награда для пак сонхва

Сонхва сидел в кресле перед большим зеркалом, пока стилистка в последний раз проходилась кистью по его скулам. В гримёрке было тихо, только тихое жужжание вентиляции и далёкие голоса сцены. Он смотрел на своё отражение и размеренно дышал, прокручивая в голове каждое движение, каждый поворот головы, каждый взгляд в камеру. Он был готов. Не волновался. Только это приятное, знакомое напряжение перед выходом. Стилистка поправила прядь, падающую на глаза, улыбнулась и вышла, оставив его одного. Сонхва выдохнул, закрыл глаза, ещё раз мысленно прошёлся по хореографии. И в этот момент дверь приоткрылась. — Хва-я. Хонджун вошёл тихо, почти бесшумно. Одну руку он держал за спиной. — Джун? — Сонхва приоткрыл глаза, удивлённо приподнял бровь. — Ты чего? Через пять минут выход. — Знаю, — младший подошёл ближе, встал за его спиной, и Сонхва увидел в зеркале, как Ким улыбается — той самой, опасной улыбкой. — Я быстро. Сонхва почувствовал, как внутри появилось предвкушение пополам с тревогой. Он знал этот взгляд. Знал, что сейчас последует что-то, что выбьет его из равновесия. — Что у тебя за спиной? — спросил он как можно спокойнее, хотя голос чуть дрогнул. — Сюрприз. Хонджун вытащил руку. В ней была небольшая белая коробка. Сонхва недоумённо моргнул. Он взял коробку, открыл. Внутри, на чёрном бархате, увидел ярко-розовое вибро-яйцо. Небольшое, гладкое, совершенно недвусмысленное. Пак покраснел до кончиков ушей и тут же захлопнул коробку. Пальцы слегка дрожали, но лицо осталось почти непроницаемым: только лёгкий румянец выдавал его состояние. — Джун-а, — потянул он тихо, почти шёпотом, — ты серьёзно? — Абсолютно. — Как ты себе это представляешь? — Сонхва посмотрел на него в зеркало, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело. Хонджун наклонился к его уху, и его дыхание обожгло кожу. Голос стал низким, почти шёпотом: — Ты выйдешь на сцену, будешь танцевать, двигаться, петь. А внутри тебя — эта маленькая штучка. Ты будешь чувствовать каждую пульсацию от любого движения, а я буду смотреть и знать, что никто, кроме нас, не догадается. Он выдержал паузу, а затем добавил, касаясь губами мочки уха Сонхва: — И если ты стойко продержишься всё выступление… я тебя награжу. Он достал телефон, на секунду показал экран с открытым приложением. Сонхва почувствовал, как внутри разливается горячая волна — стыд, возбуждение, страх, азарт. Он хотел сказать «нет», хотел оттолкнуть коробку, но тело уже слушалось не его. Он поднял глаза на Хонджуна, в зеркале их взгляды встретились. — Наградишь? Честно? — переспросил он, и голос сел на полуслове. — Честно. Пальцы Хонджуна легли ему на подбородок, мягко разворачивая голову. Тот смотрел прямо в глаза. — Ну что, Хва-я? Рискнёшь? Или испугался? Сонхва сжал коробку так, что побелели костяшки. Внутри бушевал ураган — он метался, хотел сказать «я не смогу», но вместо этого его губы сами собой сложились в усмешку. Он не показывал ровным счётом ничего, кроме лёгкого вызова. Только руки выдавали — чуть заметная дрожь, когда он поставил коробку на колени. — Ты знаешь, что я не умею отказываться от твоих вызовов, — сказал он ровно, почти холодно, хотя сердце билось где-то в горле. Хонджун улыбнулся, невесомо поцеловал его в висок и отстранился. — Тогда удачи. Через несколько минут увидимся. Вернее, я увижу тебя. А ты… постарайся не упасть. Он вышел, оставив парня одного. Тот смотрел на закрывшуюся дверь. Потом перевёл взгляд на коробку. Взял её, вышел в коридор и свернул в маленькую подсобку за кулисами — там, где хранился реквизит и где почти никто не появлялся перед выходом. Прислонился спиной к стеллажу, достал ярко-розовое яйцо из коробки. Пальцы всё ещё чуть дрожали. Поднёс к губам, помедлил секунду и взял в рот. Облизал со всех сторон, чувствуя гладкий силикон языком, стараясь покрыть его слюной как можно обильнее. Расстегнул брюки, просунул руку, нащупал нужное место и, задержав дыхание, аккуратно ввёл яйцо внутрь. Силикон скользнул легко — слюны было достаточно. Сонхва почувствовал, как мышцы сначала расслабились, словно принимая неизбежное, а затем непроизвольно напряглись, обхватывая чужеродный предмет. Внизу живота разлилось странное, пульсирующее тепло — ещё не возбуждение, но предвкушение, от которого перехватывало дыхание. Он застегнул брюки, одёрнул пиджак, проверил, чтобы ничего не выдавало. В зеркале подсобки отражался всё тот же собранный, спокойный Сонхва. Только в глазах едва заметная влажность и зрачки чуть шире обычного. Выдохнул, кивнул сам себе и вышел в коридор. Сердце колотилось где-то у горла, но он заставлял себя дышать ровно. Каждый шаг к сцене отдавался внутри слабым, ещё не включённым напоминанием о том, что там, глубоко, уже лежит вибро-яйцо. Оно не вибрировало, просто было, и этого хватало, чтобы чувствовать себя более… уязвимым. Он встал за кулисами, дождался своей музыкальной отбивки, и вышел. Свет ударил в лицо — ослепительно белый, режущий. Сонхва замер в центре сцены, расправив плечи, глядя прямо перед собой. Вокруг него уже заняли позиции танцоры, двое сзади, двое по бокам. Один из них, тот что слева, поднёс раскрытую ладонь к его шее — не касаясь, просто застыв в миллиметре от кожи. Сонхва почувствовал тепло чужой руки, но не шелохнулся. В зале закричали. И в этот момент внутри зажужжало. Сначала едва ощутимо. Лёгкая, почти приятная вибрация, от которой по позвоночнику пробежали мурашки. Сонхва не дрогнул. Только чуть шире расставил ноги, пряча напряжение в устойчивой позе. Музыка поплыла из колонок — тягучая, томная. Он начал двигаться. Первые минуты давались легко. Хонджун не торопился — вибрация нарастала плавно, как волна, поднимающаяся откуда-то из живота. Сонхва пел, двигался, смотрел в камеры. Голос слушался, тело тоже. Он почти забыл о том, что внутри что-то есть. Почти. Затем вибрация усилилась. И ещё. И ещё — каждый раз, когда он брал фальцет, Хонджун повышал скорость, и голос срывался на дрожь, которую никто не мог отличить от эмоций. Сонхва зажмурился на секунду, изобразив страсть, а на самом деле просто пытаясь не сбиться с дыхания. Он знал, что самое сложное впереди. На 2:48 музыка изменила ритм — стала более интимной, замедленной. Танцоры приблизились. Сонхва сам потянулся к пуговицам пиджака. Пальцы слушались, хотя внутри всё тряслось от непрерывной, уже почти агрессивной вибрации. Он расстегнул одну пуговицу, вторую, третью — и позволил танцорам стянуть пиджак с плеч. Ткань соскользнула, обнажая топ из цепочек, и в этот момент Сонхва опустился на колени. Бёдра дрожали от того, что вибратор давил на самые чувствительные точки, и каждое движение мышц отдавалось внутри новой волной. Он сжал зубы, заставляя себя удержать лицо. В зале кричали — никто не заметил этой дрожи. Он поднялся, продолжил петь. Дальше Хонджун словно взбесился. В моменты активных танцев, резких движений, поворотов — вибрация взлетала до максимума, и Сонхва чувствовал, как вибро-яйцо бьёт прямо в комок нервов, от которого немеют пальцы и перехватывает дыхание. Он изо всех сил старался не сбиться, не пропустить такт, не выдать себя. И при этом изо всех сил старался думать о чём угодно, только не о том, что происходит у него в штанах. Он думал о расписании на завтра. О том, что забыл ответить на сообщение маме. О том, какой сегодня день недели. Обо всём, кроме этого пульсирующего, навязчивого жара, который поднимался изнутри и грозил выдать его с головой. Член откликался на вибрацию — медленно, неумолимо, и Сонхва чувствовал, как ткань брюк становится теснее. Он сжимал бедра, менял позу, надеясь, что никто не заметит. Музыка приближалась к концу. Последние аккорды — и танцоры снова подошли. Теперь рука легла на его шею не для иллюзии — по-настоящему. Ладонь лежала на горле, пальцы слегка сжимались. Свет начал гаснуть. И в этот момент, в этой почти полной темноте, когда никто не мог увидеть его лица, Сонхва позволил себе одну короткую, пошлую мысль. Хонджун потом будет меня награждать. Будет хвалить, ласкать, делать всё, что я захочу. И я выдержал. Я выдержал это — значит, заслужил. Свет погас полностью. Сонхва выдохнул — шумно, дрожаще — и почувствовал, как вибрация внутри затихает. Хонджун выключил. Сонхва влетел в гримёрку, когда остальные участники уже были там. Кто-то переодевался, кто-то пил воду, кто-то листал телефон. Он старался идти ровно, не слишком быстро, не слишком медленно, хотя внутри всё дрожало, а брюки всё ещё были предательски тесны. — Хён, ты был невероятен, — Юнхо поднял голову и улыбнулся. — Серьёзно, это соло с каждым разом всё лучше. — Спасибо, — Сонхва выдавил улыбку и сел на свой стул перед зеркалом. Сан подошёл сзади, хлопнул по плечу: — Ты сегодня особенно… как бы это сказать… выложился. Мы все заметили. — Просто настроение такое, — ответил Сонхва, надеясь, что голос звучит ровно. Он чувствовал, как пот капает с лица — на шею, на грудь, на плечи. Топ из цепочек не впитывал влагу, и капли стекали по коже, собираясь в ложбинках. В зеркале он видел свои соски — стояли уверенно, выдавая то, что он так старался скрыть. Он незаметно скрестил руки на груди, делая вид, что просто отдыхает. Уён бросил ему полотенце: — Вытрись, а то простудишься. Сонхва поймал полотенце, вытер лицо, шею, промокнул грудь. Полотенце мгновенно стало мокрым. Ребята постепенно вышли — кто в душ, кто за едой, кто просто разминаться перед финальным блоком. Когда за последним закрылась дверь, Сонхва остался один. Он выдохнул — шумно, дрожаще — и откинулся на спинку стула. Взял бутылку воды, сделал несколько глотков, чувствуя, как холодная жидкость течёт по горлу, контрастируя с горящим телом. Пот всё ещё выступал, дыхание не выравнивалось. Но тело помнило. Каждую волну вибрации, каждую пульсацию внутри. Он всё ещё чувствовал, как вибро-яйцо давило на стенки, как мышцы сжимались вокруг него в самые острые моменты танца. Возбуждение не прошло — оно ушло вглубь, оставив после себя тянущее, ноющее тепло внизу живота. Сонхва заставил себя подняться, прошёл в крошечную уборную за кулисами, заперся. Прислонился к стене, расстегнул брюки и осторожно извлёк вибро-яйцо. Силикон выскользнул легко — смазки и слюны было достаточно. Он помыл игрушку под тёплой водой, высушил бумажным полотенцем и убрал обратно в коробочку, а коробочку — в рюкзак. Вернувшись в гримёрку, он снова сел на стул, закрыл глаза и постарался ни о чём не думать.

***

Концерт подошёл к концу. Финальные поклоны, прощание с залом, последние улыбки в камеры — всё как обычно. Сонхва улыбался, махал, кидал последние взгляды в зал. А внутри всё сжималось от одного вопроса: когда? Он ждал, что Хонджун подойдёт сам. Скажет что-то, хотя бы полслова, хотя бы взглядом намекнёт. Но младший делал вид, что ничего не случилось. Общался с другими, смеялся, хлопал по плечам, перешучивался ровно так же, как всегда. С Сонхва вежливо, отстранённо, как с коллегой. Как с другом, но не больше. Сонхва ловил себя на том, что ищет его взгляд. Хонджун каждый раз отводил глаза. «Может, после концерта?» — подумал Сонхва, когда они шли за кулисы. «Или уже в отеле. Наверное, не хочет при всех». После концерта началась автограф-сессия. Сонхва вышел к ограждению, улыбнулся первой подошедшей фанатке и включил режим «идеальный айдол». Он раздавал автографы на карточках, смотрел в глаза, говорил «спасибо, что пришли», «вы сегодня так громко кричали», «я вас всех люблю». Отвечал на вопросы, позировал для фото на чужих телефонах. Внутри всё ещё гулял остаточный жар после сцены, и мысли то и дело возвращались к Хонджуну, который за несколько метров от него улыбался своим фанатам так же легко, будто ничего не произошло Сонхва украдкой бросал на него взгляды между автографами. Хонджун ни разу не посмотрел в его сторону. Может, я просто выдумал? — пронеслось в голове. — Может, ему не понравилось? Может, я недостаточно хорошо станцевал, недостаточно чисто спел? Он ответил на очередной вопрос, расписался на карточке и снова бросил взгляд на младшего. Тот как раз поднял голову от очередного телефона и встретился с ним глазами — на секунду, не дольше. И снова отвёл взгляд, улыбнувшись следующей в очереди. Сердце Сонхва пропустило удар. Что это было? Случайность? Он заставлял себя не думать, но мысли лезли сами. Хорошо ли он выступил? Достаточно ли соблазнительно двигался? Достаточно ли… стойко выдержал? Он не знал, по каким критериям Хонджун будет оценивать. И от этого незнания становилось только тревожнее. Автограф-сессия закончилась. Ребята разбрелись по гримёрке, собирая чемоданы, переодеваясь, обсуждая вечер. Сонхва молча сложил свои вещи, проверил, что коробочка надёжно спрятана в рюкзаке, и вышел к минивену. В машине он сел на задний ряд. Хонджун забрался на соседнее сиденье, достал наушники, вставил их в уши, закрыл глаза и отвернулся к окну. Всю дорогу он не произнёс ни слова — только слушал музыку, иногда постукивая пальцем по колену в такт неслышному ритму. Сонхва смотрел на него. Не отрываясь. Он прожигал взглядом тёмную макушку, линию скулы, расслабленные плечи. Миллион мыслей крутился в голове: «Что он задумал? Что будет? А вдруг ему не понравилось? А вдруг он передумал? А вдруг награда — это просто его молчание, и я зря надеялся?» Он чувствовал, как внутри снова закипает смесь страха и возбуждения. Игрушки уже не было, но память о ней всё ещё пульсировала где-то внизу живота. Так и просидел всю дорогу, глядя на Хонджуна, который даже не открыл глаз. Отель встретил их прохладным холлом и тихим жужжанием лифтов. Все разошлись по своим номерам. Сонхва зашёл в свой, щёлкнул замком и выдохнул — наконец-то один. Он сходил в душ. Стоял под горячей водой долго, смывая с себя пот, грим, остатки сцены. Вода стекала по лицу, по груди, по ногам, и он закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Переоделся в свободную футболку и домашние штаны. Волосы ещё были влажными, когда он сел на край кровати и уставился в телефон. Сообщений от Хонджуна не было. Сонхва ждал. Смотрел на дверь, прислушивался к шагам в коридоре. Может, он постучит? Может, напишет? Может, вообще не придёт? Он сжал телефон в руке, потом отложил. Встал, прошёлся по номеру, сел обратно. Возбуждение то накатывало, то отступало — горячей волной поднималось откуда-то из живота, когда он думал о руках Хонджуна, о его голосе, о том, как тот шепчет на ухо низко, почти неразборчиво. Они давно не были близки — слишком плотный график, перелёты, постоянные люди вокруг. И сейчас, после сегодняшнего, после этого вибрирующего ада на сцене, тело требовало разрядки. Сонхва пытался отвлечься: смотрел в потолок, считал вдохи, думал о расписании на завтра. Но возбуждение возвращалось, каждый раз чуть сильнее. Он соскучился. По его пальцам на талии, по теплу его тела, по тому, как Хонджун кусает губу, когда кончает. И от этого ожидание становилось почти невыносимым. Ждал. Через десять минут в дверь постучали. Коротко, тихо — так, чтобы не привлекать внимания. Сонхва подскочил, одёрнул футболку, провёл рукой по волосам и открыл. На пороге стоял Хонджун — уже переодетый, в свободной футболке и чёрных штанах, с лёгкой улыбкой на губах. — Не спишь? — спросил он, проходя внутрь без приглашения. — Тебя ждал, — ответил Сонхва, прикрывая дверь. Ким сел на край кровати, похлопал по месту рядом. Сонхва опустился рядом, чувствуя, как сердце снова колотится где-то в горле. — Ты сегодня хорошо выступил, — сказал младший, глядя прямо перед собой. — Я горжусь тобой. Сонхва замер. Хонджун редко говорил такие слова. Обычно он хвалил младших, заряжал их перед выходом, гладил по голове, подбадривал. А Сонхва привык к тому, что ему достаётся только деловой тон, критика, редкое «нормально». Он много раз говорил об этом в интервью, на шоу — с улыбкой, но внутри всегда было обидно. И вот сейчас — «я горжусь тобой» — прозвучало так неожиданно, что Сонхва не сразу нашёлся, что ответить. — Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с возбуждением. Повисла пауза. Хонджун сидел ровно, смотрел куда-то в стену. Сонхва ждал. Сердце билось где-то в горле. — И всё? — спросил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это вся награда? Хонджун повернул голову, состроил непонимающее лицо — брови приподняты, взгляд удивлённый, почти невинный. — А на что ты ещё рассчитывал, Хва-я? Сонхва почувствовал, как надежда, которую он лелеял весь вечер, начала рассыпаться. — Я думал… — начал Сонхва и замолчал. Он сжал пальцы на коленях так, что побелели костяшки. Внутри закипало что-то тяжёлое, горячее — не возбуждение, нет. Обида. Злость. Унижение. — Две недели, Джун, — сказал он тихо, но голос дрожал, в носу неприятно защипало, к горлу подступил ком. — Две недели я тебя упрашиваю. Каждый раз ты говоришь «устал», «потом», «в другой раз». Я уже чувствую себя… не знаю… будто я один этого хочу. Будто я клянчу, выпрашиваю. Хонджун не шелохнулся. Смотрел прямо перед собой, лицо ничего не выражало. — А сегодня ты решил поиграть, — продолжил Сонхва, и голос стал громче, но сорвался, потому что слёзы уже подступали. — Принёс эту дурацкую игрушку, устроил мне пытку на сцене, обещал награду. Я весь концерт только и думал, что ты меня наконец-то… что мы… А ты? — он повернулся к Хонджуну, глядя в упор. — Ты просто похвалил. Как старшего. Как коллегу. — А что ты хотел? — спросил Хонджун ровно, даже не поворачивая головы. — Я хотел, чтобы ты меня трахнул! — выкрикнул Сонхва, и голос сорвался на всхлип. — Ты надо мной издеваешься, да? Специально изводишь? Принёс эту ебучую игрушку, заставил весь концерт мучиться, обещал награду, а теперь сидишь и смотришь на меня как ни в чём не бывало?! Он судорожно выдохнул, сглотнул — и слёзы всё равно потекли. — Я хотел почувствовать себя нужным, желанным, а не каким-то… попрошайкой, который умоляет о внимании! Я плачу от злости, Джуни. От того, как сильно я хочу тебя. И от того, как унизительно выпрашивать это у человека, с которым мы оба должны этого хотеть. Хонджун за его спиной сжал пальцы в кулаки. Челюсть свело — он молчал, но было видно, как трудно ему держать лицо. Пак встал, отошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Плечи дрожали. Он утирал щёки тыльной стороной ладони, но ничего не помогало. — Ты даже не представляешь, каково это, — сказал он уже тише, почти шёпотом, и голос снова дрожал. — Когда человек, которого ты любишь, от тебя отстраняется. Когда он находит время поддержать всех — Сана, Юнхо, Уёна, — перекинуться с ними парой слов, похвалить, зарядить перед выходом. А для тебя у него вечно нет сил. И ты начинаешь думать, что дело в тебе. Что ты недостаточно хорош. Что ты надоел. Хонджун молчал. — Я каждый раз пытаюсь быть лучше, — продолжил Сонхва, не оборачиваясь. Голос его дрожал, срывался на тонкий, жалобный скулёж, каждое слово выходило с всхлипом. — Стараюсь угодить. Делаю то, что ты просишь — даже то, от чего мне страшно или стыдно. А в ответ — «молодец, хорошо выступил». — Он вытер лицо рукавом, горько усмехнулся. — Спасибо, Джуни. Очень щедро. — Закончил? — спросил Хонджун за спиной. Сонхва резко обернулся. В глазах блестели слёзы, губы дрожали. — Нет, не закончил. Ты знаешь, что я обижался на это? Что я говорил на шоу, в интервью — что ты меня почти не хвалишь, что я завидую младшим, потому что им ты даёшь тепло, а мне только указания. Даже от них я слышу больше добрых слов, чем от тебя. От человека, которого люблю. Ты знаешь, как это больно? Думаешь, я шутил? — Не шутил, — голос Хонджуна сел, стал хриплым. — Я запомнил каждое твоё слово. И каждое утро жалел, что не ответил тогда. Сонхва замер. — Что? — Я знаю, — повторил младший. — Я слышал каждое твоё слово. И на шоу, и когда ты шептал это в подушку, думая, что я сплю. — И тебе всё равно? — голос Сонхва дрогнул, и новая слеза скатилась по щеке. — Не всё равно, — Хонджун наконец повернулся к нему. — Просто у меня есть одна проблема. — Какая? — Я могу хвалить их, — сказал Хонджун, глядя в пол. — Младшие — я их люблю, да. Но по-другому. Я не боюсь, что они подумают обо мне плохо. Не боюсь, что отвернутся. А ты… ты слишком много для меня значишь. Я боюсь, что если начну говорить тебе тёплые слова — ты увидишь, какой я на самом деле слабый. Или что тебе это надоест. Или что я перестараюсь. Не знаю. Я просто… не умею с тобой. Хотя должен. Сонхва выдохнул. Слёза всё-таки скатилась по щеке. — Джуни, — сказал он устало, голос дрожал. — Мне не нужно, чтобы ты говорил красиво. Мне нужно, чтобы ты перестал от меня отстраняться. Просто будь рядом. И иногда… ну, можешь не хвалить, если не хочется. Но не делай вид, что я тебе безразличен. Потому что я начинаю в это верить. Хонджун встал, подошёл к нему. Взял за плечи, заставил посмотреть в глаза. Его пальцы чуть заметно тряслись. Сонхва шмыгнул, ресницы мокрые. — Ты мне не безразличен, — сказал он глухо. — Просто я идиот. — Это точно, — Сонхва почти улыбнулся сквозь слёзы. — Иди сюда, зайчонок, — Хонджун притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в макушку. — Прости. Я не хотел тебя унижать. Я просто хотел раззадорить тебя, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Думал, будет весело, остро… Не думал, что так выйдет. Что я тебя… что тебе будет так больно. Прости. Я ненавижу себя за это. — Нет, — сказал Сонхва, и голос его зазвенел. — Нет, Джуни. Ты не отделаешься так просто. Хонджун обернулся, удивлённо приподнял бровь. — Ты чего? — Чего я? — Сонхва вырвал руку, отступил на шаг. — Я сейчас тебе всё выскажу. Всё, что копилось. А ты будешь слушать. Он снова вытер лицо — слёзы уже текли ручьями, размазывая остатки туши. — Ты думаешь, я не замечаю? Как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу? Как ты трогаешь меня случайно — рукой за талию, плечом, — и сразу отстраняешься, будто обжёгся. А потом два дня даже не смотришь в мою сторону. — Сонхва… — Хонджун, помолчи! — крикнул Сонхва, и голос сорвался на всхлип. — Дай мне закончить! Он сжал кулаки, на лбу залегла глубокая морщина. Дышал часто, шумно, стараясь не разрыдаться в голос. — Я знаю, что ты чувствуешь, когда я слишком громко смеюсь или слишком ярко одеваюсь, или слишком… слишком с кем-то мил. Ты ревнуешь. Я вижу. Но вместо того, чтобы подойти и сказать «ты мой», ты, блять, просто отворачиваешься. И я остаюсь один. С чувством, что сделал что-то не так. — Хва-я… — Блять, заткнись! — Сонхва зажмурился, сжимая виски. — Я устал гадать, что у тебя в голове. Я устал выпрашивать твоё внимание. Я хочу быть для тебя не просто «старшим, который всё понимает». Я хочу быть тем, кого ты хочешь. К кому ты бежишь, когда всё плохо. А не тем, от кого ты отстраняешься, потому что «потом, в другой раз». Он разрыдался. В голос, не стесняясь. Нос заложило, он утирался, но слёзы всё лились. — Я два года терпел, — сказал он уже тише, прерывисто. — Два года я думал, что это я слишком требовательный. Что мне просто нужно больше секса, а тебе — нет. Что я какой-то ненормальный. А сегодня понял: мне нужен не секс. Мне нужен ты. Твои руки, твой голос, твоё внимание. Я скучаю по тебе, Джуни. Даже когда ты сидишь в двух метрах от меня. Пак закрыл лицо ладонями, плечи сотрясались от рыданий. Хонджун стоял, не двигаясь. Затем шагнул, взял его за запястья, мягко отвёл руки от лица. — Посмотри на меня, — сказал он. Сонхва поднял заплаканные глаза. Брови сведены, ресницы слиплись, нос красный. — Я тоже скучаю, — сказал Хонджун тихо, и голос его дрогнул. — И я… я боюсь. Боюсь, что если я начну тебя касаться, то не смогу остановиться. Сонхва сглотнул. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю, — кивнул Хонджун. — Огромный идиотище. — Самый большой. — Я люблю тебя, — выдохнул Сонхва, и слёзы снова потекли, но теперь он почти улыбался. — Идиота такого. Безнадёжно. Ким притянул его к себе, обнял крепко, уткнулся лицом в его влажные волосы. — И я тебя люблю, — прошептал он. Голос был глухим, виноватым. Одна его рука скользнула ниже, легла на талию Сонхва — не сжимая, а просто придерживая, будто боялся, что тот упадёт. И Пак вдруг почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Просто от этого касания. Просто от того, что Хонджун наконец-то рядом, что он его обнимает, что не отстраняется. Младший отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и начал целовать мокрые щёки — невесомо, почти благоговейно. Он собирал губами слёзные дорожки, целовал уголки глаз, скулы, подбородок, каждый раз шепча «прости». Сонхва чувствовал, как обида тает под этими поцелуями, как злость отступает, оставляя только усталость и тепло. Потому что он любил этого идиота. Безнадёжно. — Я исправлюсь, — сказал Хонджун, не отрывая губ от его кожи. — Постараюсь. Буду хвалить чаще. Говорить, что ты для меня значишь. Даже если страшно. Он поцеловал Сонхва под челюстью — мягко, невесомо. Затем ниже, в шею, задержался на бьющейся жилке. Пак выдохнул, расслабляясь окончательно. — Только не делай вид, что меня не существует, — прошептал он. — Не буду, — ответил Хонджун. — Обещаю. Он поднял голову, посмотрел старшему в глаза — красные, опухшие, но уже почти спокойные. — А теперь, — сказал Ким, проводя большим пальцем под нижним веком, стирая последнюю слезу, — позволишь мне наградить тебя так, как ты этого заслуживаешь? Сонхва выдохнул — дрожаще, облегчённо. В груди ещё саднило от крика, но тело уже жило своей жизнью. Оно помнило, как давно его не касались по-настоящему. Как соскучилось по этим рукам, по этому голосу, по запаху младшего. Он вдруг понял, что хочет не просто секса. Хочет зарыться пальцами в его белые волосы, сжать, притянуть ближе, чтобы Хонджун вжался в его губы — сильно, жадно, без этой дурацкой нежности, которая сейчас была, но не насыщала. Хочет чувствовать, как чужие ладони сжимают его бёдра, впиваются в кожу, оставляя следы. Хочет, чтобы его целовали так, чтобы перехватывало дыхание, а потом он сам бы отвечал, кусал, вылизывал, не отпуская. Он кивнул, но этого показалось мало. Сонхва сам потянулся к Хонджуну, сам схватил его за запястья, прижал его ладони к своим бёдрам — вот тут, сожми, сделай больно, чтобы я почувствовал, что ты рядом. Пальцы скользнули вверх, в волосы младшего, сжались в кулак, притягивая голову ближе. — Пожалуйста, — прошептал он в губы Хонджуна, и это «пожалуйста» было не просьбой — требованием, мольбой, приказом. — Целуй меня. Так, чтобы я забыл эту ссору. Хонджун не заставил себя ждать. Он подхватил Сонхва под бёдра — резко, но бережно, одним движением приподнимая над полом. Старший всхлипнул от неожиданности и тут же обхватил его талию ногами, пальцами вцепился в плечи. Ким понёс его к кровати, не отрывая губ от его рта — поцелуй был мокрым, сбивчивым, но в нём не осталось ни капли той прежней отстранённости. Он опустил Пака на матрас, навис сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить. И сразу же припал к его шее — жадно, но без той хищной жадности, что была раньше. Теперь он целовал медленно, всасывая кожу, оставляя слабые розоватые следы. Прикусывал — не больно, а так, чтобы старший почувствовал кончик зуба и тут же ощутил, как его тут же зализывают языком. Сонхва тихо застонал — первый звук, который вырвался из него после всех слёз. И в этом стоне не было ни боли, ни обиды. Только облегчение. Только долгожданное «наконец-то». Он расслабился. По-настоящему — всем телом, каждой мышцей, каждым нервом, который до этого был сжат в тугую пружину. Плечи утонули в матрасе, пальцы скользнули с плеч Хонджуна на затылок, перебирая светлые волосы. Внутри всё ликовало — не возбуждение даже, а что-то более глубокое. Он получит то, чего хотел. Не как награду. Не как подачку. А потому что они оба этого хотят. Потому что Хонджун наконец перестал прятаться. — Джуни, — выдохнул Сонхва, запрокидывая голову, открывая шею для новых поцелуев. — Пожалуйста… не останавливайся. — Не собирался, — хрипло ответил младший, и его губы скользнули ниже, к ключицам. Сонхва выдохнул, чувствуя, как жар разливается по телу. Он потянул Хонджуна за ворот футболки, притягивая ближе, и прошептал в губы: — Раздень меня. Пожалуйста. Голос дрожал, но в нём не было стеснения — только нетерпение и мольба. Хонджун отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с него футболку. Сонхва помог, приподнимаясь на локтях, и ткань полетела на пол. Затем младший взялся за резинку домашних штанов, потянул вниз, и Сонхва приподнял бёдра, позволяя стянуть и их, и бельё за один раз. Он остался совершенно голым под пристальным взглядом Хонджуна. Кожа горела, соски стояли уверенно, член уже был полувозбуждённым, и он не мог это скрыть. Смущение кольнуло где-то внутри — он отвернул голову, прикусил губу, но заставил себя не прятаться. Не сейчас. Хонджун смотрел на него долгих несколько секунд. Потом провёл ладонью по его груди, спустился к животу, обвёл пупок. — Какой же ты красивый, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Мой малыш. Сонхва вздрогнул от этих слов — не от прикосновения, а от того, как они прозвучали. Хонджун редко называл его так. Редко вообще говорил что-то подобное. — Ты весь мой, — добавил младший, наклоняясь и целуя ключицу. — Даже не представляешь, как я хочу тебя сейчас. Он целовал его грудь, живот, бока, проводил языком по рёбрам, заставляя Сонхва выгибаться. Пальцы скользнули по бёдрам, сжали, раздвинули. — Такой мягкий, — шептал Хонджун между поцелуями. — Такой горячий. Ты просто таешь под моими руками, да? Сонхва не мог ответить — только часто дышал, закрыв глаза, чувствуя, как каждое слово, каждое прикосновение заводит его всё сильнее. Он изнемогал. Низ живота тянуло, член пульсировал, и он бессознательно тёрся бёдрами о матрас, ища хоть какого-то трения. — Зайчонок мой, — Хонджун поцеловал его в живот, потом ниже, провёл языком по внутренней стороне бедра, заставляя Сонхва вскрикнуть. — Ты такой нетерпеливый. Но я хочу тебя подготовить. Чтобы тебе было хорошо. Позволишь? Сонхва кивнул, не открывая глаз, и прошептал: — Делай что хочешь. Только не останавливайся. Пожалуйста. Он был весь — как открытая рана, как натянутая струна. И Хонджун это видел. И обещал себе, что больше никогда не позволит Сонхва чувствовать себя ненужным. Младший провёл ладонями от коленей Сонхва вверх по бёдрам, раздвигая их шире, и лёг между ними. Он снова начал целовать — медленно, изучающе, будто пробовал на вкус каждый сантиметр кожи. Внутренняя сторона бедра, коленная чашечка, снова бедро — выше, ближе к паху, но не касаясь самого главного. Сонхва выгибался, подавался бёдрами навстречу, но Хонджун каждый раз отстранялся на миллиметр. — Терпи, звездочка моя, — шепнул он, и от этого «звездочка» у Сонхва перехватило дыхание. — Я хочу тебя распробовать. Ты такой… сладкий. Он провёл языком по ложбинке между ногой и пахом, и Сонхва застонал — громко, откровенно, вцепившись пальцами в простыни. — Джун, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Хонджун поднял голову, посмотрел на него снизу вверх — тёмные глаза блестели, губы припухли. — Скажи, что ты хочешь. — Хочу тебя, — выдохнул Сонхва, и голос его дрожал от нетерпения. — Хочу, чтобы ты меня трахнул. Хочу чувствовать тебя внутри. Я уже… я готов. — А я хочу сначала тебя вылизать, — ответил Хонджун. — Ты даже не представляешь, как красиво ты выглядишь сейчас. Весь мокрый, раскрасневшийся, губы прикусил. Мой самый красивый зайчонок. Он снова наклонился и поцеловал живот Сонхва — чуть выше пупка, потом ниже, обводя языком мышцы пресса. Пальцы скользнули по члену — легко, почти невесомо, только чтобы Сонхва почувствовал и замер, ожидая большего. — Малыш мой, — прошептал Хонджун, обхватывая его член рукой, проводя большим пальцем по головке, собирая прозрачную каплю предэякулята. — Ты уже весь мокрый. Так хочешь меня? — Да, — выдохнул Сонхва, и это прозвучало как признание, как капитуляция. — Так сильно, что я с ума схожу. Младший улыбнулся — мягко, почти нежно. Он отпустил член, отошёл от кровати и опустился на колени на пол. Закинул ноги Сонхва себе на плечи, а затем потянул старшего за бёдра к себе — резко, но аккуратно, заставляя сползти на самый край, так что поясница оказалась на грани матраса. — Так будет удобнее, — сказал он хрипло и раздвинул ягодицы Сонхва. Сонхва даже не успел смутиться — только ахнул, когда горячий язык коснулся сжатого колечка мышц. Хонджун провёл по нему широко, влажно, с нажимом, заставляя мышцы расслабиться. А затем проник внутрь — медленно, глубоко, языком, складывая его лодочкой. Из груди Сонхва вырвался звук, похожий на скулёж. Он выгнулся, пальцы сами собой запутались в тёмных волосах Хонджуна, сжались в кулак, притягивая голову ещё ближе. — Да… да, Джун… — простонал он, запрокидывая голову. Ким двигал языком внутри — то втягивая, то выталкивая, то рисуя круги, то просто вминаясь в тугую плоть. Одновременно его рука скользнула по животу Сонхва вверх и снова обхватила член. Пальцы сжали основание, провели по стволу, большим пальцем погладили головку, собирая предэякулят. Сонхва чувствовал всё одновременно — горячее, влажное проникновение языка в его самое чувствительное место и обжигающие прикосновения к члену. Он стонал не переставая, громко, высоко, почти истерично. Бёдра задвигались сами собой: он подавался вперёд, насаживаясь на язык Хонджуна, и тут же назад, толкаясь членом в его ладонь. Этот ритм — то глубже, то быстрее — сводил с ума. — Да… да, вот так… — выдыхал он, сжимая волосы младшего. Хонджун на секунду оторвался от его тела, выдохнул: — Тише, Хва-я. Ребята за стеной. Пак замер, посмотрел на него мутными от возбуждения глазами и усмехнулся — пьяно, отчаянно. — Да мне похуй. И снова потянул Хонджуна за волосы обратно, заставляя вернуться к тому, что он делал. Младший тихо рассмеялся, но послушался. Его язык снова скользнул внутрь, рука сжала член чуть сильнее, и Сонхва снова застонал — теперь уже не сдерживаясь, не оглядываясь, с полным правом на эту громкость. Он был нужен. Его хотели. И он хотел, чтобы об этом знали все — даже если никто не узнает. Хонджун не торопился. Он водил языком внутри, то вминаясь в стенки, то выходя и обводя сжатое колечко снаружи, снова проникая — глубже, медленнее, чувственнее. Влажные, чавкающие звуки смешивались с прерывистым дыханием Сонхва. Старший запрокинул голову, закрыл глаза, часто дыша ртом, и стонал — высоко, почти по-женски, срываясь на всхлипы, когда язык Кима особенно сильно надавливал на нужное место. — Джуни… ах, Джуни… — выдыхал он, вцепившись в белые волосы. Младший работал языком и рукой синхронно — то замедляясь, то ускоряясь, доводя Сонхва до исступления. Но в самый пик, когда старший уже был на грани, Хонджун резко отстранился, оторвался от его тела. Пак всхлипнул от пустоты, приоткрыл мутные глаза. — Где та игрушка? — спросил Хонджун хрипло, вытирая рот тыльной стороной ладони. Сонхва напрягся. В голове пронеслось: «Игрушка? Какая?» Рука почему-то потянулась не к рюкзаку, а к тумбочке. Старший сам не понял, зачем он это делает — словно тело действовало быстрее, чем мозг. Он открыл ящик, пошарил внутри и достал стеклянную палочку. Прозрачное, гладкое стекло, волнистая форма, а на конце — маленькая звёздочка. Как палочка Сейлор Мун. Тайная игрушка, о которой никто не знал. Даже Хонджун. Особенно Хонджун. Сонхва замер, поняв, что сделал. Сердце пропустило удар. — Это… — начал он, но осекся. Младший усмехнулся — не зло, скорее удивлённо. — Так ты этим себя трахаешь, когда я тебе внимания не уделяю? — спросил он тихо, забирая игрушку из онемевших пальцев Сонхва. Пак почувствовал, как к щекам прилила жгучая краска. Ему стало стыдно — так стыдно, что захотелось провалиться сквозь кровать. Он пытался придумать оправдание, объяснение, но язык не слушался. И в этот же самый момент он почувствовал, как низ живота сжался от возбуждения. Стыд — жаркий, колючий — почему-то только разжигал огонь внутри. Он прикусил губу, отвёл глаза, но тело уже отреагировало: член дёрнулся, предэякулят выступил на головке. — Не надо… — прошептал он, но это «не надо» прозвучало как «пожалуйста, продолжай». Хонджун тихо рассмеялся, наклонился и поцеловал его в мокрую щёку. — Мой стеснительный зайчонок, — прошептал он. — А я думал, что знаю о тебе всё. Оказывается, нет. Он отстранился, держа в одной руке стеклянную палочку, и посмотрел Сонхва в глаза. — И как часто ты пользовался этой? Когда я говорил «устал» или «потом»? Сонхва сглотнул. Стыд смешивался с возбуждением, и он не мог выдавить из себя ни слова. Он молчал, отвёл взгляд в сторону, уставился в стену — только бы не видеть этих блестящих, насмешливых глаз. Пальцы Кима легли ему на подбородок, мягко, но настойчиво повернули голову обратно. — Не отворачивайся, — сказал младший тихо. — Это даже… горячо. Знал бы ты, как я хочу посмотреть, как ты ею пользуешься. Покажешь? Сонхва почувствовал, как к горлу подступил новый ком. Слёзы защипали в глазах — от стыда, от неловкости, от того, как много всего навалилось. Он не хотел плакать, не хотел выглядеть жалко, но слёзы всё равно потекли — тихо, беззвучно, скатываясь по щекам. Тело при этом горело. Член пульсировал, низ живота тянуло, и он ненавидел себя за то, что даже сейчас, в этом унижении, хотел Хонджуна ещё сильнее. — Покажу, — выдохнул он едва слышно. — Только… не смотри так. — Как — «так»? — усмехнулся младший. — С восхищением? Он отстранился, давая старшему пространство. Пак дрожащими пальцами потянулся к тумбочке за смазкой. Выдавил щедрую порцию на стеклянную палочку, провёл ладонью, распределяя, чувствуя, как силиконовая смазка холодит кожу. Затем приподнял бёдра, отыскал вход и, прикусив губу, медленно ввёл игрушку внутрь. Стекло скользнуло легко — гладкое, прохладное, но внутри сразу нагрелось. Сонхва замер на секунду, привыкая к наполнению, к волнистой форме, которая давила на стенки в самых неожиданных местах. Он дышал часто, через нос, стараясь не застонать. Брови свелись к переносице, лицо исказилось от смеси стыда и удовольствия. — Так… — прошептал Ким, глядя на него сверху вниз. — А дальше? Старший выдохнул и начал двигать игрушкой — сначала медленно, неглубоко, только чтобы привыкнуть. Но тело требовало большего. Он ускорился, входя глубже, почти до упора, чувствуя, как стеклянная палочка задевает самые чувствительные места. — Так легко входит, — заметил Хонджун, усмехнувшись. — Видимо, ежедневно ей пользуешься? Или это после вибратора ты так хорошо подготовлен? Сонхва прикусил губу, не в силах ответить. Стыд обжёг лицо, но тело не остановилось — наоборот, задвигалось быстрее, будто пыталось доказать, что правда и то, и другое. В этот момент Хонджун отошёл к рюкзаку Пака, порылся внутри и достал ярко-розовое вибро-яйцо. Из кармана своих штанов он вытащил телефон, открыл приложение и, не глядя, выкрутил скорость вибрации на максимум. — А это, — сказал он, возвращаясь к кровати, — мы тоже используем. Он опустился на колени перед раздвинутыми бёдрами старшего, прислонил вибрирующее яйцо к головке члена. Сонхва вскрикнул — резко, высоко — и выгнулся, потому что вибрация на максимуме оказалась почти невыносимой. Хонджун водил игрушкой по головке, по уздечке, по самому чувствительному месту под ней, и от каждого касания по телу старшего пробегали судороги. — Не сдерживайся, — шепнул младший. — Я хочу тебя слышать. Сонхва больше не мог молчать. Из груди вырвался сплошной, непрерывный стон — громкий, отчаянный. Он ускорил движения стеклянной палочки внутри себя, входя до упора и почти полностью вынимая, снова вгоняя, снова вынимая — в бешеном, грубом ритме. Каждый толчок отдавался в простате, каждое движение заставляло его выгибаться и расставлять ноги шире. Пак чувствовал, как мышцы пульсируют вокруг стекла, как вибрация яйца смешивается с движением игрушки внутри, создавая ощущения, от которых темнело в глазах. Он смотрел на младшего сквозь пелену слёз и стыда, но не мог остановиться. Не хотел останавливаться. Хонджун наблюдал, как напрягается живот старшего при каждом глубоком вхождении, как мышцы перекатываются под кожей, как член пульсирует и истекает смазкой. Он не трогал себя — только смотрел, и в его глазах горело тёмное, голодное пламя. — Шлюшка ненасытная, — прошептал он. — Тебе даже 2 игрушек мало. Всего мало, да? Слова ударили Сонхва прямо в низ живота. Стыд и возбуждение перемешались в один горячий, вязкий ком. Он хотел возразить, но из горла вырвался только стон — высокий, почти жалобный. Потому что это была правда. Ему всегда было мало. Мало Хонджуна, его рук, его голоса, его внимания. И сейчас, даже с игрушкой внутри и вибрацией на члене, он всё равно хотел большего. — Да, — выдохнул он, сдаваясь. — Мало. Всегда мало. Только ты можешь… насытить. Сонхва чувствовал, как низ живота напрягается всё сильнее, как приятная, тянущая боль растекается откуда-то из глубины, захватывая поясницу, бёдра, кончики пальцев. Мышцы внутри начали сокращаться часто, хаотично, сжимая стеклянную палочку с каждым новым толчком. Он понял, что ещё секунда — и его накроет. И накрыло. Старший кончил, даже не предупредив — с криком, содрогаясь всем телом, выгибаясь дугой. Сперма выплеснулась на его живот, на грудь, на пальцы Хонджуна, который продолжал водить вибро-яйцом по головке, продлевая удовольствие. Стеклянная палочка выскользнула из ослабевших мышц, упала на простыню. Он лежал, тяжело дыша, мокрый, разбитый, счастливый. Хонджун выключил вибрацию, отложил яйцо и телефон, наклонился и поцеловал Сонхва в солёные от слёз губы. — Я так тебя люблю, — прошептал он. — Ты даже не представляешь. Пак не ответил — только притянул его ближе, вжимаясь в мокрое, горячее тело, и прошептал в плечо: — Не останавливайся. Пожалуйста. Я хочу ещё. Хонджун не ответил. Вместо этого его ладонь легла на шею старшего — широко, уверенно, пальцы сомкнулись с боков, не сжимая сильно, а просто обозначая границу. Младший слегка надавил, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы Сонхва почувствовал — он не управляет. — Тогда проси, — сказал Ким тихо, почти ласково. — Умоляй. Назови меня капитаном. Голос был низким, хриплым, и от него по спине Пака пробежали мурашки. Он хотел возразить, хотел сказать, что это уже слишком, что он не будет, но тело уже слушалось не его. Стыд смешался с желанием, и из горла вырвался сдавленный всхлип. — Пожалуйста, — прошептал старший, и голос дрожал. — Капитан… оттрахай меня. Пожалуйста. Я очень в этом нуждаюсь. Слова выходили мокрыми, сбивчивыми, каждое — с новым всхлипом. Сонхва чувствовал, как горит лицо, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но он не останавливался. Потому что это была правда. Он нуждался. В Хонджуне, в его руках, в его голосе, в том, чтобы быть ведомым, подчиняться, чувствовать себя нужным. — Я так давно этого ждал, — продолжил он, уже не стесняясь. — Каждый вечер, когда ты уходил к себе, я оставался один и думал о тебе. Только о тебе. Пожалуйста, капитан, не заставляй меня больше ждать. Хонджун смотрел на него сверху вниз — в его глазах горело тёмное, голодное пламя. Пальцы на шее чуть сжались, и Сонхва выдохнул — уже не от страха, а от предвкушения. — Хороший мальчик, — прошептал Ким. — Так и будешь меня слушаться? — Да, — выдохнул старший. — Сделаю всё, что скажешь. — Тогда повернись. И жди. Сонхва послушно перевернулся, встал на колени, опустился на локти, прогнувшись в пояснице. Голова свисала низко, спина выгнулась плавной, почти пугающе красивой дугой. Он не видел Хонджуна, но слышал, как тот быстро стянул с себя футболку, скинул штаны, отложил игрушки на тумбочку — стеклянная палочка тихо звякнула, вибро-яйцо упало рядом. А затем ладонь младшего с размаху опустилась на ягодицу Пака. Шлепок получился звонким, хлёстким, и Сонхва вздрогнул всем телом — не от боли, от неожиданности. Жаркая волна разлилась по коже, и он, сам не понимая зачем, чуть повилял бёдрами, будто прося ещё. — Х..Ах… — выдохнул он, и этот звук потонул в простынях. Хонджун заметил это движение. Усмехнулся. — Моей сучке нравится, когда я её шлепаю? — спросил он низко, почти мурлыча. Сонхва замер. Стыд обжёг лицо, уши, шею. Он чувствовал, как слёзы снова подступают — не от боли, а от унижения, которое почему-то смешивалось с таким острым, почти невыносимым наслаждением. Он хотел ответить, но язык не слушался. Только тихий всхлип вырвался из горла. Он промолчал. И тут же получил второй шлепок — сильнее, тяжелее, так что ладонь заныла, а на коже вспыхнуло жаркое пятно. Пальцы Хонджуна сжались, впиваясь ногтями в ягодицы Сонхва, оставляя полумесяцы следов. Старший вскрикнул, но не от боли — от того, как это возбуждало. А затем Хонджун схватил его за волосы на затылке. Резко, но не больно, и потянул назад, заставляя выгнуть спину ещё сильнее, запрокинуть голову, открывая шею. Сонхва почувствовал, как поясница прогнулась до предела, как мышцы живота напряглись. — Я спросил, — голос младшего был хриплым, почти безразличным, но от него по позвоночнику бежали мурашки. — Нравится? — Да, — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался на хрип. — Да, капитан. Очень нравится. Слова вырвались сами собой, мокрые, дрожащие, полные стыда и желания. Он чувствовал, как слёзы текут по щекам, капают на простыню, но ему было всё равно. Он был здесь. В руках Хонджуна. И больше ничего не имело значения. — Вот так, — прошептал Ким, отпуская волосы и проводя ладонью по горячей, раскрасневшейся ягодице. — Хороший мальчик. Младший не стал медлить. Он нанёс смазку на свой член — быстро, щедро, — приставил головку к входу и вошёл одним толчком. До упора. Сонхва вскрикнул, но не от боли — от неожиданности, от полноты, которая накрыла его мгновенно. Стенки растянулись, принимая чужую плоть, и внутри разлилось жаркое, пульсирующее «наконец-то». Распирало сильнее, чем от стеклянной игрушки — горячо, плотно, до предела. Младший не дал ему опомниться. Он взял запястья старшего в одну руку, заломив их на поясницу, прижимая к спине. Сонхва оказался зафиксирован — не выгнуться, не уползти, только принимать. Пальцы Хонджуна впились в тонкую кожу запястий, и от этого захвата по телу Пака пробежала дрожь. И Ким начал двигаться. Жёстко, интенсивно, вколачиваясь в него с каждым толчком. Он выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, а затем снова входил, растягивая мышцы, задевая простату на обратном ходу. Каждый толчок был точным, выверенным — словно он знал тело Сонхва лучше, чем тот сам. Старший стонал в такт — низко, с хрипотцой, чувствуя, как влажный жар растекается от низа живота к кончикам пальцев. — Ах… Джуни… — выдохнул Сонхва, прикусывая губу, пытаясь сдержать звуки. Но сдержаться не получалось — каждый новый толчок выбивал из него очередной стон. — Быстрее… — попросил он, когда терпеть стало невыносимо. Голос сорвался, прозвучал умоляюще. — Сначала назови себя, — ответил Хонджун, не ускоряясь. Его голос был низким, спокойным, почти ленивым — контраст с тем, как глубоко он входил. — Кто ты? Сонхва прикусил губу до крови. Стыд снова подступил — горячей волной, обжигая щёки, уши, шею. Но желание было сильнее. Тело требовало разрядки, мышцы пульсировали вокруг члена Хонджуна, и он сдался. — Твоя шлюха, — прошептал он. — Твоя ненасытная шлюха. Хонджун улыбнулся — старший почувствовал это по его дыханию, по тому, как пальцы на запястьях чуть расслабились, а потом сжались снова. И ускорился. Толчки стали глубже, быстрее, жёстче. Шлепки тел, влажные и звонкие, наполнили комнату. Каждый раз, когда бёдра Хонджуна врезались в ягодицы Сонхва, по телу старшего пробегала судорога. Он вскрикивал, сжимал кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони, но Хонджун держал его запястья, не давая опереться. Беспомощность только усиливала ощущения. — Громче, — потребовал младший, вколачиваясь с особой силой. — Я хочу, чтобы все слышали, как я трахаю свою звёздочку. Сонхва не мог молчать — из горла рвались высокие, почти истеричные стоны. Он слышал себя, ему было стыдно, но он не мог остановиться. Тело жило своей жизнью: бёдра подались назад, навстречу толчкам, мышцы сжимали член Хонджуна с каждым движением. Пот стекал по спине, волосы прилипли к лицу, и каждое новое «шлёп» отдавалось в висках. — Да… да… вот так… — выдыхал он в простыни. Голос сорвался на всхлип, и слёзы снова навернулись на глаза — не от боли, от того, как много всего было внутри: стыда, наслаждения, облегчения, любви. В этот момент в стену постучали. Три глухих, раздражённых удара. Кто-то из соседнего номера явно не оценил концерта. Хонджун на секунду замер, потом усмехнулся и прошептал на ухо Сонхва: — О, у нас зрители. Что скажешь, зайчонок? Будем тише? Пак замер, уши залились краской. Сердце пропустило удар — от стыда, от страха, от возбуждения. Но внутри всё горело, и он чувствовал, как член Хонджуна пульсирует в нём, как смазка и слюна смешиваются, делая каждый толчок скользким и неприличным. Он помотал головой, сглотнул и выдохнул: — Пошли они нахуй. Хонджун тихо рассмеялся, сжал его запястья сильнее и задвигался с удвоенной энергией. Шлепки стали громче, стоны — откровеннее. Стук в стену повторился, но им было плевать. Сонхва чувствовал, как его тело сотрясается от каждого удара, как внутри всё сжимается и пульсирует в такт толчкам. — Какая же ты грязная сучка, — прошептал младший, входя особенно глубоко. — Тебе нравится, когда тебя слышно? Нравится, что кто-то дрочит сейчас на твои стоны? Сонхва всхлипнул. Стыд обжигал, но от этих слов внутри всё сжималось ещё сильнее. Он чувствовал, как низ живота напрягается, как приятная, тянущая боль растекается от простаты по всему телу. — Да, — выдохнул он, сдаваясь. — Нравится. Я хочу, чтобы все знали, чей я. Пальцы Хонджуна снова впились в его волосы на затылке, резко потянули назад, заставляя старшего выгнуть шею и запрокинуть голову. Младший наклонился к самому его лицу, почти касаясь губами уха, и прошептал хрипло, вкрадчиво: — Чей ты? Сонхва чувствовал, как каждое слово вибрирует на его коже, как член Хонджуна пульсирует внутри, замирая в ожидании ответа. Он не мог думать, не мог лгать. Только правда, только отчаяние. — Твой, капитан, — выдохнул он, и голос сорвался на всхлип. — Только твой. Прошу тебя, не останавливайся. Я очень хочу кончить. — А ты заслужил? — спросил Хонджун, не отпуская волосы, не ускоряясь. Сонхва замер. Слёзы текли по щекам, капали на простыню. Он с трудом повернул голову, насколько позволяла хватка, и посмотрел на младшего через плечо — заплаканными, умоляющими глазами, с дрожащими губами. — Я был хорошим мальчиком, — прошептал он. — Я сделал всё, что ты просил. Я терпел. Я умолял. Пожалуйста, Джуни, я не могу больше терпеть. Хонджун смотрел на него несколько долгих секунд — в этом взгляде смешались голод, нежность и что-то тёмное, собственническое. Он ухмыльнулся, отпустил волосы и вместо этого поцеловал старшего в уголок губ — мягко, почти ласково. — Можешь кончить, — сказал Ким. — Ты заслужил. И тут же задвигался быстрее — жестче, глубже, сбивая дыхание. Каждый толчок отдавался в простате, заставляя Сонхва выгибаться и сжиматься вокруг члена Хонджуна. Низ живота свело тугой, горячей судорогой, бёдра задрожали, мышцы пульсировали. — Вот так, — шептал младший, не сбавляя темпа. — Кричи, пусть все слышат. Сжимай меня. Ещё. Ещё. Сонхва уткнулся лицом в подушку и закричал — громко, отчаянно, не в силах сдерживаться. Тело выгнулось, пальцы сжались в кулаки, простыни под ним намокли от пота и смазки. Он чувствовал, как оргазм поднимается изнутри, как конвульсии проходят сквозь него, как сперма заливает живот, грудь, простыню под ним. — Да… да, Джуни… — выдохнул он, уже не понимая, что говорит. Хонджун кончил следом, вжимаясь в него до предела, с глухим стоном уткнувшись лбом в спину старшего. Горячо, глубоко, пульсируя в такт сокращениям мышц Сонхва. Они замерли. Тяжело дышали, мокрые, дрожащие. Младший первым пришёл в себя. Он разжал пальцы, отпуская запястья старшего, осторожно вышел из него. Сонхва полностью обмяк, и Хонджун лёг рядом, сразу прижимая его к себе, несмотря на то, что они оба были мокрыми от пота и им было невыносимо жарко. Он гладил старшего по спине, по влажным, спутанным волосам. — Ты как? — спросил он тихо. Сонхва не ответил — только всхлипнул. Слёзы всё ещё текли по щекам, и младший принялся сцеловывать их. Он целовал его глаза, ресницы, скулы, подбородок, каждый раз шепча: — Ты мой хороший… моя умница… моя звёздочка. Пак пытался отстраниться от стыда, но Хонджун не отпускал. Он брал его лицо в ладони, проводил большими пальцами под глазами и снова целовал — в переносицу, в уголок губ, в мокрую щёку. — Ты справился, — шептал он. — Ты выдержал. Я так горжусь тобой. Ты даже не представляешь, как я тобой восхищаюсь. Ты самый сильный, самый красивый, самый любимый. Сонхва всхлипывал, но уже тише, и сквозь слёзы на его губах начала проступать робкая улыбка. — Ты просто… говоришь это… — пробормотал он, шмыгая носом. — Говорю, потому что правда, — ответил Хонджун и поцеловал его в шею, под челюстью, снова в губы — нежно, трепетно, будто боялся сломать. Он обцеловал всё лицо старшего, лоб, веки, кончик носа, скулы, каждый сантиметр шеи. Сонхва тихонько хихикнул, когда щекотные поцелуи коснулись уха, и попытался увернуться, но Хонджун поймал его и продолжил — уже с улыбкой, но всё так же трепетно. — Я люблю тебя, — сказал младший, заглядывая в глаза. — И я никогда больше не позволю тебе чувствовать себя ненужным. Обещаю. Сонхва вытер лицо ладонью, шмыгнул в последний раз и посмотрел на Хонджуна — уже спокойно, с тёплой влагой в глазах. — Это была хорошая награда? — спросил Ким, убирая прядь волос с его лица. Пак задумался на секунду, потом усмехнулся: — Недостаточно. Ким притворно нахмурился, но в глазах плясали искры. — Что я могу ещё сделать для своей звездочки? — С тебя свежайший мой любимый клубничный торт, — сказал старший, и голос его звучал уже легко, почти игриво. — И ежедневные обнимашки. Не меньше десяти минут в день. И чтобы больше никогда меня не избегал. Хонджун рассмеялся — открыто, радостно, и притянул Сонхва к себе так крепко, будто хотел впустить его под кожу. — Всё, что угодно, — прошептал он. — Торт, обнимашки, всё, что захочешь. И избегать я больше не буду. Честно. Он наклонился и поцеловал его — мягко, часто чмокая в губы. Сонхва отвечал, улыбаясь в поцелуй, и чувствовал, как тепло разливается не внизу живота, а в груди. Хонджун отстранился, поцеловал его в кончик носа, потом снова в губы — коротко, игриво, и потёрся своим носом о нос старшего. Они лежали на смятой, мокрой простыне, сплетённые в объятиях, и за окном всё так же мерцал ночной город. Но ни одна звезда в этом городе не могла сравниться с тем, как горели глаза Хонджуна, когда он смотрел на своего Сонхва.