое пространство, Мин?! — Блондин резко встал, его стул жалобно скрипнул по линолеуму. — Ты в гоне. Я чувствую, как от тебя фонит за милю. Ты месяц за мной следил, ты в туалете на мне чуть не расплавился... А теперь ты строишь из себя святого? Что за игру ты ведешь? Он подошел к Юнги почти вплотную, намеренно вторгаясь в его личное пространство. Запах цветов и магнезии ударил альфе в лицо, как вызов. — Давай, — выдохнул Чимин прямо ему в губы. — Сделай что-нибудь. Или ты боишься, что я тебя снова ударю? Юнги замер. Его челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки. Он медленно поднялся, и теперь уже он нависал над боксером. Между ними искрило так, что, казалось, сейчас вспыхнет воздух. — Ты провоцируешь меня, Чимин, — голос Юнги стал пугающе низким, вибрирующим. — И ты делаешь это, потому что твое тело сейчас тоже под давлением моего гона. Ты не соображаешь, что творишь. — Я прекрасно соображаю, — младший дерзко вскинул подбородок, его пальцы вцепились в воротник чужой толстовки, притягивая альфу ближе для поцелуя. — Просто докажи, что ты не такой, как все говорят. Или докажи обратное. Юнги смотрел на него секунду, которая показалась вечностью. А затем он сделал то, чего Чимин ожидал меньше всего. Он не поцеловал его. Он мягко, почти по-отечески, протянул руку и взъерошил светлые волосы на затылке омеги, сбивая весь его боевой настрой. — Глупый, — негромко усмехнулся Юнги, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, от которой у Чимина подкосились колени. — Если ты так сильно хочешь повторения того, что было в раздевалке, тебе стоило просто попросить. Я бы с удовольствием отсосал тебе еще раз прямо здесь, без всяких условий. Но не сейчас. Чимин застыл, ошарашенный такой прямотой. Его лицо вспыхнуло пунцовым цветом. — Мой гон — это не только физиология, — продолжил Юнги, отступая на шаг. — Это моральный пресс. И я чувствую, как он давит на тебя. Я не хочу использовать это, чтобы затащить тебя в постель, пока ты сам не свой. Мы начнем нормально. Со свидания. Когда в твоей голове не будет тумана от моих феромонов. Он мягко подтолкнул Пака к выходу из кухни. — Иди домой, Чимин-а. Пока я еще могу помнить о приличиях. Омега замер в тесной прихожей, спиной к входной двери. Слова Юнги о том, что он «просто бы отсосал» прямо здесь, если бы тот попросил, всё еще звенели в ушах, выбивая из легких остатки кислорода. В этом не было пошлости — только пугающая, обезоруживающая прямота альфы, который вывернул себя наизнанку. — Ты... ты невозможен, Мин, — выдохнул Чимин, чувствуя, как пылают уши. — Ты стоишь тут, едва дышишь от собственного гона, и читаешь мне лекции о моральном давлении? Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Юнги сделал шаг вперед, вторгаясь в пространство омеги, но его руки оставались опущенными. Запах мокрого асфальта в прихожей стал невыносимо густым, он буквально пригвоздил Чимина к дверному полотну. — Это выглядит как попытка не быть животным, — тихо ответил Юнги. Его взгляд скользнул по губам боксера и снова вернулся к глазам. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Твои инстинкты кричат тебе, что я — угроза, которую нужно либо ударить, либо... принять. И я не хочу, чтобы ты принимал меня только потому, что твоя биология сошла с ума рядом с моей. Он поднял руку и осторожно, едва касаясь, заправил выбившуюся светлую прядь Чимину за ухо. Пальцы альфы были горячими, как расплавленный свинец. — В той раздевалке я показал тебе, на что готов ради тебя. Я готов быть внизу. Я готов служить твоей силе. Но я хочу сделать это, когда ты будешь смотреть на меня трезвым взглядом. Без этого тумана. Чимин сглотнул. Его собственная кожа, пахнущая цветами, отзывалась на каждое слово Юнги мелкой дрожью. Он пришел сюда, чтобы убедиться, что альфа не вскроет себе вены от лихорадки, а в итоге сам оказался на грани. — А если я не хочу свидания? — дерзко прошептал Чимин, хотя его голос подвел его, сорвавшись на хрип. — Если я хочу, чтобы ты перестал быть таким правильным прямо сейчас? Юнги усмехнулся — на этот раз шире, и в этой улыбке промелькнул тот самый опасный Мин, который месяц назад ворвался в спортзал. — Тогда ты плохо меня знаешь. Я упрямый ублюдок. И я слишком долго ждал этого момента, чтобы испортить всё одной ночью в бреду. Он мягко нажал ладонью на дверь рядом с плечом Чимина, нащупывая ручку. — Иди домой. Завтра, когда мой запах выветрится из твоих легких, ты либо возненавидишь меня за этот вечер, либо... — он сделал паузу, обдавая щеку омеги жарким дыханием, — либо ты сам напишешь мне и предложишь встретиться в парке. Где нет запертых дверей. Чимин чувствовал, как его решимость рассыпается в прах под этим спокойным, уверенным давлением. Он дернул за ручку двери, распахивая её в прохладный подъезд, и обернулся в последний раз. — Ты маньяк, Юнги. Самый странный маньяк в моей жизни. — Я знаю, — отозвался старший, прислонившись плечом к косяку. — Увидимся. Дверь закрылась, оставляя Чимина в тишине лестничной клетки, где воздух казался слишком холодным и пустым без тяжелого запаха дождя. А за дверью Юнги медленно сполз по стене, закрывая лицо руками и наконец позволяя себе измученно, хрипло выдохнуть. Он победил в этой схватке с самим собой, но цена этой победы была почти невыносимой. Следующий день после «чая» прошел для Чимина в каком-то вакууме. Он проснулся, ожидая почувствовать либо облегчение, либо ярость, но в груди поселилась странная, тягучая пустота. Запах цветов в его собственной квартире теперь казался ему слишком пресным, лишенным того самого грозового акцента мокрого асфальта. Он то и дело порывался открыть мессенджер. Номер Юнги появился у него еще две недели назад, когда тот совершил свой самый дерзкий «сталкинг-жест». Чимин тогда нашел в своем шкафчике не бинты, а запечатанный конверт. Внутри был билет на закрытый поединок полупрофессиональной лиги — бой, на который Чимин мечтал попасть полгода, но билеты разлетелись за пять минут. На обороте билета резким, угловатым почерком был выведен номер телефона и короткая приписка: «Если решишь пойти — напиши. Подвезу. Если нет — просто сходи, тебе нужно увидеть их технику». Чимин тогда не написал. И на бой не пошел. Но номер сохранил, переименовав его просто в «Маньяк». Весь день он гипнотизировал экран. Пальцы зависали над клавиатурой. Он хотел спросить столько всего: почему Юнги не коснулся его? Неужели гон действительно прошел так тихо? Не жалеет ли он о своей «святости»? В итоге, уже поздно вечером, он выдавил из себя лишь одну сухую строчку: Чимин: Ты как? Всё в порядке? Ответ пришел через три секунды, будто Юнги держал телефон в руке весь вечер: Маньяк: Жив. Почти проветрился. Спасибо, что спросил. Чимин прочитал это, закусил губу и… закрыл чат. Он не знал, что отвечать. Предложение свидания в парке казалось сейчас чем-то запредельным, пугающим своей нормальностью после того безумия в раздевалке и искренности в прихожей. Он просто не решился. Прошло еще двадцать четыре часа. На второй день после визита к Юнги Чимин понял, что тишина давит на него сильнее, чем любой гон. Он поймал себя на том, что на тренировке дважды пропустил элементарный удар, потому что взгляд невольно искал в дверном проеме знакомый темный силуэт. Но Юнги не пришел. Он сдержал слово — он больше не был тенью. Он дал Чимину то самое «пространство», о котором говорил, и это пространство оказалось чертовски холодным. После душа Чимин долго сидел на скамье, той самой, где всё началось. Он смотрел на свои руки, покрытые белой пылью магнезии, и вспоминал, как эти руки сжимали темные волосы альфы. Вспоминал, как Юнги смотрел на него снизу вверх — не как побежденный, а как тот, кто нашел своего бога. — Черт с тобой, Мин Юнги, — прошептал он в пустой раздевалке. Он достал телефон и, не давая себе времени передумать, быстро набрал сообщение: Чимин: Я завтра свободен после четырех. Если твое предложение насчет парка еще в силе… я приду. Но без этих твоих «коленей» и драм. Просто прогулка. Идет? Он нажал «отправить» и зажмурился, чувствуя, как сердце совершает кульбит. Ответ пришел не сразу. Прошло долгих пять минут, за которые Пак успел трижды пожалеть о содеянном. Наконец, экран вспыхнул: Маньяк: В силе. В 16:15 у центрального фонтана. И не переживай, Чимин-а. Я надену самую скучную куртку, чтобы не смущать твоего внутреннего боксера. Чимин непроизвольно улыбнулся, глядя в экран. В этой короткой фразе он почти физически почувствовал ту самую хриплую усмешку Юнги и его тяжелый, но теперь уже не пугающий запах мокрого асфальта. Впервые за долгое время он не чувствовал себя добычей. Он чувствовал себя кем-то, ради кого человек готов был усмирить собственного зверя. И это было чертовски приятное чувство. Парк в четыре часа дня был наполнен шумом просыпающейся весны: криками детей, шелестом первых клейких листьев и отдаленным гулом машин. Это была максимально «безопасная» территория, лишенная интимного полумрака раздевалок или давящей тишины закрытых квартир. Юнги пришел вовремя. На нем действительно была самая обычная черная ветровка, капюшон опущен, руки глубоко в карманах. Он стоял у фонтана, прислонившись спиной к парапету, и смотрел на воду. Без ореола гона и без маски «маньяка» он выглядел неожиданно молодым и… почти обычным. Если не считать того самого взгляда, которым он встретил Чимина — прямого, тяжелого и концентрированного. — Пришел все-таки, — негромко сказал Юнги, когда Пак остановился в паре шагов. Запах мокрого асфальта теперь был едва уловимым фоном, он больше не бил в нос, а лишь мягко напоминал о присутствии альфы. Чимин, в своей спортивной куртке, пахнущий свежестью и цветами, чувствовал себя странно непривычно в этой обстановке. — Пришел, — кивнул тот. — И где твои заготовленные речи? Или ты пришел просто помолчать на воду? — Пойдем пройдемся, — Юнги оттолкнулся от парапета, указывая подбородком на дальнюю аллею, где было меньше людей. Они шли молча минут пять. Дистанция между ними была выверена — ровно столько, чтобы не касаться локтями, но чувствовать тепло друг друга. Наконец, Юнги заговорил, и его голос звучал серьезнее, чем обычно. — Знаешь, почему я тогда в раздевалке не стал сопротивляться, когда ты меня прижал? — спросил он, не глядя на омегу. — Дело не в том, что ты сильный боксер. И не в том, что я «сломался». Чимин нахмурился, пиная носком кроссовка мелкий камешек. — А в чем тогда? Ты же альфа. Твои инстинкты должны были заставить тебя вырваться и показать, кто здесь главный. Юнги остановился у старой ивы, чьи ветви каскадом спускались к самой земле, создавая подобие живой занавеси. Он повернулся к Чимину, и в его глазах промелькнуло что-то пугающе честное. — Потому что я впервые в жизни увидел кого-то, кто не боится моей темноты, — тихо произнес Мин. — Все вокруг видят во мне либо угрозу, либо инструмент. Либо «того самого Мина», который может решить проблемы. А ты… ты посмотрел на меня с такой чистой яростью, что я понял: тебе плевать на мой статус. Тебе плевать на мой запах. Ты видел меня настоящего — злого, потерянного, одержимого тобой. Он сделал полшага вперед, сокращая дистанцию до критической. — В ту минуту, когда ты прижал меня к шкафчикам, я почувствовал свободу. Мне не нужно было быть «сильным альфой». Мне можно было просто… принадлежать тебе. Ты — единственный, кто смог меня остановить, Чимин. И я благодарен тебе за это больше, чем за всё остальное. Блондин замер, оглушенный этим признанием. Он привык к поединкам, где правила ясны: удар — блок — контратака. Но против такой искренности у него не было защиты. Он чувствовал, как под кожей снова начинает просыпаться то самое тепло, которое он ощущал в прихожей Юнги. — Ты маньяк не потому, что следил за мной, — прошептал Чимин, глядя в темные глаза напротив. — А потому, что ты видишь вещи, которые я сам в себе боюсь признать. Он на мгновение замялся, а потом, преодолев внутренний барьер, первым протянул руку и коротко, почти невесомо сжал пальцы Юнги. Кожа альфы была прохладной, но в месте касания мгновенно вспыхнул пожар. — Значит, свидание? — спросил Пак, пытаясь вернуть голосу привычную дерзость, хотя сердце колотилось где-то в горле. Юнги переплел свои пальцы с его, закрепляя этот хрупкий союз. — Настоящее свидание. Со сладкой ватой, дурацкими аттракционами и без всяких раздевалок. Хотя… — он хитро прищурился, — я был бы не против повторить. Чимин тихо рассмеялся, и этот звук стал финальной точкой в их долгой войне. Впереди было еще много неловкости, много страхов и притирок, но здесь, под сенью ивы, пахнущей дождем и цветами, они наконец-то перестали быть хищником и жертвой. Они стали просто двумя людьми, которые нашли друг друга в самом (не)подходящем месте.